Калейдоскоп твоих мгновений

      С Дашей что-то происходит, и Юля чувствует себя недостойной. Или даже — слишком достойной, чересчур, превышенно, потому что вмиг изменилось много всего — а чего «всего», Юля не знает, ей не сообщается. Даша улыбается по-другому, говорит по-другому, дышит по-другому — но видно это лишь рядом с Юлей, иначе в окружении других людей она выглядит как всегда. Та же замкнутая, с пронзительным карим взором девчушка, узкие запястья, коротко обрезанные ногти. А потом, наедине, она лучится и светится — тысячью солнц; её взгляд пушистый, как утреннее одеяло, и она не просто тактильность Юли привычно терпит, а льнёт сама, то кончиками пальцев хватается, то случайно утыкается лбом.       Юля путается, теряется, у неё в висках белый шум. На прямые вопросы (и как только наглости хватает спрашивать) подруга отмахивается, смешинки в ресницах прячет, и Юля отступает, окончательно сбитая с толку. Эта Даша — не похожая на обычную себя, открытая, беспечная и уязвимая, с воздушностью в жестах и беспричинной радостью в глазах — настолько новая, что будто другой человек.       — О чём ты? — она стоит спокойно, активности не прибавилось, в незыблемом внимании к всплесках моментов вокруг. — Разве я как-то изменилась?       Юля берёт её лицо в ладони, и Даша не замирает напуганной птичкой, наоборот, подбородок устраивает удобнее, просто ждёт. Такая прелестная, что у Юли поперёк дыхания заслон поднимается; приходится через силу выговаривать:       — Нет. Это ты.       Даша улыбается — очаровательно искренне, как ребёнок, как чистейшая душа, как тот, кто видит пред собой нечто драгоценное. Мир Юли стеклянно трескается, ей хочется взвыть — вообще ничего не понятно.       Как узнать, что в голове человека, столь на тебя не похожего? Даша иногда словно с другой планеты, словно им с Юлей при рождении инструкции выдали и обеим — разные.       Это становится точкой отсчёта для новой паранойи. И без того в голове были сплошь призраки — тёмные искры на радужке, белая прядка на сатине покрывала — так теперь выкинуть из сознания сумбур не получается никак. Прежде образы, теперь мысли практически материальны, кажется, руку протянешь — заденешь краешек голубого капюшона; Юлю это грызёт. И без того всё сложно было, и без того — пристальный взор, мягкая улыбка — а ещё Серёжу надо не забывать брать за руку и принимать от него внимание, так теперь путаница превосходит упорядоченность.       Юля отставляет стаканчик с кофе, отодвигает ноутбук и, продолжительно вздыхая, проводит обеими ладонями по лицу. Не страшно ни за тональный крем, ни за тушь, ни за жидкие блестящие тени — лишь бы стряхнуть хотя бы физические чары над собой.       В кофейне мало людей, столики почти пустые. Белая кафельная стена, тёмно-синяя обивка мебели, из светлого дерева ножки и стойка. Юля в светлых джинсах, бежевом жилете свободном, как бы родители сказали — мешке с отверстиями для рук; рукава футболки белеют. Она в светлом и объёмном, ей нескончаемо холодно в последнее время. Волосы в небрежном хвосте, руки в тонких браслетах. Взгляд нет-нет да падает на один из них — тонкая серебряная линия. Подарок. Слишком драгоценный, чтобы хоть на день его снимать.       — Привети-и-ик!       На плечи обрушиваются объятия, Юля аж подскакивает на стуле, когда вокруг смыкается яркость. Янка, девочка из «Аиста», лыбится во все тридцать два, падает на свободное место, сразу под ноги бросая рюкзак — потрёпанный, весь в значках. Янка цветастая, аж глаза режет: розовая короткая стрижка, салатовый худи, джинсы сиреневые. Словно незадачливый художник опрокинул на холст смесь красок, флюид-арт в реальном мире.       — Привет, — Юля улыбается. Ей нравятся ребята из команды; они бывают вредными, бывают капризными и проблемными, то лажают в чём-то, то подставляют по ошибке, но всё равно остаются дорогими для Юли людьми. — Далеко ты забрела.       