Die giftige Gefuhle (Ядовитые чувства)

      Изуку очень страшно. Больно. Одиноко так, что хочется отчаянно выть и биться в истерике. Вокруг так темно, неприятно. Тело не двигается совсем, даже закричать не получалось. Он лишь беззвучно открывал рот, словно выброшенная на берег рыба. Чувствовал себя точно так же: лёгкие горели от вдыхаемого кислорода в этой кромешной тьме, кожу стягивало так, будто вместо неё у него чешуя, покрытая слизью, требующей много влаги. В противоположность ощущениям Изуку явственно видел пар при каждом выдохе. Вокруг холод, а он горит так, что хочется биться телом об пол, которого словно нет. Все так темно-темно, что создаётся ощущение полёта, но явственно чувствует неподвижность своего тела. Слезы бесконечным потоком обжигали щеки, оставляя зудящие красные дорожки. Изуку не знал, сколько уже находится в таком состоянии, но его бёдер коснулось что-то ледяное. Это нечто крепко схватилось за него, оставляя алые ожоги. Еще один. Их много. Очень. Они покрывают все тело, но посмотреть вниз не получается. Он лишь глядит в темноту, засасывающую на самое дно. Тени закрывают рот, проникая во внутрь, касаясь нёба, языка и глотки, вызывая рвотные позывы. Глаза непроизвольно закатываются, но и их что-то накрывает. Мидория беззвучно кричит, когда там что-то лопается и адское пламя боли будто окутывает глазные яблоки. В уши что-то проникло и пробило барабанную перепонку, вызывая нестерпимую порцию новой боли. Глух, нем, слеп, беспомощен, жалок, ничтожен. От таких мыслей хотелось реветь и смеяться. Неудержимо, до пробитого черепа биться об стенку в приступе безудержного веселья, потому что больно, потому что «сдохни, Деку», потому что… потому что… потому что… Сознание ускользает с ощущением того, как органы сгорают изнутри от прикосновений теней. Пожалуйста, убейте его. Глупого и бесполезного Деку, который даже матери сделал больно. Не оправдал ожиданий.       Картинка медленно сменилась на что-то более светлое. Тени пропали, жар исчез, только холодно так, что хочется сжаться в маленький комочек и замёрзнуть насмерть. А ещё плакать. Много и долго, чтоб прям до слепоты и не видеть Каччана, стены A.H, огромный барьер, отделяющий его от нормальной жизни, которая изначально пошла, как бы сказал Кацуки, «по пизде». С осознанием того, что он жив, пришла тупая боль вкупе с привкусом уже знакомой желчи на языке. В животе очередной ком, пульсирующий и раздражающий. Желание вырвать у себя желудок вместе с кишками невыносимо. Руки не шевелились, а мутным взглядом он выловил знакомую копну красных волос. Хоть онемение не прошло, где-то на периферии ощущал тепло на руке, перемещающееся до локтя и обратно возвращающееся на тонкие бледные пальцы. От этого становится почти больно. Сердце болезненно врезалось в грудную клетку, чуть не проломив. Убери от меня свои руки. Убери, умоляю. Не хочу. Перестань… Язык словно прирос к нёбу. Изуку промычал что-то нечленораздельное, чем привлёк внимание своей сиделки. По-другому назвать Киришиму у Мидории не получалось. Не привык он к этому. Совершенно.       — Как ты, Мидория-кун? Очень плохо? — голос слегка напуганный, по шуму было слышно, как тот засуетился.       