За любую цену

Поднимаясь по лестнице, Тэхён повторяет неуклюжесть Чимина, также спотыкаясь — не от того, что торопился поскорее уйти от компании Чонгука, а потому что, блять, стрёмно. И пусть они нормально поговорили, а Ким говорил куда увереннее, чем мог себе представить — само то нервозное чувство, которое его преследовало два дня, настигло «в самом разгаре» только сейчас. В тишине, словно отдающей эхом от стен, он слышал в ушах глухой звук собственного бьющегося сердца. Пульс бил под сто пятьдесят, а давление, кажется, повысилось. Он чувствовал, как под кожей кипела кровь, как на затылок что-то сильное давит, а зубы через раз вцеплялись в девственные нежные губы.  — Господи, да что со мной? — спросил он сам у себя, пока поднимался — и делал это крайне медленно. Ноги просто отказывались спокойно передвигать дёрганное тело. — Мы же нормально поговорили. Так какого чёрта… — слова обрываются на половине предложения, когда Чимин резко выскакивает буквально из ниоткуда. Сердце ушло в пятки, а пятка невольно соскальзывает со ступени. Падение, которое за такое короткое мгновение успел вообразить альфа не случается — Чимин вовремя подхватывает его и прижимает к себе. Крепкие руки старшего уверенно и удобно уместились на чужой талии.  — Ты чего такой пуганный?  — Потому что один дурак выскочил из-за угла и напугал меня до смерти? — на одном вдохе сказал Тэхён. — К чёрту тебя и твои шутки, Пак.  — Эй, чего сразу в крайности бросаться? — усмехается Пак. Его забавляло то, каким Тэхён казался сейчас нервным, и нет, не напуганным, как во время его очередных приступов — он казался дёрганым, что, казалось, притронешься, и по телу пройдётся ток. — Ну что, в комнату? Всё мне как раз расскажешь. Я не подслушивал!  — Ещё бы ты подслушивал, дурак. Чимин недовольно цокает, бросая лёгкое и беззаботное «сам идиот» и ведёт младшего альфу в свою комнату. На самом деле — ничего особенного, и в его комнате не было хоть одной детали, за которую можно было бы ухватиться. Небольшое помещение, в отличие от всего дома в целом, было сделано в более тёмных тонах, а мебели было по минимуму: одна двуспальная кровать, небольшой шкаф для одежды, письменный стол и мягкий под ногами ковёр. Особое внимание привлёк к себе шкаф со множеством в нём книг, Тэхён знает — исторических. Порой одержимость Чимина этим предметом казалась странной даже Киму, который в жизни для себя увидел достаточно. Не совсем радостное и весёлое.  — Дом большой, а у тебя так скромно, — он отметил про себя, что из-за темноты и мрачности, а ещё тёмного дерева от комнаты веяло старостью и действительно чем-то историческим — словно это дом известного писателя, жившего в девятнадцатом веке и пишущем про Отечественную войну.  — Я не люблю тратить деньги отца на себя, — бросил где-то за спиной Пак, взявшись за поиск папки листов. — Знаю, странно звучит, тем более — когда я закупаюсь книгами и трачу деньги на тебя. Но… Я не хочу это показывать, ясно? Потому что этим могут воспользоваться. А я не чёртов благодетель, которому ничего не стоит взять пачку денег и разбросать её по ветру. Эти деньги даже не мои, а для других мне жалко. Естественно, кроме тебя. Тэхёну больно, и с чего-то давно зарытая ненависть к себе начала снова стучаться в дверь, о себе напоминая. Ненавистно за собственную никчёмную жалость, больно за чужую доброту. И Тэхён понимает, что для Чимина не существует с кимовых уст понятия «нет», как бы он ни пытался переубедить в обратном лучшего друга. Пак будет настаивать на своём, а Тэхён не хочет лишний раз над чужими чувствами издеваться — он не имеет на это право, да и желания пока не возникало. Он по гроб жизни обязан альфе за его благородство, доброту и труд — но все эти качества он должен проявлять по отношению к своей паре, а не жалкому другу, который не способен даже самому себе помочь. «Кто он, а кто я?». Тэхён не давал себе лишних характеристик — простой, жалкий, немного умный. Конечно, не умеющий шутить. И по сравнению со светом, исходящим от старшего, его аура нещадно слепла, не давая себе шансов на ещё одно бесполезное существование. И понимание, что на чужое добро он не даёт ровным счётом ничего его душило хуже астмы. Даже не откажешь — Чимин эти слова попросту игнорировал. Что из этого хуже — непонятно. Тэхён решает воздержаться от поддержания разговора, молча садясь на мягкую кровать и вдыхая свежий запах порошка. Голые стены были одиночно увешены парой фотографий: их общая фотография с выпускного, с поступления в университет, и полноценное семейное фото. Здесь их положение, к счастью или нет, было равноценно: из семьи Ким ушёл отец, как только мать альфы лишилась возможности ходить, и он, правда, по нему не скучал, однако без помощи такого, казалось бы, близкого человека было тяжело, как минимум — материально; у Чимина развелись родители, которые жили двадцать лет вместе, и это мерзкое: «Последние три года мы буквально терпели друг друга в одном доме». Тэхёна расстраивало предательство отца и то, что будь он рядом — они бы со всем справились. Чимина раздражал факт, что его родители в самый важный период альфы друг друга не любили. Так не должно быть. Это неправильно. Но разве они вправе выбирать из таких очевидных ответов ещё один?  — Ну, что, будем начинать? — пытается разбавить нагнетающую атмосферу Тэхён. Он надеялся, что учёба немного отвлечёт и заполнит голову более важной информацией. — Доставай листы — писать мы будем много.  — А я так хотел оттянуть этот момент. Но за голову пришлось в итоге взяться, поэтому, уединившись на кровати на пару с пока что пустыми бумагами и подложенными под ними книгами, они начинают писать. Точнее — Тэхён писал и диктовал, а Чимин всеми силами пытался успеть за его словами. Сам он написать ничего не мог — потому что не понимал, ибо неинтересно. Интересно, долго ли он протянет? «Протянет, — проносится в голове у Тэхёна. — Он не может по-другому». Несмотря на тишину, что нарушалась исключительно звуком шелеста бумаги и пишущей ручки, на звук скрипящей двери никто не обратил внимания. Мужская ладонь прикрыла дверь, а на губах появилась лёгкая непринуждённая улыбка. «Он действительно похож на настоящего друга».