Именно эта кофейня в противоположной стороне от корпусов университета, потому Юля и пришла сюда. Не хотелось видеть знакомых, не хотелось показывать растерянность, а держать лицо долго она практически не способна — чересчур гложет.       Яна дёргает плечом:       — Я живу через дорогу.       — Неудобно, наверно… В главный корпус кататься постоянно. Ещё и на «Аистовые» дела вне учёбы.       — При желании всё будет достаточно удобным — или приемлемым, по крайней мере. — Янка улыбается. Улыбка у неё кривая, одной стороной рта, и она становится похожа на мультяшку из японской анимации, этакий задира. — Иногда даже для сложных вещей единственное что важно — это желание.       — Не хватает «ауф» в конце цитаты, — усмехается Юля. Мысли её витают далеко-далеко, там, где другой человечек — белёсый и не мёрзнущий даже в сезон дождей — приходит провести с ней время с другого конца города, просто посидеть за одним столиком.       У Янки тоже много браслетов, но если у Юли это цепочки и ободочки, то у Янки — множество нитей, фенечек, переплетёных лент. Она просто всплеск радуги; задевается внутри струна, но Юля гасит звук, не позволяя тому разгуляться.       — Плюс наши ребята — крутышки. — Янка, видимо, решает просто остаться поболтать. Юля вовсе не против, даже наоборот — неожиданный собеседник, но приятный и не вызывающий ещё больше волнений. — Они классные, правда. Прям подбирались идеальные кандидаты, ахах. Меня много раз поддерживали, когда творческое выгорание было, всё такое… Сейчас бы ещё Дашу поддержать, но пока непонятно, как, да и она недолго с нами…       — Дашу? — цепляется слух за самое знакомое. Юля недоумённо склоняет голову набок: — Поддержать её?       Янка смотрит с лёгким недоверием, точно сомневается, не заболела ли дорогая руководительница.       — Ну да. С её арт-блоком, а то совсем чахнет. С её талантом — вот признаю, у неё врождённый талант, немногим дано, а я ненавижу такое признавать — очень печальны застои.       — У неё застой?       — Э-э, ну да? Ты не заметила? Странно, Юль, ты ведь обычно первая всё замечаешь. Она раньше раз в неделю что-то выкладывала, ещё и особенное, в её стиле. А сейчас… ну, последнее, вроде, что она публиковала, это со своей поездки в столицу. А с тех пор только то, что «Аист» велел, но там будто не она снимала даже. Без её характерных вот этих моментов, которые едва уловишь. Все это замечают, но стараемся не упоминать, она, верно, и сама в курсе.       У Даши арт-блок. Она меньше и проще фотографирует, её полёт из плавного и ровного стал вихляющим, с уклоном то в одну, то в другую сторону. Для Даши — стабильной, всегда верящей в свои навыки, раз уж не в себя — это наверняка сложно, а Юля… даже не заметила. Запуталась в сетях собственных мыслей, забылась, потерялась, а Даша тем временем всё реже притрагивается к камере, теряя то, чем дорожила.       Удушающее чувство вины перехватывает горло.       — У неё что-то случилось, наверно? — вопрос звучит робко, не характерно для Юли робко: словно интересуется у Янки. А ведь Янка Даше далеко не близкий друг, вроде бы это роль Юли и всё такое.       — Не знаю, не знаю. Человек бросает творчество в двух случаях: либо когда слишком несчастен, либо когда слишком счастлив. Иначе — либо полон ненависти, либо влюблён. Может, она просто влюбилась, вот и пока нет настроения снимать. Она вроде радостная такая ходит, глазки светятся, вряд ли у неё в жизни всё плохо.       Слова доносятся как сквозь туман — дымка обступает их по краю, оставляя отчётливый смысл. Юлин взгляд застревает в текстурах; от стаканчика с кофе идёт пар, рассеивается в бело-синем воздухе.       Неужели правда?       С Янкой разговор выходит долгим — обо всём, но ни о чём важном, и остаточные впечатления крутятся вокруг двух всего секунд, двух фраз, особо жестоко впившихся в затылок Юли и мешающих делать что угодно иное, кроме как прокручивать их раз за разом. У Даши что-то с творчеством. И — либо ей плохо, либо она влюбилась.       Юлю тошнит от ужаса, оборвать себя приходится сразу, как проскакивает шаловливая горечь: неясно, что из двух хуже. А точнее, ясно, но — Юля никогда не посмеет это признать.       — Не унывай, Юльчик, — уже вставая, Янка ласково треплет лидера по плечу. — Ты тоже сама не своя последнее время. Если что-то происходит — не думаю, что ты нам в этом доверишься, но хоть знай: ты имеешь право самой со всем разобраться, а мы уж подождём. Столько времени, сколько тебе нужно. Подстрахуем в «Аисте», пока ты будешь делать свои дела.       — Спасибо, Ян. Правда.       — Не представляешь, сколько ты сделала для нас. И для «Аиста».       — Представляю, — мелькает полуулыбка.       — Нет. — На миг Янка становится очень серьёзной, какой ещё ни разу не была, качает головой. — Не представляешь.       Кофейню она покидает, а её отпечаток рассеивается не сразу. Юля прячет лицо в ладони.       Она всё упускает. Лажает во всём, в чём только можно налажать. Долгое, достаточно долгое время она была идеалом всех своих стремлений, не разочаровывала ни других, ни себя. Реальность была под строгим контролем, никаких промашек. Даже образ её — картинка с обложки журнала, это в самом журнале хаос черновиков и переделок, снаружи-то не видно. Ан нет, теперь — видно.       Она всё теряет. Невесть зачем начатые отношения с Серёжей, славным юношей, с которым самое то строить здоровые тёплые отношения, как у всех нормальных людей. Даша, самый драгоценный друг, первая за много лет ставшая настолько близкой Юлиному сердцу, открывшаяся в ответ, но всё больше отдаляющаяся последние недели. И теперь — «Аист», из любимейшего места становящийся грузом ответственности, который в нынешнем состоянии Юля едва волочит — коленки трясутся и подгибаются, шею ломит, но не скинуть, не отдохнуть. Ей никогда не было сложно. А сейчас — почти невыносимо.       Даже Янка уже предлагает ей отпуск. Не по состоянию здоровья, как при переломе руки, а по ментальной запутанности. Насколько же Юля ослабла, что с ней такое творится?       Привкус железа — губу прокусила. Чёрт. Юля слизывает выступившую каплю крови, вздрагивает, козырьком ладони ставит, прячась от помещения — даже стены будто давят. Разговор с Янкой принёс не облегчение, а только больше отчаяния. Простая сумятица превратилась в тревожность, съедающую изнутри.       Надо разобраться хотя бы с чем-то. Давай, Ставицкая, соображай, ты же всегда как-то выкручивалась. У тебя были сложные периоды, были сессии или проблемы в работе, и ничего, справлялась. Сейчас тоже справишься. Давай как всегда: расставим приоритеты.       Даша. В приоритете — Даша.       Всегда и уже очень давно.       Потом — что делать с «Аистом». Точнее, как исправиться, как поведение скорректировать, чтобы больше никого не волновать. Раньше же они Юлиных проблем не замечали, вот и сейчас не должны.       Юле приходится провести ещё день в раздумьях, только на утро она всё же пишет застенчивое: «Приветики. Как настроение?»       Ответ приходит незамедлительно: «Интересная формулировка. Это допрос?» И стикер. С каким-то дурацким смеющимся котиком, но Юля смотрит на его как на нечто особенное, улыбается от уха до уха — Даша отправила стикер! И лишь потом удар приходится будто чугуном по макушке — Даша отправила стикер… Даша, которая в переписке всегда пишет с заглавных, со всеми знаками препинания, от которой смайлика-то не добиться обычного.       Экран равнодушно мерцает в лучах просыпающегося зимнего солнца. Юля смотрит, остолбеневшая, и ей мерещится, как привычность разбивается о скалы, подобно заброшенному бурей кораблю.       Что-то точно происходить. Неспроста же меняется резко человек, ещё давеча бывший довольно ограниченным в подобных проявлениях эмоций.       «Вау, с каких пор ты стики используешь?? Ты прямо меняешься в последнее время, Дашунь. На себя не похожа))» — Юля старается придать сообщению окраску максимально позитивную, не отражая того, что в душе царит.       «Что-то не так?»       И следом прилетает: «Если тебе не нравится, не буду использовать. И не понимаю, о чём ты говоришь».       