Die giftige Gefuhle (Ядовитые чувства)

      Когда Киришима заходит в кабинет к Бакуго, первое, что он видит — это сгоревшие шторы, второе — дыру в деревянном столе. Обычно тёмный кабинет Кацуки теперь был светлым и смотрелся уютно. Утреннее солнце слепило глаза. Сама же причина всех перемен сидела в кресле и зло хмурила брови. Судя по синякам под потухшими алыми глазами, он провел всю ночь здесь.       — Как 1002 пациент? — глухо, с напускным безразличием спросил блондин.       — Проснулся сегодняшней ночью, паралич не прошёл и придётся немного отложить терапии, — холодно отрезал Эйджиро, будто ставя точку в лечении Изуку.       — А ты, как добрый доктор, решил ему с этим помочь? — Бакуго издал смешок и, со странным блеском осмотрев его, добавил: — Что это ты мне указываешь? Я здесь лечение назначаю, а ты лишь выполняешь. Усек?       Киришима молча кивнул, чувствуя разрастающийся пожар в душе и зуд на ладонях. Он все видел: прогулку, ненавязчивые касания Шинсо к Изуку, еле ощутимую заботу, ведь окно кабинета блондина выходило прямо на ту самую лавочку, но это не расстраивало и не пугало. Хотелось, чтобы Кацуки наблюдал и осознавал, что Мидория не для него и что ему не принадлежит. В голове мысль о влюблённости Бакуго в своего бывшего друга детства в такие моменты становилась более чёткой и раздражающей, а ещё какой-то отдалённый голос шептал, что Изуку такой не нужен. Хотя подтверждающих фактов этой теории нет.       — Ну… Что ж… Раз тебе больше ничего не нужно. Мне пора, — Киришима хотел уже выйти, но голос Кацуки не дал ему осуществить свои планы:       — 1002 пусть принимает утренние процедуры отдельно, иначе образуется столпотворение, — пробурчал блондин, что-то записывая в потрепанный ежедневник. — Не беспокойся, скоро я возьму всю опеку о нем на себя. Теперь иди.       Эйджиро вышел из кабинета побледневший и будто резко похудевший. Сердце билось в безумном темпе по мере осознания брошенной фразы. Взгляд бегал по стенам больницы в растерянности, словно Киришима сейчас маленький мальчик и ждёт, пока его отведут к родителям и скажут, что все хорошо. Губы сжались в тугую полоску, потому что чувствовал потерю контроля над причудой. Его буквально разрывало от желания запереть Кацуки в помещении из толстых слоев стали и защитить кудрявое чудо. Пальцы чуть дрожали. Ноги стали словно ватные. Твою мать, он только сейчас осознал всю серьёзность ситуации… Это же значит, что Бакуго действительно собрался сломать Мидорию? Скажите, пожалуйста, что он не прав и что это лишь его воображение сыграло злую шутку сейчас. Желание задать рвущийся наружу вопрос: «Ты меня разыгрываешь?» — горьким послевкусием осело на кончике языка. Чувство несправедливости болезненно сводило скулы. «Безумие…» — прошептал Киришима, с усердием расчесывая до кровопотеков запястье. Он пустым взглядом уставился в никуда, продолжая раздражать кожу ногтями до первых выступивших капелек крови.       Утренний звонок вернул его из тяжёлых размышлений. Нахмурившись, отдернул рукав халата, скрыв царапины, и, звеня связкой ключей, отправился выполнять свои ежедневные обязанности.       Бакуго же устало прикрыл глаза, бросил на пол ежедневник и зло вцепился пальцами в свои волосы, борясь с желанием разодрать себя на части, а ещё взорвать это заведение к ебеням. Он уже не понимал себя. Совершенно. Солнечные лучи почему-то напоминали Деку — они были такими же тёплыми и ослепляющими до боли. Кацуки пытался, честное слово, выдрать это чёрное, копошащееся в сердце, словно ленточные черви, чувство. Оно заставляло бить, издеваться, ненавидеть. В такие моменты в паху ныло и хотелось где-нибудь подрочить, потому что нельзя, нельзя, нельзя быть Изуку. Это же… Нельзя. Вот и всё. Всё просто. Эти веснушки на щеках, плечах и бёдрах — как же Бакуго любил совместные душевые в U.A, а ещё мягкие — Кацуки проверял, а потом припадал телом к украденной им футболке Деку, вдыхая его запах до белых пятен — зелёные кудряшки — это все выводило из себя, а ещё заставляло ощущать себя уязвимым и ничтожным. Как он мог стать героем, имея такую «слабость» под боком? Да и помимо этого… Ха, у героя встаёт на парня, а ещё хочет его трахать до потери пульса. Он болен, а значит не способен спасать. Бакуго до сих пор помнит расстерянный взгляд матери, когда в одно мгновение бросил все и ушёл учиться на психиатра. Доктор тихо рассмеялся от чувства, что его где-то жёстко наебали. По-любому это наказание и, судя по недавним событиям, Кацуки не хватило. Сейчас он признает, что гребаный садомазохист, потому что решает сегодня для Деку провести ещё одну процедуру. Причин весомых нет. Просто хочется, а душа ликовала от скорой встречи с этим чудом.