***

Чонгук, сколько себя помнил в здравом рассудке, и сколько он воспитывал Чимина со своей женой и без, время от времени осознавал — Чимин, несмотря на свою искренность, был скрытным и мало что говорил своим родителям о школьной жизни. И именно тогда, когда это происходит само собой — старшие классы. Новая информация, познанная на уроке, какие-то беззлобные шутки про учителей — всё это слетало тогда с чужих уст, но подросток ни разу не зарекался про своих друзей, одноклассников, хоть каких-то знакомых. «Пап, у меня появился омега». Но Чимин никогда не приводил его домой, и единственное о нём напоминание говорила только эта новость. «Я сегодня задержался, прости, прогуливался с друзьями». Но когда он это говорил — в глазах не было видно хоть какого-то от встречи восторга. «Сегодня в школе было так весело!». Или Чонгук был так слеп, или ещё какие-то факты повлияли на это — но в словах не было слышно этого веселья, о котором он так любил врать. Почему он не рассказал о Тэхёне ещё тогда — ему непонятно, и уверен, что не поймёт. Так оберегал от любого окружения, или просто забыл? Точно — не забыл, определённо — оберегал. Чонгук соврёт, если скажет, что ему как-то по-своему обидно — ничуть. Он, наоборот, искренне рад, что у его сына, который разделял с самим собой и обманом одиночество, появился тот человек, которому он может по-настоящему доверять. Чонгук не всегда может понять Чимина, но старший уверен — эту роль прекрасно выполняет Тэхён, особо не напрягаясь. Он был действительно рад, что у его родного человека нашёлся тот, ради которого он готов так напрягаться и даже пойти на враньё собственному родителю. Чонгук простил ему это. Но сам себе не мог простить то, что не оберёг собственного ребёнка от семейных проблем, которые его волновали до сих пор.