Честно, эти вопросы казались до неприличия жалкими и неуместными, но Изуку чувствовал укол вины за то, что не может говорить, не может успокоить, не может оттолкнуть, ведь не нужно ему это сейчас. Жалко, что он не при смерти. Можно было попросить закончить его мучения, пока не стало ещё хуже. Хотя… «Это же больница. Тут точно должно быть то, что убьёт мгновенно…» — промелькнула ненавязчивая на первый взгляд мысль, но она червячком вгрызлась в мозг так, что казалась такой привычной и обыкновенной. Неожиданно для себя он прохрипел, заплетающимся языком, который захотел ожить и озвучить данную "обыкновенность": «Уб… Уб… Убе…й ме…ня». Киришима перестал суетиться и, кажется, замер, но Изуку этого не видит, потому что все та же пелена и нежелание вообще смотреть.       Неожиданно его схватили за плечи, подняли и прижали к себе. Руки безвольно повисли. Честно, Мидория ничего не чувствовал. Лишь лёгкое покалывание в зонах, к которым прикасались. Но… Вечное «но» назойливо заставило Изуку прижаться носом к чужому плечу и беззвучно заплакать. Тихо так, отчаянно. Сердце, словно птичка, бьётся об грудную клетку, и Эйджиро это ощущает и лишь сильнее прижимает.       Кто бы знал, как он переживал. Какой страх испытывал от такого тихого, почти не дышащего Изуку. Мидория вообще не шевелился после процедур и после того, как пустой желудок вывернуло наизнанку. Кожа неестественно бледная, руки, покрытые тонкой сеткой вен и шрамов, казались очень тонкими и хрупкими. Особенно сердце замирало, когда его тело холодело по какой-то причине, будто он находился на грани. Так продолжалось двое суток. За это время Киришима получил столько люлей за то, что слишком сконцентрировался на одном пациенте, что отчёт не сделан, что таблетки не закуплены, что стенды не так висят. Раздражение маленькими капельками скапливалась где-то под сердцем и заставляло сжимать руки в кулаки при виде смертельно бледного лица Изуку, пустых глаз других пациентов. Который раз Эйджиро помышлял уйти с этой работы, но почему-то оставался, находя миллион оправданий и причин. Особенно больно было смотреть на Шинсо, который каждый раз, как увидит его, спрашивает об Изуку. И каждый раз хочется спрыгнуть с крыши, чтобы не замечать котёл боли в глазах Хитоши и огромные синяки под ними. От переживаний Шинсо не находил себе места, а пальцы подрагивали в очередной попытке попить отвратительный, разбавленный чай, похожий вкусом на воду с ложкой сахара. Киришима слишком наблюдательный, чтобы не замечать таких вещей. Беседы с Иидой не помогали, а Бакуго будто с цепи сорвался. Хитоши отказался выписываться, аргументируя это тем, что к мужскому полу его все ещё влечёт не по-детски и ничего с этим не поделаешь. Глаза Кацуки тогда светились праведным гневом, их словно охватил пожар. Даже глава больницы отказался того выгонять, объясняя это рвением пациента начать новую и нормальную жизнь. Блондин знал, что это не так. Его здесь держит кое-кто, имеющий большую власть, чем думает.       Фототерапия стала наказанием для Шинсо, которой Бакуго злоупотреблял, ведь этим он не избавил его от бессонницы, а погрузил в очередную порцию кошмаров. Эйджиро вспомнил, как ему «повезло» на одной из них оказаться.