***

      — Давай помогу, — проговорил Киришима развязывая тесемки смирительной рубашки.       — Я же могу двигать уже руками… — Мидория смущённо опустил голову, чтобы скрыть заалевшие щеки. Не привык он к такому.       — Просто дай мне помочь, — Эйджиро тяжело выдохнул, замечая, как пациент неловким движением накрывает его ладонь, ненавязчиво останавливая. — Обещаю, дальше будешь сам.       Изуку пристально посмотрел большими почти изумрудными глазами на Киришиму, будто пытаясь понять: врет или нет? За короткие секунды Эйджиро успел помолиться всем известным ему богам, надеясь на то, что лицо не стало цвета его волос. Наконец Мидория отвернулся и наклонился вперёд, держась за коляску, чтобы дать возможность расстегнуть рубашку у поясницы. Ощутив на голой коже прикосновения горячих рук и свободу из-за соскользнувшей с тела натирающей одежды, парень ойкнул и поспешил вернуться в первоначальное положение, но рука настойчиво не исчезала и аккуратно водила по шрамам от ожогов.       — Киришима-сан? — Изуку хотел было уже обернуться, но Эйджиро не позволил, схватив за плечи.       — Я выйду, а ты попробуй полностью раздеться. Будут сложности — позовёшь, — он быстро ушёл, так и не глянув на Мидорию.       «Странно…» — парень ловким движением стянул больничные штаны, но с нижним бельём пришлось повозиться: они плотно сидели на нем, а одновременно поднимать на одной руке тело, цепляясь за неустойчивую коляску, и стягивать белье другой — не очень удобно, да и существовала вероятность болезненного падения.       Изуку осмотрелся вокруг себя и тихо бормотал: «Бортик ванны слишком далеко… Не выйдет. А если я чуть толкнусь? Получится? Вероятность падения снизится на двадцать процентов. Так. Как там на этой штуке ехать?» Парень схватился за колеса и медленно толкнул. Двигать руками все ещё тяжело, но это лучше, чем вообще не ощущать. Дыхание сбилось от двух таких движений, потому что приходилось опираться всем телом. Мышцы ослабели, и действие лекарства ещё не прошло, которое ему кололи каждое утро, пока он был без сознания. Толкнувшись коленями об бортик ванны, Изуку облегчённо вздохнул.       — А теперь… Правую ногу вперёд. Так хоть буду иметь опору в случае провала. Ага… — он ощутил холод кафельного пола и обрадовался: чувствительность возвращается: — Левую… Отлично. А теперь… Резко встаём и крепко опираемся на руку. Все просто. Просто надо удержаться. Три… Два… Один.       Мидория подорвался с коляски и чуть пошатнулся. Испугавшись, двумя дрожащими руками схватился за бортик, всем телом облакачиваясь. Перед глазами все снова закрутилось. На лбу выступила испарина.       — Киришима-са… — хотел было позвать Изуку, но тут же запнулся, вспомнив про то, что собирался попросить.       Покраснев от своей глупости, Мидория тяжело дыша стянул боксеры и с грохотом залез в ванну, больно ударившись лодыжкой и бедром. Ноги мешком упали следом, и от физической нагрузки их свело лёгкой судорогой. Киришима прибежал на шум и обречённо выдохнул, увидя покрасневшего Изуку в ванной.       — Почему не позвал? — Эйджиро, раздраженный и чуть потерянный, собирал одежду пациента с пола и складывал на коляску.       Мысленно парень корил себя за непрофессиональное поведение и позорное бегство. Киришима чуть ли не сорвался на банальные извинения, понимая, что злится не на Изуку, а на себя. Кацуки за такое его давно подорвал на месте и превратил в кучку пепла, а он даже не стал бы сопротивляться.       