Калейдоскоп твоих мгновений

      «Я всё испортила».       Юля умывается холодной водой — по лицу растёкся и прилип жар, словно заменяющий кожу. При ожоге, говорят, ткани тела сплавляются между собой, так и у Юли сплавились многочисленные маски. Образ стойкий, образ устоявшийся, девочка-идеал. Девочка-идеал всегда получает высокие баллы (а она не ходит на учёбу уже три лня и получила нагоняй), девочка-идеал всегда поддерживает связи с другими людьми (а она отвечает на сообщения дай Бог раз в день), девочка-идеал встречается только с хорошими мальчиками (а она влюбилась в девочку).       Влюбилась в девочку. Девушку полюбила. Юлино сердце — в руках у женщины, давно и перманентно, и обратно не забрать, и не огласить, когда сама женщина о том не знает.       Она такая идиотка. Вроде бы девочка-идеал не должна чувствовать запрещённое, должна быть хорошим другом. А что Юля? А Юля отвратительна. Гомофобия как таковая ещё ладно, не было внутри да и вырасти неоткуда — дружба с Димой и Артуром тому подтверждение; но дело скорее в принятии обществом, быть той самой, кого считают изгоями процентов восемьдесят прежнего поколения, не то же самое, что о них знать. Раз влюбилась, значит, всегда в ней это влечение было — может, просто не замечала. Но даже признание своей ориентации как «не гетеро» не так мучает, как иной фактор, более весомый, более болезненный.       Юля Дашино доверие предала.       Это в высшей мере эгоистично, разве нет? Сначала втянула девушку в свою сумбурную пёструю жизнь, ввела в свой круг, отвесила мотивирующий пинок в сторону самореализации. Вроде как фигура наставника. Поддерживала, помогала, раскачивала на общение — уже роль друга. И так всё Дашино внимание на себя обратила, получила её доверие, уважение, признание — а теперь влюбилась. Не многовато ли взяла на себя? Мало того, что есть, решила полностью всё забрать?       Эгоистка. Эгоистка. Эгоистка. Думает только о себе, а ведь Даше оно всё не нужно. Даше нужно идти вперёд, Юля ей вроде опоры, оттолкнуться и взмыть ввысь, а она тут к себе прикрутить цепями пытается? Жадина. Жадина. Жадина. Желание обладать, желание прикоснуться к мерцающему инею. Забрать его себе, держать сияние в ладонях и любоваться им, быть кем-то, кем любуются так же.       Она вообще серьёзна? Юля будто подстроила всё, с самого начала к себе приучала, чтобы потом полностью забрать. Эгоистка, эгоистка. Дашу, недоверчивую одинокую Дашу, так просто было приласкать, а? Этого ты добивалась? Если сейчас во всём признаться, Даша — при всём желании — не сможет ведь отказать, Юля столько сделала, не важно, что Даша чувствует, она из своего упрямого чувства справедливости не откажет.       Боже, Боже, что она натворила.       Звонит телефон. Первые два гудка Юля просто лежит, замотанная в покрывало; бесформенная фигура в слоях тёплой материи. Лампы выключены, из окна падает и поглощается тканью белый день. Экран светится слишком ярко, радужку режет — Юля принимает вызов.       — Привет. Как ты? — Даша спрашивает ровно, но в её голосе, ставшем гораздо эмоциональнее за прошедшие месяцы, заметно острожное волнение.       — Лежу. А что? — усмехается Юля. Щека прижимается к сенсору. Спать не хочется, есть тоже, хочется только немного попить.       — «Аисты» надоели уже, — подруга явно пытается звучать смешливо. — Спрашивают меня о твоём состоянии вместо того, чтобы спрашивать Катю.       «Они все знают, что ты дороже остальных».       — И что им говоришь?       — Что ты болеешь. И чтобы тебя не трогали. Серёжа решает все вопросы… Мы с ним не особо общаемся. Но он тоже спрашивал.       