***

      Кацуки сидел в кресле и через панорамное окно возле пульта управления наблюдал за сидящим Шинсо, который в ответ презрительно ухмылялся. Эйджиро мельком оглянулся и подметил необычайную бледность Бакуго. Лихорадочный блеск алых глаз немного пугал, а ещё не сходящий с лица кровожадный оскал. Блондин наклонился к микрофону и практически прорычал:       — Скоро мы вылечим все твои недостатки.       — Да ты сам одна сплошная ошибка, — фыркнул Шинсо.       Кацуки в бешенстве, поэтому тут же нажимает необходимые кнопки и вдавливает рычаг, отвечающий за интенсивность света. Комната, где находится Хитоши, осветилась слепящим алым светом, который быстро-быстро мелькал и заставлял схватиться за горло в попытке сдержать тошноту. Это продолжалось в течение тридцати минут. Когда свет погас, Шинсо не ощутил облегчение, как от других подобных процедур. Его глазные яблоки будто стянуло плёнкой, а под веками все также мелькали различные огни — последствия фототерапии. Даже если он не закрывал глаза, эти пятна были везде. Постоянно, твою мать, мелькали и бесили. Из-за них невозможно что-либо увидеть без окраса в своеобразный горошек. Хитоши не бесился уже сильно на Бакуго, ему смешно. Только это не веселье, а отчаяние. Никто не замечает, как после того дня — Киришима ему все рассказал и еле-еле успокоил, потому что сорвать ошейник хотелось и особенно применить способность — их «любимый» доктор осунулся, сам страдает бессонницей, беспалевно стоит под дверью 208 палаты и вслушивается в оглушающую тишину за ней. Шинсо желал скинуть все на простое беспокойство за друга детства, но что-то в поведении Бакуго было присуще и ему. Это незаметно для всех, но для Хитоши — знакомо. А Кацуки ещё не осознал, что попал так же, как и он когда-то. Знаете, до сих пор не отпустило. До сих пор чувство вины вскрывает грудную клетку при каждом взгляде на шрамы, полученные во время обучения в U.A. Да, Изуку ему не раз говорил, что он идиот, потому что они в то время даже не общались сильно. А мысль, что не защитил все равно разъедала черепную коробку.       — Наразвлекался? — усмехнулся Шинсо, прекрасно зная, что Бакуго его слышит.       Голова болела и кружилась, но это стало таким привычным, что обращать особенное внимание не собирался. Ему так хочется сделать больно Кацуки за страдания Изуку, что аж скулы сводит от каждой вспышки гнева. Свет вновь закружил, замелькал, но уже белый, невыносимый. Снова тошнота, лампочки, выедающие сетчатку глаз даже сквозь веки. Шинсо не издавал и звука. Гудели приборы и стояла оглушающая тишина в течение нескольких часов. Время густеющей массой текло по стенкам песочных часов и заставляло нервничать. Кацуки ничего так и не произнёс. Кацуки затих и будто перегорел.

***

      Киришима считал эти двое суток сущим адом. Никогда в A.H не было так оглушающе пусто и тихо. Никогда он не видел блондина настолько погруженным в работу без особого фанатизма, который проявлялся в любви к экспериментам, дарившим ему болезненное удовлетворение. Бакуго это всегда объяснял тем, что нетрадиционная ориентация требует многогранного подхода, а ещё он просто обожал своим пациентам напоминать об их беспомощности, отвратительности и ненормальности, но на Изуку что-то сломалось.       — Лежи, — голос Эйджиро прозвучал неожиданно строго, когда Мидория хотел попытаться подняться, несмотря на онемение во всем теле.       Изуку мутным взглядом зацепился за очертания белого халата. Постепенно он смог сфокусироваться на чем-то одном, и карусель тихо останавливалась.       — Я х…хочу… — рука судорожно дёрнулась, — пр…прог…       — На улицу? — Киришима с тупой болью в сердце слушал этот хриплый голос.       Мидория кивнул, попытавшись улыбнуться, но получилось отвратительно. Один уголок губ отказывался подниматься, чтобы образовать нормальную улыбку. Эйджиро незаметно напрягся.       — Хорошо, — он поднялся и взял на руки пациента, и аккуратно посадил в коляску.       Изуку, словно безвольная кукла, расположился в ней. Только глаза живые, чуть радостные, а губы немного подергиваются в попытках показать свои чувства. Ему так не хотелось сидеть в палате, но он знал, что в дальнейшем будет проводить там все время. Когда привыкнет, когда надоест, когда «пойдёт на поправку». А Киришима только рад увести его, несмотря на то, что сейчас как бы ночь, комендантский час и выходить нельзя. Эйджиро всегда был слишком добрым и не мог смотреть на чужие страдания, поэтому и пошёл в психиатры. Общаться с людьми, выяснять причины тех или иных поступков, смотреть в души мог и психолог, но это не то. Он не любил представителей этой профессии: все, кого встречал, противоречили сами себе и могли с лёгкостью запудрить мозги. Киришима не мог описать то чувство, когда замечаешь на лице очертания улыбки, отсутствие синяков под глазами, судорожного бреда, но понимал, что здесь его место. Но… Сейчас, кажется, не там, где должен быть.       Он закрыл палату и тут же услышал торопливые шаги. Посмотрев в сторону звука, заметил, как к ним стремительно приближается Шинсо. Фиолетовые глаза судорожно блестели уверенностью и скрытой щенячьей радостью. «Я же закрывал его палату на ключ…» — эта мысль возникла так же неожиданно, как и исчезла, потому что Хитоши уже подрагивающими пальцами схватился за руку, покрытую сеткой шрамов, и сжал.       Изуку смотрел на него снизу, а в глазах такое понимание и вселенская грусть, что жалость скребет горло до крови и ядом обжигает сердце.       Киришима крепче схватился за ручки инвалидного кресла и неожиданно для себя произнес: «Идём на прогулку». Хитоши усмехнулся. Мидория с сожалением глядел на впалые скулы, обескровленные потрескавшиеся губы, почти чёрные синяки под глазами, тонкую сетку алых капиляров.