Мидория ничего не ответил и пожал плечами, чтобы избежать допроса. Вопрос показался глупым и неуместным. Честно, если бы не эта вынужденная беспомощность, он сам принял все водные процедуры.       — Не хочешь говорить? — взгляд Киришимы непривычно печальный. — Понимаю, но все же попробуй довериться. Это путь к выздоровлению.       — Если бы я тебе не доверял, не рассказал бы, — улыбаясь, произнёс Изуку и потянулся к руке, сжатой в кулак, чуть касаясь кончиками пальцев.       Эйджиро, чтобы скрыть смущение, занялся регулировкой воды, а затем не менее смущенный зарылся пальцами в мягкие зелёные кудряшки, чтобы вспенить универсальное мыло. Позже он заметит, что веснушки не только на щеках, но и на плечах, бёдрах, щиколотках, а за правым ухом ему особенно щекотно, и синяки быстро расцветают на теле. Ресницы у него длинные, словно девчачьи. А когда к шрамам прикасаются, Изуку дышит чуть тяжелее и вздрагивает с непривычки. От смущения не позволяет мыть ниже спины. Мышцы у него крепкие, но тело в ванной смотрится хрупко и эстетично. Киришима, честное слово, пытался не засматриваться и не трогать самую пикантную зону, на которой, к слову, тоже были гребаные веснушки, но, видит бог, он старался избегать контакта. Расслабленный и разгоряченный водными процедурами, Изуку чувствовал себя до неприличия довольным, несмотря на лёгкое головокружение и тошноту. А ещё у него отключился инстинкт самосохранения, как показалось Эйджиро, потому что...       — Добрый день, Бакуго-сан, — лёгкая улыбка и блестящие изумрудные глаза.       Киришима резко побледнел от изменившегося выражения Кацуки. О, черт… Сейчас что-то будет. Алые глаза вспыхнули ярче обычного, папка с делами пациентов прогнулась в местах сжатия, Бакуго выглядел, как хищник, готовящийся к нападению на жертву. Эйджиро уже был готов применить способность в случае чего, потому что он медленно подходил к ним. Чем ближе Кацуки, тем сильнее кричали инстинкты об опасности. Сердце непривычно заколотилось в груди в страхе за чужую жизнь, а тело напряглось, словно струна. Крепко сжав челюсть, Киришима вцепился в ручки коляски, когда блондин остановился напротив Изуку, который чуть улыбался уголками губ. Ему, казалось, уже было все равно на то, что Кацуки несколько раз чуть не убил его. Неожиданно Бакуго присел на корточки и попытался изобразить хоть какую-то улыбку, но вышло что-то похожее на оскал.       — Как Ваше самочувствие? — Киришима сильнее напрягся, что не ускользнуло от взгляда Кацуки. Скрытая усмешка в алых глазах.       — Неплохо, — прохрипел Изуку. — Вы не высыпаетесь?       Бакуго нахмурился, сильнее сжав папку в руках. Эйджиро мысленно умолял Мидорию замолчать, потому что это может выйти ему же боком. Кто знает, что на уме у доктора. Блондин не ответил и поднялся на ноги, а затем опустил руку на голову Изуку, запуская подрагивающие пальцы в чуть мокрые кудряшки.       — Это не должно Вас волновать, — незаметно Кацуки сглотнул и будничным тоном продолжил: — После обеда для Вас назначена терапия. Не опаздывайте.       Отпустив Мидорию, Бакуго прошёл мимо и закрылся к своём кабинете. Киришима судорожно выдохнул и прокручивал последнюю фразу в голове. Черт возьми, блондин никогда не добавлял в эту фразу «для Вас». Для него все пациенты всегда безлики, хотя он и запоминал их только по имени. Волнение снова заковало сердце в мёртвые тиски и не желало отпускать.       С лица Изуку же исчезла расслабленная улыбка и сменилась усмешкой. Изумрудные глаза потемнели, обретая практически малахитовый оттенок. Пустым взглядом он уставился на руки, скрытые длинными рукавами смирительной рубашки.