***

 — Всё, всё, всё! Хватит! — спустя долгий скулёж и нескончаемое нытьё альфа всё же не выдержал, отбрасывая от себя канцелярию вместе с исписанными кривым почерком бумагами. Его тело откинулось на кровать, вызывая у старшего стон наслаждения, а у Тэхёна — смех. — Я устал, Господи, я так устал…  — Чимин, ты что, лишился рассудка? — отсмеялся Ким, хотя его голос в данный момент звучал так серьёзно, что брошенная на ветер фраза казалась очень даже актуальной. — Не всё же сразу мы будем писать. Всего, пока что, три листа…  — Три листа! Три, понимаешь? Это полноценных шесть грёбаных страниц! Полностью заполненных! — вскрикнул он и зажал себе голову подушкой. Умереть от удушения — иронично. — Ещё и скучно до черта…  — Ты сам прекрасно знаешь, что курсовые писать и сессию сдавать — такое себе удовольствие, весельем тут и не пахнет.  — Так было хотя бы интересно, а не вот это вот всё. История костюмов — что за дерьмо, скажи мне, а?  — История костюмов, — очевидно ответил Тэхён. — Ладно, если ты устал, то прекратим. Если найдётся свободное время, то я зайду к тебе снова. У нас пока есть месяц.  — О, боже, ещё целый месяц писать эту дичь…  — Ничего, не растаешь. Тэхён, аккуратно собрав свои и чужие листы, сложил их в одну стопку и положил на стол, а сам начал приводить себя в порядок, заправляя по-новому чёрную водолазку в джинсы и затягивая на бёдрах ремень. Смотря на себя во весь шкаф зеркало, он видит, как Чимин убирает от лица подушку, смотрит на отражение и ему же улыбается, правда не понять, кому — Тэхёну или себе.  — Ты чего улыбаешься, нарцисс?  — На тебя, дурака, смотрю — счастливого.  — Хм? Чимин встаёт с кровати и по привычке запускает пятерню в волосы, подходит к Тэхёну и обнимает за талию — движение казалось таким привычным и нормальным, на своём месте, и словно чужие руки были буквально предназначены для чужого торса.  — Ты счастлив, — спокойно говорит Пак. Улыбка с его лица не желала пропадать, осветляя всё вокруг невинной радостью.  — О чём ты? Зачем ты говоришь мне это?  — Не знаю. Рожа у тебя радостная.  — Только если от твоих страданий. Они так и продолжают стоять, а Чимин смотрит с довольным лицом в отражение зеркала, на руки вокруг чужой талии, на разницу в росте. В идеальной тишине было слышно, как сердце Тэхёна отбивало бешеный ритм — как и у Чимина. Никто из них не знал, почему чувство ментального комфорта заставило засуетиться и понервничать. Мысли были до того заполнены чем-то тёплым и нереальным, что заставляло щёки на лице позорно краснеть. Младший чувствовал своей грудью, как одежда плавилась под жаром лица старшего.  — Я так люблю тебя, Тэхён, — шёпот куда-то в ключицы. — Тэхё-о-он… Младший тут же зажмурил глаза, со всем усердием подавляя в себе истерику. Чужая растроганность заставила сердце сжаться под чувствами, перекрывающими кислород, забивающимися в сосуды. Он обнимает Пака в ответ, прижимая тёмную макушку к себе ближе. Они вели себя своеобразно и не стеснялись на подобные слова, но здешний момент был особенный, который каждый пытался продлить как можно дольше.  — Тебя проводить? — тихий голос Чимина был сравним с ангельским: таким нежным, наполненным любовью с приятной хрипотцой.  — Если только до двери.  — Как скажешь. Руки исчезают с тела — резко становится холодно, несмотря на тёплую кофту и дневную духоту на улице. Руки Чимина были тёплые. Ладони Тэхёна казались огненными, которыми он топил огромный кусок льда в лице старшего альфы.  — Уже уходите, Тэхён? — из гостиной выходит отец Чимина, успевший за это время сменить одежду на что-то более домашнее — спортивные зауженные штаны и чёрную футболку. Так он выглядел ещё моложе, тем более — без очков.  — Да. Я буду иногда приходить, готовить Чимина к курсовой. Его, к сожалению, перестало это интересовать, — улыбается Тэхён, надевая кроссовки и шнуруя их.  — Так если правда неинтересно. Он быстро справляется с обувью и, попрощавшись поклоном с главой семейства, уходит, вызывая такси и дожидаясь автомобиль за территорией чужого дома.  — Он такой… Замечательный. Идеальный.  — Действительно, — случайно слетает с языка Чонгука. «Даже слишком».