Молчание. Юля не помнит, как часто встаёт сейчас: на автомате чаще всего, и то ненадолго. Делает рабочие проекты, делает учебные дела, но не хочет катастрофически показываться на людях. Катя уехала к родственникам на время, и впервые в жизни Юля — социальная бабочка — радуется одиночеству. Будто залечивает. Хотя, похоже, просто ставит боль на паузу.       — Даш… — Юля поворачивается на спину. Вздыхает и мягко продолжает: — Спрашивай уже. Я же чувствую, что ты хочешь.       — …Почему вы расстались?       «Потому что я простонала твоё имя. Потому что на грани того, чтобы отдаться ему, я хотела отдаться тебе, думала о тебе, представляла тебя. Потому что уже как минимум полгода единственный человек, с которым я хочу быть и которого хочу беречь, — ты».       — Ну… — «Я всё равно не смогу тебе в этом признаться». — Это была ошибка. То, что я согласилась. Глупо. Я просто плыла по течению, не задумываясь ни о себе, ни о его чувствах, и в итоге просто его ранила. Он не тот, кто мне нужен, но… я не хотела это признавать. Пришлось. Так что всё к лучшему.       — Всё к лучшему, — эхом повторяет Даша, словно мысли её далеко-далеко. И, может, Юле мерещится от духоты, но подруге будто за что-то га мгновение становится стыдно. Она спешит: — Ты молодец в любом случае, что не стала дальше тянуть. Ты ещё встретишь своего человека, Юль, обязательно.       «Я уже встретила, но не могу сказать. Это напугает, отвернёт, обидит. Это слишком эгоистично».       Если Даша просто нуждается в жизни в таком человеке, как Юля, — кто столько бы делал и именно так, кто бы поддерживал и тормошил… то ей вообще незачем Юлины чувства. Только обидят, что дружить толком не смогла. А признаваться ради мнимой свободы Юля не собирается.       — Спасибо, котёнок.       «Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя».       Они молчат в трубку ещё несколько минут, без капли напряжения, просто дышат и слушают дыхание друг друга. Потом Даша предлагает принести пироженку со сгущёнкой из университетской столовой. Юля улыбается и знает, что через мотки метров между ними Даша почувствует эту улыбку.       Когда-то придётся перестать прятаться. Юле стрёмно до нервной дрожи, когда она собирается на пары на следующий день; после почти недели затворничества, когда навещала только Даша, видеться с другими личностями не особо хочется. Но нужно. Давай, давай. Собирай себя по кусочкам, склеивай обратно раздробленные детальки. Это всего лишь влюблённость. Чувства, обусловленные химическими реакциями в организме. Может, это скоро пройдёт.       Подводка, тушь, помада пылятся в органайзере. Юля едва заставляет себя нанести тон, чтобы не выглядеть такой померкшей, чтобы бледность болезненную никто не разглядел. Тычет в зеркало в отражение своего носа.       — Соберись, девочка. Ты справишься. Это всего лишь чувства.       Одногруппники приветствуют её искренне радостно, преподаватели говорят, что прощают прогулы только из-за безупречной Юлиной репутации. Тоже неплохо. Юля завязывает волосы в хвост и кутается в шарф, захваченный с собой на подобие шали; её часто знобит, слабость в руках и часто кружащаяся голова. Заболела. От нервного, видимо, потому что вряд ли она долго находилась на сквозняке.       На собраниях приходится выкладываться во всю силу, чтобы никто не заметил, и вроде получается, хоть и ощущается эфемерное недоверие к Юлиной бодрости. Написание постов она скидывает на помощников, кураторами ставит ребят по очереди. Всё нормально. Ей просто нужно время.       Восстановиться. Отпустить.       