***

      Ночной воздух. Бескрайнее звёздное небо. Необычайно яркая полная луна. Шелест крон деревьев и такая приятная тишина. Изуку тихо вздохнул и блаженно прикрыл глаза, чувствуя непомерное спокойствие. Да, он не ощущает конечностей и контролировать тело не может, но как хочется об этом забыть.       — Как ты? — голос Шинсо очень тихий.       — Н…не в…вини себя, — Мидория слишком хорошо его знал. — Н…нормально. Ты…ы же сам ч…через это про…ходил.       — Это не одно и то же, — Хитоши тяжело выдохнул. — Я не знаю, что сказать.       — Чт…то вы хотите з…знать? — Изуку все время смотрел в небо, чувствуя себя таким крошечный и немощным.       — А ты захочешь рассказать? — спросил Киришима, катая инвалидное кресло то вперёд, то назад, а Мидория и не возмущался. В этом было что-то успокаивающее, да и тёмный комочек после кошмара постепенно исчезал.       — Да, — губы дернулись в попытке изобразить лёгкую улыбку.       — Что произошло? — так непривычно ему слышать такой убитый голос Шинсо.       Изуку тяжело выдохнул, погружаясь в собственные воспоминания.       — Я никогда…а не б…был тем, на к…кого можно равняться.