***

По дороге домой Тэхён улыбается панораме по ту сторону стекла от тёплого чувства после посещения дома семьи его лучшего друга. Чонгук не отверг его, принял, понял, и они вполне осознавали, как произошло их знакомство, что, собственно, не мешало началу их нормальных отношений. В кармане у Кима лежали деньги, которые дал ему Пак за помощь по учёбе — потому что от него, как ни крути, не отвертишься, и Тэхён дал согласие, только при условии, что тот не будет переплачивать. «Три года… Мне хватит? Не буду тратить деньги на себя, главное — откладывать как можно больше… Мне должно хватить трёх лет. Мам, пожалуйста, прошу тебя, потерпи ещё немного». Дорога заняла больше времени из-за пробок, но к четырём часам вечера он уже поднимался до нужного этажа и засовывал ключ в дверную скважину. Порог встречает его запахом пряностей и чего-то мясного, и единственная мысль в голове: что у них за праздник, раз его мама решила сготовить что-то грандиозное?  — О, милый, ты уже вернулся, — женщина выезжает на коляске, улыбаясь сыну. Тот наклоняется, и женщина оставляет лёгкий поцелуй на щеке альфы. — Я думала, ты останешься у Чимина на ночь.  — Чтобы я окончательно сошёл с ума? Спасибо, нет, — смеётся он, снимая обувь. — Я только сегодня посетил его дом, познакомился с его отцом, как-то неприлично напрашиваться. Да и куда ты без меня?  — Вот уж без тебя, действительно, никуда. Проходи на кухню, пока еда горячая.  — Пока? У нас, что, какой-то незапланированный праздник? — эти мысли стали казаться ещё страннее, когда Тэхён увидел на кухне букет цветов, стоящих в хрустальной прозрачной вазе. Камелия, пионы, гладиолусы… Сначала он подумал, что мать решила сделать сама себе небольшой праздник и скрасить одиночество, но сразу откинул эти мысли, потому что попахивало чем-то болезненным, а его мать была нормальной женщиной. — Откуда цветы?  — А, сосед приходил, снизу. Ни разу не видела его. Недавно въехал, наверное.  — И всем он так цветы раздаривает? — Тэхён усмехнулся, хотя сам не понимал, что он испытывал на этот счёт: эдакий «сосед», и правда, ходил во все квартиры подряд в качестве дружелюбия, или его мама стала особенной «жертвой» таких обстоятельств? Знал ли он, что женщина — инвалид, и решил наведаться из жалости? С такими условиями он уже был готов выкинуть этот цветочный веник нахер. Его мать не больная. Его матери не нужно чужое сочувствие — оно к чёрту ей не сдалось. Его мать сильная — она со всем справится. Ей осталось только дождаться, совсем немного.  — Вот это мне без разницы, но ведь приятно, — она улыбается, немного расправляет цветы для пышности, смотря каким-то влюблённым и мечтательным взглядом на эти жалкие растения. Но красивые — бесспорно. Мгновенный страх вызвал по телу дрожь, а события семилетней давности как нельзя кстати стали настоящими. Непередаваемое чувство — то, что ситуация словно повторялась заново. Его отец тоже дарил его матери цветы. И словно это стебли, которые зачерпнули в фиолетовый и огненно оранжевый вечерний закат. Цветы, подаренные с лёгкостью, любовью, и без повода — просто так. Подаренный матери букет заставил невольно окунуться в воспоминания, которые вызывали чувства неприязни — непонятно даже, конкретно к чему. Отца тоже можно понять — он просто убежал от того, что не способен был осилить. Это его не оправдывает. Тогда и к чёрту эти воспоминания. Но букет выкидывать, и правда, жалко.