Дашины глаза — горячий утренний кофе, шоколад за стеклянной витриной. У неё волосы отросли заметно, и теперь девушка собирает их в ровный хвостик, снова отбеленный, корни больше не темнеют. Она в пёстром худи — белый центр, жёлтые с сиреневым вставки — серые джинсы на коленках потёрты уже. Аккуратно застёгнут рюкзак, а его ручка обмотана дополнительно ремешком для камеры. Самого фотоаппарата нет.       Юля знает: за пролетевшую неделю Даша не взялась за объектив ни разу.       Что изменилось, Даш, что в тебе повредилось, почему ты оставила то, на что столь долго ставила свою жизнь?       Кит по-прежнему загадочно молчит, а у Юли опустились руки. В расспросах толку нет, только доверие подрывать; Юля силится улыбаться и на большее пока её не хватает. Вечный ключ её энергии словно перекрыло, засор впервые за столько времени, надо же — столько вперёд неслась и вдруг споткнулась, лицо разбив. Фантомная кровь, капающая при каждом моргании. Слова, которым позволяют утекать, и время, которое рассеивается пыльным облаком. Она бесполезна.       Даша вокруг хлопочет. Забив на всякие обязанности, иногда даже пары, она ходит вместе с Юлей: не как раньше почти хвостиком, а сама по себе, но рядом. Опорное плечо. Ласковая поддержка в маленькой привязчивой душе, которая Юлю в свою жизнь пустила. А лучше бы не пускала — целее бы была.       — У меня вовсе не разбито сердце, — посмеивается Юля однажды.       Они неспешно идут по парку вдоль колледжа; его бока в прямых солнечных лучах кажутся лососевыми, хотя в дожди обычно были светло-кирпичными. Нюансов так много, в них можно потеряться. От снега отражается день, хлещет по зрению лукаво; Даша щурится, ворохи ресниц смыкаются почти.       — Выглядит именно так, — сообщает она, прячет подбородок в шарф. Таскает всё так же с момента, когда Юля почти коснулась смерти. То время кажется далёким, как позавчерашний сон.       Всё в порядке, Юля привыкнет. Привыкнет, что её изменившееся отношение к Даше нужно хранить в тайне и себя не выдавать, чтобы не подвергать риску всё то чудесное и хрустальное, что между ними. Привыкнет, что не светит ей найти мужа и родить десять детей, как того наверняка хотело бы закостенелое общество. Привыкнет ко всему.       Просто сейчас — больно.       И очень, очень, очень хочется Дашу поцеловать.       Юля едва сдерживается, чтобы не отвесить самой себе пощёчину. Мотает головой: да ладно тебе.       — Лучше скажи… почему ты фотоаппарат даже не берёшь с собой? Всегда же носила. — Уход от одной острой темы к другой, подмена подмены. По крайней мере, это волнующий Юлю вопрос: не одна она угасает, теряя всем видимое привычное «я». Но если свою тусклость она допустить может, то Дашину не хочет. Даша — это о творчестве, самовыражении, искусстве. Даша — это о «быть собой всегда, везде, двадцать четыре часа в сутки в любой ситуации и окружении».       — Не хочется, — подруга чиркает зажигалкой. Она давно не курила, и нынешний порыв Юлю тоже беспокоит. Разумеется, она не торопится порицать, лишь наблюдает, как на ходу от Даши разлетается, быстро тая, терпкий на вкус дымок.       — А разве раньше постоянно хотелось?       — Раньше я знала, что в любой момент могу увидеть что-то… а сейчас не так. Сейчас не вижу. Пока что. — Подруга молчит, затем через болезненную искренность договаривает: — Но я очень жду возвращения.       Хватит зацикливаться на себе.       — Давай попробуем вернуть? — Юля перехватывает недоумение, поясняет: — Приноси завтра в универ. Попробуем поискать твои мгновения вместе. Может, раньше они и бросались тебе под ноги сами, но сейчас спрятались; думаю, это не страшно, просто такой период. Твоя очередь их искать.       Какао, корица, горький шоколад — взгляд напрямик, но нечитаем.       — Какое ты всё-таки чудо, — улыбается Даша, и слова её звучат прозрачно и неуловимо, как крылышки фей, так трепетно, что у Юли на секунду останавливается сердце и весь кровоток и она спотыкается. И ещё пять минут изо всех сил старается не спалиться, что покраснела до кончиков ушей.       Даше можно помочь! Хотя бы попытаться. Это хоть что-то, лучше, чем ничего. Даше важно фотографировать или иметь на то возможность, она скучает по творчеству — арт-блок нужно преодолеть. Юля всё сделает. Всё что угодно.       Всё будет хорошо.       «Неужели?» — Даша трёт переносицу. Она возвращается в общежитие, снова пытается сесть за обработку и снова понимает — ничего не ладится. Листает старые фотографии, отбрасывает занятие, открывает коллекцию лучших своих снимков. Только сейчас замечается закономерность: за последние месяцы здесь в основном Юля, Юля, Юля… Даша фотографировала её в университете и на собраниях, в кофейнях и на прогулках, Юля за барной стойкой — тонкая лямка платья чуть сползает с узкого плеча, Юля в библиотеке — выглядывает из-за книжного шкафа…       Самое красивое, что Даша видела в своей жизни.       Фотография пол дождём — Юля оглядывается; первый раз, когда Дашино сердце пропустило удар. Сейчас не поймать секунду, в которую Даша влюбилась, но если уж с чего-то отчитывать — можно было бы назвать эту. Прохладные тяжёлые капли, край зонта. Цвета сырости, улыбка прямо в Дашину робкую душу. Когда только размышляла, стоит ли довериться, только узнавала получше, чтобы точно знать, что не обманут, не ранят…       Даша захлопывает ноутбук и прячет лицо в коленках. Кристина, соседка по комнате, оглядывается на резкий звук, думает что-то сказать, но в итоге молчит, только скользнув по краю внимания лёгким сочувствием. У всех бывают трудные времена, все ведут с собой бесконечную внутреннюю борьбу. Со временем привыкаешь постоянно быть при оружии. Ничего, и Даша привыкнет.       Но фотоаппарат она на следующий день таки захватывает. Камера лежит в руках одновременно как самое родное и как нечто незнакомое; кажется, что она немного изменилась. Или изменилась Даша. Но привычка работает хорошо: пальцы сами настраивают освещённость, крутят цепкий объектив.       Юля, показавшаяся из-за угла корпуса, выглядит плохо.       Она будто не спала уже несколько ночей, и эта ночь была не лучше: круги под глазами хоть и закрашены, блеклая синева почти не проступает, всё равно веки подопухшие, кончик носа и скулы румянцем выделяются на фоне общей бледности. Юля улыбается, видя подругу, но губы у неё потресканные, что не скрыто блеском, и взгляд крапчатых глаз уставший, измотанный.       — Ты совсем разболелась, — цокает языком Даша. Конечно, вряд ли дело изначально в физическом было, но теперь и на него перекинулось. — Дома бы посидела.       — И так напрогуливала, — отмахивается подруга. Бежевая юбка колени прикрывает, и она без колготок — только в коротких носочках поверх зимней обуви, безрассудная девчонка. Футболка, укороченный жилет. Она словно с картинок «Пинтереста» выскочила — или по ним одевалась; несмотря на подобранный внешний вид, сама недособралась — волосы едва скручены в хвост, из макияжа только ресницы и блеск.       — Ты…       Выглядишь плохо? Язык не поворачивается. Даже сейчас, в расфокусированном, изнурённом состоянии Юля видится Даше самой красивой девушкой на Земле. И дело не во внешней привлекательности, палитре одежды или симметричности серёжек, просто в том, что Юля — это Юля. Она именно такая. Она прекрасна сама по себе, в каждом своём вздохе, каждой улыбке или слезинке.       — Совсем всё плохо, ха?       — Нет. Вовсе нет.       