Юле хочется вернуться в прошлое и отвесить себе подзатыльник, потому что сквозь текст так и чувствуется вспышка обиды — что ещё реже у Даши просыпается, чем абсолютно хорошее настроение.       Всегда есть вариант напрямую спросить, но Юля откровенно не сумеет. Всегда решавшая недомолвки напором и честностью, сейчас она оступается, тушуется, пальцы заламывает и решает поискать другую дорогу, более безопасную, без мин, зарытых пред каждым шагом. В конце концов, Дашу не только Юля в этой стране знает. А конкретно — у Даши есть очень близкий друг.       К нему тропки и сводятся.       Кит настолько удивлён, что Юля его загоняет в курилку, что аж давится мятной конфетой:       — Какая честь! Отчего ж я понадобился вам, миледи?       — Побольше ёрничай — побольше внимания лови! — назидательно замечает Юля, подталкивая его под лопатки и кивком намекая на любопытные взгляды со стороны: по холлу корпуса проходит много людей, и некоторые из них — определённо те преподаватели, пары которых Кит бессовестно прогуливает. Намёк понят, парень быстро захлопывается в куртку и поскорее выныривает из помещения в стойкий румяный мороз.       Небо сизое — скоро будет снегопад. Внутренний двор прочерчен цепочками следов, предыдущий покров исковеркан чужими росчерками, где-то отпечатки каблуков, где-то массивных протекторов. Студенты тащат грязь в универ, универ окунает в грязь студентов — полноценный круговорот. Учёба началась спустя неделю после сессии, и освоиться ещё никто толком не успел.       — Обещают метели, — авторитетно сообщает Кит, щёлкая зажигалкой. Он высокий даже для Юли, она голову запрокидывает. Кошмар, наверно, Даша его лицо видит только когда он сидит.       — Типичный февраль. — Юля не курит, так что просто переминается с ноги на ногу, чтобы не промёрзнуть. Шапка то и дело съезжает со лба: не успела нормально причесаться дома, хотела уже в здании заплестись. — Собственно, Никита…       — Тьфу ты! Мать, не обижай, меня так даже в школе не называли!       — …окей, Кашалот. — Девушка закатывает глаза, но тут же прыскает со смеху. Кит ей нравится: он лёгкий на подъём, но в то же время прозорливый. Диалог на равных. — Есть один вопрос. И он, м-м, довольно личный, но мне очень-очень нужен от тебя ответ. Если не конкретный, то хотя бы приблизительный.       — Раз моя помощь понадобилась самой Юлии Ставицкой, разумеется, помогу чем смогу, — Кит широко улыбается, но не успевает укрыть секундное замешательство, подавленное желание вжать голову в плечи. «Тебе есть что скрывать, проныра», — щурится Юля, но продолжает как ни в чём не бывало.       — Это насчёт Даши. Да ты и сам догадался, так?       — А я надеялся, что в кои-то веки моя жалкая тушка стала вам интересна, — трагически вздыхает Кит. На вскинутые брови девушки машет руками: — Да шутка, шутка, Боже. Давай, я слушаю.       — Она…       — Она? Ясно, что не он.       — Кит! — Юля сердится, отвешивает слабый пинок коленом. Ей и так собраться сложно, ещё и Кит дурака валяет — скорее всего, знает, о чём будет спрашивать, вот и оттягивает момент. Как будто это его шкурку спасёт, нетушки. Однако задор беседы даёт ощутимый толчок, и Юля выпаливает: — Даша влюбилась?       — Чё? — Кит утыкается в неё пустым взором, как загипнотизированный телевизором пёсик.       — Через плечо, блин! — девушка протяжно выдыхает, массирует точку между бровей. Встряхивается и продолжает, уже взяв себя в руки: — Странная формулировка. Но, наверно, самая адекватная. Видишь ли, у неё что-то происходит — снимки реже выкладывает, без камеры ходит в последнее время. Я не понимаю, что с ней творится. Она даже улыбается по-другому…       И замолкает, почуяв в последней фразе жалостливую дрожь. Кит удивлён, забывает это скрыть, чуть ли не рот раскрывает. Изумление сменяется странной задумчивостью, пристальной, пробирающей, словно шансы взвешивает. Наконец, юноша пожимает плечами:       — Дарьку не знает даже она сама. Почему ты думаешь, что я в курсе?       — Потому что ты ей самый близкий человек, — фраза выходит практически со скрипом.       