***

      — У Вашего ребёнка нет причуды, — слова, словно приговор, в тот раз прозвучали неожиданно громко.       Кажется, в этот момент и начала разваливаться моя душа. Фигурка Всемогущего казалась чем-то святым, её не хотелось пачкать своими беспричудными руками. При просмотре каждого его боя в моей груди расцветало бескрайнее восхищение, но слезы душили и терзали. Когда мама видела меня в таком состоянии, то бесконечное количество раз извинялась, а мне хотелось исчезнуть. Стыдно и больно за свою бесполезность, но, несмотря на это, я никогда не злился, когда мне напоминали об этом. Каччан был единственным, кто хоть и бесился на меня, но никогда не бросал. Он был лидером, мальчики уважали его за уверенность, дерзость и полное отсутствие чувства такта.       — Поднимайся! Какой же ты бездарный, Деку, — очередной крик за то, что просто споткнулся, в моей душе всегда оставлял обугленные закорючки фраз. Они жгли сильнее, чем факт беспричудности.       Я так радовался, когда Каччан хватал мою тетрадку и с интересом небрежно рассматривал корявые записи и пометки о героях. Часто он бросал мне её в лицо и кричал: «Глупый Деку!» Каччан никогда не позволял мне общаться с кем-либо. Если кто-либо проявлял хоть каплю заботы, он подходил ко мне и рядом всегда раздавался взрыв. Каччан использовал способность только для того, чтобы испугать меня и показать, что так нельзя.       Но это было до средней школы. К тому моменту до меня уже дошло, что со мной что-то не так. Я не так глуп. Мне было очень страшно осознать тот факт, что меня не привлекают девочки. Я относился к ним, как к данности, которая есть.       — Изуку, тебе девочка какая-нибудь нравится? — мамин вопрос всегда ставил меня в тупик. Да, мам, нравится, но это не девочка.       — Нет. Что за глупость?       Через год.       — Эх, ну, ничего. Вдруг после школы найдёшь себе близкого человека, — он ненавидит меня, мам.       После окончания школы.       — Я так рада за тебя, Изуку! Как там зовут девочку, о которой ты рассказывал? Урарака? Она тебе нравится? — глаза мамы такие печальные были, но такие спокойные, будто она готовилась к чему-то.       И вот мне уже двадцать. Мама плакала каждый вечер и снова начала извиняться без повода. Я чувствовал себя мусором, ничтожеством. Я не знал, за что говорю ей, что прощаю. Мне просто нужно было знать, что она слышит желаемое.       — Тебе… нравится кто-то? — измученная улыбка и то же смирение.       — Да, мам, — но тебе лучше не знать, кто это. Мицуки-сан тоже огорчится.       Двадцать четыре. В это время нетрадиционные ориентации вошли в список психических расстройств, которые необходимо вылечить, даже если сам «больной» этого не хочет. Уже заканчивали строительство Ассоциации помощи и начинали жёсткий отбор. Брали всех, на кого поступили жалобы или, как они это называли, «заявки». Бывало, что забирали с утра из квартиры, а само помещение опечатывали. Я не переживал на этот счёт, ведь обо мне знала только мама. А она начала выглядеть лучше и больше не опечалена. Синяки под глазами прошли и есть стала лучше. На сердце теплело от того, что мама теперь отвечает на мои улыбки так же, как всегда. Но моя тревога была не спроста, потому что Шинсо исчез. Я уж подумал, что без моего присутствия на рабочем месте явился злодей и я не успел подать сообщение Шинсо-куну, но… Никто не паниковал и не искал его. Это было звоночком, что нужно стать осторожнее. Если бы я знал, что опасность так близко…       — Мидория Изуку? — мужчина в чёрном пальто выглядел уставшим, но презрительный взгляд выдавал в нем отношение к его персоне.       — Да.       — Берите. Меня тут же схватили. Я попытался ударить схвативших, но один успел мне что-то вколоть. За секунду до того, как отключиться, я видел взгляд мамы, полный сожаления и уверенности.       — Так нужно, Изуку, — тихий шёпот звучал в ушах и повторялся до тех пор, пока я не очнулся у ворот A.H.

***

      Мидория затих и зачарованно наблюдал за тем, как небо окрашивалось в фиолетовый, пурпурный, жёлтый, оранжевый. Словно неизвестный художник капает акварелью на небо, пытаясь придать мрачной картине яркие краски. Горло немного побаливало от долгого и тяжёлого разговора. Он прерывался во время речи раз десять, потому что язык отказывался хоть какие-то слова выговаривать. Чувствительность постепенно возвращалась — кончики пальцев рук покалывало от холода и нос замёрз. Но почему-то было все равно на это всё. Тишина не нагнетала, не раздражала, а успокаивала и помогала улечься той мысли, что самый близкий человек предал тебя, хотя у него и были причины так поступить. Раньше он бы разревелся, но сейчас в нем появилось какое-то отчаянное хладнокровие, прикрытое массой солнечных улыбок.       Хитоши настолько погружен в свои мысли, что не замечал ни рассвета, ни посиневшие пальцы, но ощущение в ладони тёплой руки со шрамами дарило уютную такую нежность. В нем давно прошёл тот период горячей влюблённости, ведь он смирился ещё несколько лет назад. Киришима же понимал, что ему влетит по пятое число за такую своевольность.