Такой путь пройден — далёкий, долгий. Бесконечный бой с одной стороны, безразличное оцепенение с другой. Может, Даше не хватало пинка, может, вдохновения жить и чувствовать, а не только смотреть. Отрочество, переломанное чужими вкраплениями, призраком застыло за спиной и отграничило от настоящего; новая стадия жизни — а Даша не знала, как её начинать. Юля буквально её подхватила. Юля силой вырвала Дашу из стеклянных коридоров, протащила в совершенно другой мир, где даже будничные российские грязь и сумерки могут быть фантастическими — главное с каким чувством ты мимо идёшь.       Юля, Юля, Юля. Яркая, замечательная, спаситель — и одновременно тот, кто нуждается в спасении. От самой себя, от своих запретов и принципов, от окружающего мира, который незаметно всё больше её подтачивал. Такая сильная и одновременно такая слабая.       Юля скачет через ступеньку, показывает Даше уголки и косые удары света, искристые очи и отражение солнца на проколах ушей. Сиреневый кончик хвоста и изящные взмахи руками. Даша следует за ней, смотрит выше уровня своих глаз; Даша не чувствует студентов вокруг и чувствует их в то же время всех; перилла по правую руку, левая сжимает тёплый фотоаппарат.       Мир меняется быстро, но не важно, если успеваешь в темп с другими. Если есть те, чей темп позволит тебе меняться тоже.       «Ничего страшного, если ты меня не любишь. Потому что моей любви к тебе мне хватит, чтобы желать эту жизнь и ценить её».       Даша улыбается, и Юля улыбается ей в ответ — каждым осколком своего разбитого зеркала, привыкшего отражать других и редко задающегося вопросом «Как я выгляжу на самом деле, каково моё лицо?»       Что ты чувствуешь, глядя в зеркало? Какое чувство видишь? Даша вот впервые за долгий, беспробудный сон видит себя счастливой. И может, всё пройденное стоило того, даже нынешняя неловкость, влюблённость, порхающая под рёбрами, того стоят. Дашу изнутри заполняет тепло, до кончиков пальцев, до кончиков волос, до кончиков бесчисленных звёзд в сердце.       Сегодня солнечно, и Юля ураганом проносится по всем местам. Корпус, исследованный ею до последнего уголочка, сейчас переполнен солнцем, оно выплёскивается за борт, стекает воздушным маслом по ступеням и цветочным горшкам со старенькими крепкими пальмами и вайям папоротников. Тени от листьев на потрёпанных биологических плакатах, развешенных в лабораторных кабинетах; Юля пальцами строит театр теней, смешит Дашу изображениями волков и птиц, крылья веером, забавное звуковое сопровождение. Гудящие предметы в физических аудиториях, нагреваемые или молчащие в ожидании аппараты, косо облепленные солнечными зайчиками, как принарядились для фотосессий.       Это всё живое, такое живое, что словно на уровне с людьми — просто в ином понимании, нежели учебники по философии трактуют. Мир вокруг дышит, живёт, чувствует, у него свой ритм и свои мгновения — миллионы, миллиарды разных мгновений. Поверхности тёплые, холодные, мягкие, шершавые, нежные, колючие; Юля берёт Дашу за руку и водит по университету, впервые, похоже, игнорируя всех, кто притормаживает приветствия ради.       В этом мире людей нет, есть только Даша и Юля. Это для них, они — для этого.       Хочется, чтобы оно никогда не заканчивалось.       — Давай передохнём, — приходится прийти в себя, потому что Юля выглядит совсем уставшей. Она радостна, но в то же время ей как будто больно; её взгляд пробирающий, она смотрит на Дашу и видит словно только её, но ей больно, больно почему-то, и счастье перемешивается с печалью в нежности её черт.       В пустой аудитории Юля по привычке усаживается на край стола. Она кутается в шарф, точно в шаль, и похожа на больного воробушка — неожиданно маленькая и хрупкая, с запавшими глазами, но бесконечной в них лаской, и Даша замирает напротив, неуверенная ни в чём.

«Я люблю тебя».