Кит из внимательно-задумчивого вдруг становится мягким, как плюшевое облако, почти ласково улыбается:       — Ошибаешься. Я её друган, братан и соулмейт навеки, но самый близкий человек у неё отнюдь не я. Это не передо мной она готова всё распотрошить в себе, лишь бы счастье подарить… — Уже выкуренную сигарету он тушит об угол, сбрасывает в поцарапанную временем урну. Блуждающая улыбка на его устах не рассеивается, когда Кит полувесело говорит: — Ты с ней поговори лучше, Юль. Лучше Даши тебе о ней никто ничего не скажет. Не дави, главное. — Зрачки режут осколисто: — Не причиняй ей боль.       Так, словно Юля когда-то это уже делала.       Глядя вслед его удаляющейся фигуре, Юля не знает, помог ли разговор: по сути, её только сбили со следа, заведя в точку, откуда она путь начинала. Замкнули в охотничьем кругу, намеренно и хитро.       Что-то, о чём Кит не проговорится, а Даша не начнёт речь. Что же такое они на двоих скрывают? И знает ли об этом кто-либо ещё?       Укол в сердце остаётся без внимания: Юля уже привыкла.       Серёжа зовёт увидеться практически вовремя — редкая чуткость с его стороны. Может, отвлечёт от захлестнувшего омута хоть ненадолго, да и надо бы, вообще-то, Юля встречается с ним. Они пара, пара. Пара. Девушка повторяет себе, сцепив зубы, и старается не думать лишний раз. Платье белое, с воздушными рукавами, и тонкие тёмные колготки — ничего, что снаружи холодно, это хотя бы смуту перебьёт. Внешние факторы хорошо внимание отводят от внутренних. На Юле серёжки тёмные и блестящая тёмная подвеска на шее, из светлого — только браслет неизменный, и она заплетает волосы на затылке.       Соберись, девочка. Взбодрись и блистай.       Серёжа ведёт её в бар, и он напряжён словно по струнке. Пить идут впервые вместе — наедине, а не просто с общей компанией. Юля не против — в конце концов, она не маленький ребёнок, а вполне сложившаяся женщина, и ей не помешает сейчас немного забыться. Алкоголь в том хороший соратник.       В баре полутемнота и много неоновых вывесок, атмосфера ночного мегаполиса, хотя живут они в небольшом городке севернее средней полосы. За дальним столиком раскуривают кальян, и Юля просит отсесть подальше — не нравятся резкие запахи. Серёжа удивлён, но соглашается. Видимо, полную программу устроить хотел.       — Ты какая-то сегодня… — он заминается. — Тревожная. Как в суматохе.       — Ой, да я по жизни белка в колесе! — отмахивается Юля с деланной беспечностью, хотя про себя впору сматериться: заметил таки. Как бы ни пыталась она состояние прятать, оно пробивается через все личины. Маски, образ, взращённый колоссальными усилиями, всё трескается и сквозь царапины прорастают новые цветы. Юля хочет спрятаться в ладонях, укрыться пледом с головой, чтобы никто ничего не видел. Но даже для этого она уже слишком устала.       — Расслабься, — Серёжа улыбается. — Ты можешь быть собой, когда мы вместе. Помнишь ведь?       Юле тошно. Тошно от синих бликов неона, полумрака под высокими барными стульями, светящегося силуэта собственного платья. От Серёжиной улыбки и его наивности, будто он автоматически стал ей близким и может рассчитывать на её расслабленность, словно это легко и словно она обязана. От того, какой он весь положительный, добрый, надёжный, а она как последняя сволочь не может ему даже приоткрыть чуть-чуть душу, потому что — просто не может, для Юли это невероятно так себя ломать. Это у Даши получилось. Само собой, она — человек, с которым не было больно. Со всеми не так, как с ней. А Серёжа как бы Юлин парень, партнёр на жизнь, и ей нужно быть более открытой и хотя бы проблемами делиться, но что делать, если она попросту не хочет?       Потому что ты — не тот.       И Юля — не та.       Не подходит, не подходит, не подходит. Недостаточно хороша, недостаточно полезна, недостаточно совершенна для… чего? Она любима, чего ещё желать, — или любима не так, как желает? Не тем, кем желает?       