***

Перед рабочим днём необходимо было выспаться, поэтому Чонгук решается не томить и лечь пораньше. Правда, кое-кто решил не церемониться, и Чимин уснул прямо на коленях отца, а в руках его была книга с историей Древнего Китая. Который раз он её перечитывает? — Чимин, — наивно можно было полагать, что Пак вот так легко возьмёт и проснётся на зов — подготовка к сессии и чтение его знатно утомили, учитывая, что спал он в не очень удобном положении. — Чимин-а, — тормошит его Чон за плечо. — Вставай. Если хочешь спать, то иди лучше в комнату, неудобно будет.  — Да удобно, пап… — сонно бормочет Чимин. Чонгук невольно улыбается, смотря на такого милого, беззащитного, маленького и сонного сына.  — Иди, кому говорю. Шея затечёт — потом не жалуйся.  — Ты такой вредный, — Чимину всё же пришлось встать на пару с книгой, а после направиться в свою комнату. Кажется, сегодня он в кои-то веки выспится, потому что на часах было только семь, а спать хотелось до жути. — Напишу Тэхёну, как добрался, и спать лягу.  — Тебя что, так учёба утомила? — усмехнулся альфа.  — Ччень смешно, — фыркнул младший. — Ты здесь будешь или тоже пойдёшь?  — Да, думаю, посижу немного и пойду спать. Пока тут ноутбук — поработаю немного.  — Тогда спокойной ночи, пап.  — Спокойной. И Чон остаётся на пару со своим ноутбуком, за который тут же хватается и продолжает дописывать для распечатки контракт. От очков глаза уставали, а — без слипались, что клонило только сильнее в сон, поэтому, дописав до точки предложение, он откладывает технику и думает немного отдохнуть. Откидываясь на спинку дивана, спина тут же расслабилась и приятно ныла, а глаза перестали болеть, стоило их закрыть. «Полежу немного и возьмусь за работу снова». Правда, ожидаемо, что это «немного» обернулось иным — он не заметил, как тело растаяло под приятной негой, и планы пришлось немного сменить. Уснуть не понадобилось много времени — это случилось практически сразу же, стоило для удобства сложить на груди руки. В отдыхе сейчас Чонгук особенно нуждался. Правда, его голова думала немного иначе. Чонгуку редко снились сны, в крайнем случае — он их попросту не запоминал, не видел особой нужды, да и из головы вылетало всё довольно быстро. Но сегодня, видимо, особенный день — буквально во всём. Смутно в голове всплывал чужой образ, трудно было понять, какой, и отчего-то от него стало жарко, непонятно — во сне или наяву. Видение было странным и непонятным, его тела касались пылающие огнём ладони, оставляя после себя змеи пламени. Непонятное ощущение в теле казалось приятным, а сон — реальностью. Перед глазами синева, похожая на какой-то астрал в другое измерение — чувство телесной тяжести и духовной невесомости. Всё так странно, так непонятно — и хорошо при этом. Чонгука влекла эта неизвестность, и он поддается чужому таинству. С губ срывается стон и отдаётся от пространства эхом. Руки блуждали по телу, обжигали ноги, заставляя низ живота сладостно тянуть. Спина выгибается змеиной гибкостью, а огонь от чужого незнакомого тела заставлял кости плавиться, превращая их в желе. Делать не хотелось ничего совершенно — только поддаваться и наслаждаться. Чонгук притягивает к себе лицо незнакомца, пытаясь в глазах разглядеть страсть и внутренние чувства, но не находит ровным счётом ничего, кроме как безразличия. В одно мгновение всё тело напряглось так, словно его резко потянули на себя за волосы, ломая шею. Некогда казавшееся прекрасная реальность стала самым настоящим кошмарным сном. И стоило потом увидеть, как лицо начинало искажаться, приобретая знакомые черты, Чонгук раскрыл глаза. Вздохнул холодный воздух — было до черта жарко. Осознание пришло не сразу — надо было подумать и как-то понять, но вот как? Чонгук человек скептичный и никогда не придавал подобным вещам особое значение, да хоть какое вообще, но почему-то именно сейчас он задумался над этим. Потому что ему приснился Тэхён.