      «Ну и пусть ты об этом не узнаешь, — думает Юля, и всё становится просто и чисто. — Это не важно. Важно, что я всё равно люблю тебя и буду любить, что я буду рядом и ты рядом будешь, и я не испортила ничего. Я просто признала то, от чего слишком долго сбегала — чтобы не причинять себе боль, чтобы не причинять боль тебе, оправдывалась перед всеми и прикрывалась чем угодно, даже другим человеком, лишь бы не сдаться. Но это не важно. Я уже сдалась. Но тебе сдаться — не страшно. Всё хорошо, Даш. Я всё равно люблю тебя».       Даша медленно, как зачарованная, поднимает камеру. По ободку объектива скользит ленивый медовый луч, отражается в тёплых тонах кабинета, плещется вниз от линзы и играет радужными бликами по окнам, выходящим на бледно-сиреневое небо, уже наполняющееся закатом.       Звук затвора делит пополам время.       — Надеюсь, всё получилось, — Юля улыбается, и в её улыбке по-прежнему бесконечное счастье и бесконечная печаль. — Но даже если нет, мы попробуем ещё раз. И будем пробовать столько, сколько понадобится. Будем сражаться.       — Будем сражаться, — повторяет Даша.       Она не помнит, прощается или нет, покидая комнату, только чувствует слабый, бархатный взор Юли на своём затылке; проходит по пустующему холлу, почти у лестницы открывает галерею сделанных снимков.       Всматривается в последний.       Останавливается.       Юля улыбается, её взгляд…       Даша стоит на месте, и безграничье отступает, размытый фон приобретает очерченность высшего разрешения, рассыпается наполнение калейдоскопа; шаг, шаг — Даша разворачивается уже на бегу, корпусом, почти роняя камеру, вихрь среди постоянства — она бежит что есть сил обратно, скорее, скорее, скорее, скорее!       Юля сидит всё там же, словно веками уже ждёт, но всё равно удивляется, заметив подругу, рот открывает, собираясь сказать что-то или спросить, но звук не поспевает за действием, когда к её губам в отчаянной скорости прижимаются другие — искусанные, обветренные, с привкусом ежевики.       — Я тоже тебя люблю! — отстраняясь, выкрикивает Даша, задыхаясь, не способная кислород проглотить от паники. — Я люблю тебя, Юль, как девушку, не как друга, давно уже!       Юля смотрит ошеломлённо, вытянувшееся лицо, ресницы распахнуты, затем она вздрагивает с ног до головы.       Солнце тысячью блёсток играет на веках, зрачки расширяются и наполняются этим блеском — слезами, и Юля словно сама не может вдохнуть.       — Как ты?..       — Фото. Я же… Я только снимками общалась всегда, я по ним только людей узнавала, там… Где человек сказать не сможет, можно по фото… Я же фотограф, — Даше больно до ломки в груди, но эта боль совершенно не похожа ни на что из ранее бывшего. — Это мой дар — показывать чувства через камеру, а не словами…       Её с головой накрывает чёрный, липкий страх, потом стынущий на хребте и сдавливающий лёгкие: а если ошиблась, если этот блок отучил её читать эмоции по снимкам, что если она надумала больше, чем есть на самом деле и сейчас Юля скажет, что это не так, и вся их дружба, всё то драгоценное и священное…       — Да-аш… — голос Юли дрожит. — Я люблю тебя. И я не знаю, правильно ли это, заслужила ли я такого человека как ты, в своей жизни и рядом с собой, и того, что ты сейчас говоришь, но я… Я…       Первая слеза таки срывается, намокает краешек шали. Объятия крепкие, сильные, обе — трясутся, колотит от нервного напряжения, от страха и пережитых сомнений, Юля прижимает к себе и прячет лицо в изгибе шеи Даши, дыхания прерываются судорожно, и солнце завоёвывает всё больше пространства — прежде чем уйдёт на ночь, чтобы утром вновь вернуться.