Что бы она ни делала, она никогда не станет достойна.       «Я справилась благодаря твоей поддержке», — слова тонут в алкоголе, об край бокала звенькают кубики льда. На третьем коктейле Юля думает, что жизнь её катится в пропасть. На шестом — решает, что нечего ныть, раз сама до такого довела.       Она смотрит словно сквозь стеклянную стену, обратную сторону зеркала. Вот они пьют на брудершафт, Серёжа целует, но губы у него сырые, хочется отодвинуть лицо и вытереться. Не мерзко, но не фантастика, врут романтичные книги. Тепло, но влажно; дыхание смешивается. Серёжа помогает одеться, он взирает с неутомимым восхищением, влюблённостью, что сожгла бы Вселенную, дай ей только волю; первая влюблённость пылкого юношеского сердца. Она обнимает Юлю за плечи — рука слишком широкая, тяжёлая. Мужской запах, мужское тело. Юле хочется спрятать лицо в ладонях, но той, что в реальном мире вне стекла, нет, та смеётся наигранно, накручивает на палец прядь. «Будь что будет», — показывает та Юля всем видом, пьяная болью и непониманием, обиженная на всех, как брошенный на обочине щенок; она такая жалкая.       Они едут к Серёже, она тут уже бывала — давно, правда, и не в качестве девушки. Продолжают вечер за «Нетфликсом», пивом и чипсами, почти как друзья, если бы не ошпаривающая ладонь на капроном спрятанном бедре; кажется, под его пальцами ожог останется, но Юля не находит в себе контроля выворачиваться. Они смотрят, смеются, болтают, рот ко рту — развязность. Градус понижается внутри, в комнате — повышается.       Юля путается в лабиринте собственных мыслей и не может увидеть за облаками звёзды.       Ладони горячие-горячие, под подолом юбки — край её идёт ворохом, как снежная волна, хлещет по кончикам ногтей. Пламя на губах, напор внезапный, гложущий, пытающийся выгрызть себе пространство в Юлином дрожащем сердце. Юля пряч6тся, но прятаться некуда — некуда деться, за ней стена и шершавые плакаты, а впереди, по бокам, кругом — мужчина, которому от неё что-то нужно, и она знает что.       Серёжа целует глубоко, почти жёстко, со всем рвением молодой души — жадное голодное желание, страсть обладания. Она почти электричеством меж его костяшек сквозит, прибивает Юлю к месту без права шелохнуться, Юлино сознание — нигде. Её тело дрожит, в плечах холодно, позвонки тупо протяжно ноют. Разве не это — переломный момент, момент сломаться, наконец-то рассыпаться клочьями и — отпустить?       Интересно, а Даша мечтает о таком моменте, ждёт ли его с человеком, которого любит?       Юля отвечает на поцелуи, бесформенные контакты полуоткрытыми ртами. Влажно, сырой язык у неё на дёснах — слюна смешивается.       Из Юли получился ужасный друг.       Юля лицо пытается отвернуть — ей жарко, душно, мокро на подбородке. Не становится лучше, когда Серёжа спускается ниже, поцелуями по шее, нежная светлая кожа с веточками артерий. Юля вздрагивает от каждого касания, Юля царапает покрытие дивана, воздух хватает отчаянно. К ней вплотную прижимается другое тело, пульсирует, трогает — сердце напротив колотится так быстро, что вот-вот прорвёт оболочки и Юлю ударит в грудину.       В темноте у Даши хрупкие плечи, тонкие, трогательно выпирающие ключицы.       Обжигающие ладони ложатся на Юлины ягодицы, сжимают почти грубо.       Морозом подсушенные губы и объятия эфемерные, пальчики бледные, бережно касающиеся пёстрого ремешка.       — Даш…       Круг замыкается. Взломанная дверца отпадает вместе с сейфом.       Перед глазами тает в сизом мерцании светловолосый маленький силуэт.       Что Серёжа отодвинулся, Юля понимает не сразу. Повисшая в комнате тишина — мёртвая, будто вакуум поглотил до малейшего атома всю галактику. Вселенная замолкла. Серёжа словно не дышит, сидя на коленях перед девушкой, пока до той медленно, гнетуще медленно доходит, что только что произошло.       Юля выдохнула, выстонала имя. Имя — не то, какое нужно, то, какое нельзя было.       Жар спадает до оледенения, и в накатывающей панике Юля осознает, что она только что всё испортила.