За любую цену

— Во время Корейской войны…  — Когда это мы перескочили с эпохи Корё до Великой Мировой? Осенний вечер всё продолжал радовать погодой. Четыре часа вечера, а солнце всё не собиралось уходить, радуя тёплыми лучами и ярким огненным небом, предвещая свой возможный уход. Лёгкая осенняя куртка без нужды лежала на лавочке, небольшой поток ветра заставил мурашки пробежаться по коже, но приятное тепло, подаренное телу, перекрывало всевозможные недовольства природы. Отчего-то ранее унылый настрой приобрёл новый, более радостный вид — то ли от хорошей погоды, то ли от гениальной идеи, так резко посетившей его голову. А умные мысли редко его посещали — этим надо было пользоваться.  — На экзамене не спрашивают много подробностей, — сказал Пак, отбивая мяч от земли ладонью. — И большую часть истории упускают.  — Не думаю, что всё так критично. Понимаешь? Мы пропустили пару тысячилетий.  — О древней истории Кореи мало, что есть достоверно известного. Я видел вариант экзамена, там такого нет. Есть, что найти в интернете, но такого нет в учебниках, — и улыбнулся. Несмотря на чужой непоколебимый вид, Юнги внимательно слушал его — и это не ушло от глаз альфы. Ну и, конечно, интерес — этого он и добивался. — Вернёмся к нашему времени. Это проще запомнить, подтверждённые факты, все дела. Ну, и в школах на историю двадцатого века в основном опираются. Лишним не будет.  — Что ты задумал?  — Давай просто начнём. Чимин делает несколько шагов назад, берёт в обе руки баскетбольный мяч и встаёт в оборонительную стойку, наблюдает за чужими движениями, будучи готовым нападать. Юнги был похож на дикого кота: осторожные движения, руки, выставленные в нападающем жесте, и этот взгляд, пристальный, внимательный, наблюдающий. Альфа улыбается, о, чёрт возьми, это так возбуждает! Чувство непознанного с годами соперничества переполняет душу, и он понимает, какого это — видеть того, кто может быть сильнее тебя, при этом ничего при себе не имея. И правда, в удовольствие — и знатно облегчает, и дико заводит. Продолжая отбивать шершавый мяч от земли, Пак начинает своё наступление, медленными шагами подходя к Юнги. Он особо и не скрывал — в спорте был так себе, да и подводящее его здоровье не позволяло, мяч только раз в руках держал просто потрогать. Потому, будучи не уверенным, случится ли приступ прямо сейчас, стоит двинуться, или чуть позже в самый неподходящий момент, немного боязно, но он смог обернуть ситуацию в его сторону — страх только сильнее накалял интерес.  — Десятое августа тысяча девятьсот сорок пятого года, — говорить и одновременно отбивать мяч от асфальта было трудно, ну или дело всё же в отсутствии у альфы умений, но он не спешил сдаваться, мотивируя себя тем, что это — испытание самого себя на прочность. Ему не привыкать, саморазрушение стало как часть того, без чего не обойтись, и ни одна проблема не решалась без собственных слёз и сломанных костей. — Советский Союз и США делят Корейский полуостров по тридцать восьмой параллели. Этой датой можно считать основание Южной Кореи как отдельное государство.  — Корея входила в состав Японии.  — Верно, — кивает Чимин, улыбаясь. Учил — видно. — Капитуляция была неизбежна, Япония пошла на риск, бросив вызов более развитой стране. По факту, у неё ничего нет? Точно.  — Но тем не менее, она смогла завоевать острова и колонии, — быстро приближаясь, Юнги выхватывает мяч и сразу же кидает в кольцо, метко попадая. — Я понял. Ты…  — Чёртов гений?  — Дурак, — и усмехается. — Гений тоже подойдёт. Чимин на это только кивает, ловко ловит мяч ладонями. Это обещает быть интересным.  — Двадцать пятое июня тысяча девятьсот пятидесятого года. Северная Корея начала войну, напав на Южную сторону. У них было преимущество — большой арсенал оружия и танков. И предлог тоже — очень даже весомый.  — Что тот перешёл границу? Идиот.  — Каждый искал повод для пропаганды своей власти, никто не хотел быть в проигрыше, — хмыкает Пак, медленно, набирая шаг, приближаясь к кольцу. Быстрее мешал двигаться стоящий перед ним Юнги, выставивший в блокировке руки. Ироничная ситуация. — Спустя три дня был захвачен Сеул, несколько близких городов и крупных портов, — и забивает в кольцо баскетбольный мяч. Резко нахлынуло чувство неизвестного восторга и ностальгии. Казалось, не так давно он обсуждал эту же самую тему в школе, агрессивно жестикулируя руками, споря с учителем, который, несмотря на свой острый ум, качеством патриотизма не выделялся — корейцем, Пак уверен, он тоже не был, и это многое объясняло. Школьное время — лучшее время. Тогда он ничего не знал, но хотел знать всё, тогда это самое «всё» казалось интересным, было, о чём поговорить с людьми. Вообще были люди, с кем он мог поговорить — вот так просто, на любую тему, и подискутировать мог, не стесняясь, ошибки воспринимал, как что-то ему неизвестное, ответы на все свои вопросы получал. Юнги даёт возможность прочувствовать это снова. Юнги вернул его на момент в то время, когда всё было настоящим и живым. «Меня тянет к нему». Как, собственно, и его к Чимину, когда тот теряется, и ему удаётся забрать мяч себе.  — Много думаешь, — слышит он у себя под ухом. И не сразу замечает, как омега бежит в противоположную сторону. — Им не удалось добиться своего. Они успели отступить, — и также забрасывает мяч в кольцо. Низкий рост играл явно не в его пользу, прыжок успехом не заканчивается — омега глухо падает на землю, ударившись небольно локтём. — Твою мать. Чёртовы лохи.  — И так на протяжении всех пяти лет, — вздыхает альфа, подходя к Юнги и протягивая руку. — Пока в пятьдесят третьем не закрепили раскол. Сильно ударился?  — Нормально, — машет рукой. — Было круто. На улице начинало темнеть. Небесный огонь потух вместе с солнцем, на смену пришла гладкая шёлковая синева с ветреным гулом, на улице царили покой и тишина. Вдалеке слышен скрип открытых окон, как шелестит где-то сзади трава, как деревья, поддаваясь ветру, танцевали под свою природы песню. Небо рассекают чёрные полосы с ещё яркими розовыми от заката прожилками, видны далёкие бледные звёзды. Холод проходит по коже, заставляет тело вздрогнуть, свести невольно колени, но разливающееся внутри тепло борется с низкими температурами, быстро их отгоняя. Чимин чувствовал себя хорошо — впервые за долгое время. С Юнги было спокойно. Снова смотрит на его лицо, изредка отводя взгляд. В глазах напротив — ни единой мысли, или Чимин не способен просчитать даже это. Юнги загадочный, закрытый и нечитаемый, как ворота с семью печатями, скрывавшими за собой тайну, и вместе с тем такой простой и очевидный, иногда смешно. Чимин мог развести его на эмоции, пусть тот их силами сдерживал. Юнги расслабленный. Юнги казался надёжным.  — То, что случилось сегодня…  — Хосок идиот, — улыбается омега, крутя на указательном пальце мяч. «Юнги сам тебе расскажет», «думаю, он тебе поможет». — И те альфы тоже идиоты, второй год докапываются. Нет, ну скажи, они действительно такие тупые?  — Ну…  — Заебали, они все, — и сплёвывает в сторону. — Думают, что у меня слишком много привилегий и вообще всё лежит у моих ног, потому что папа профессор, а мама работала в министерстве образования. Это сильно мешает мне. Плевал я, что они думают, потому что я, блять, знаю, что это не так, но они скоро доиграются и заставят меня разозлиться, — и косо смотрит на рядом сидящего альфу. — Не думай, что если я омега, то ни на что не способен.  — Я ничего не говорил.  — Я могу ударить.  — Верю. И действительно — верит.  — А Хосок?  — А Хосок идиот, — и в открытую смеётся. — Заступился за меня. Ну, знаешь, он всегда таким был… Борцом за справедливость? Глупо звучит.  — Я знаю, — и улыбается. Правда — знает. С губ слетает нервный смешок. Он до сих пор не мог поверить в столь дурацкое совпадение — тот Хосок, которому он изливал душу, лучший друг Юнги, являющийся его «подопечным». Не то, что это как-то повлияло на общение, он уверен — особой важности в этом факте нет, просто… Удивительно. Самые близкие ему люди на данный момент были знакомы. Почему-то от этого становится тепло на душе. Раньше это место занимал другой человек.  — Смешно, — усмехается альфа. — Ты и Хосок. Хосо-ок… Я с ним два года общался, представляешь? По сети. Судя по твоему лицу, — следит он за чужими эмоциями, — впервые это слышишь. Правда? Я думал, он от тебя ничего не скрывает. Наверное, это не так важно, — и тихо смеётся. Неважно, действительно.  — Он не скрывает, — спокойно отвечает Мин, сохраняя стабильное спокойствие. Новость не была для него удивительной, или как некое раскрытие тайны, оскорбившее его. Просто новость, о которой только что узнал — принимаешь это и всё. — У него есть свои, особенные причины. Хотел бы я узнать, о чём вы разговаривали всё это время, просто зная Хосока… — улыбается Юнги. Встаёт и бросает мяч в корзину — меткое попадание. — Но не буду. Терпеть не могу, когда кто-то лезет в чужие дела, и я пытаюсь не лезть. Те альфы тоже это делают, и это раздражает больше всего. Меня это не должно интересовать? Только иногда — может. Наверное, это личное. Всё окей?  — Да, — и встаёт со своего места. Время уже было позднее — сильно задержался. Но, наверное, только из-за какого-то внутреннего чувства долга, и идти домой он, честно, не сильно-то хочет. — Я пойду.  — Сегодня правда было классно.  — Повторим как-нибудь. С Юнги было хорошо.

***

На улице морозно, свежо. Осенний сентябрьский ветер, не беспокоя людей в радостное и светлое время суток, мог себе позволить уйти в разгул ночью, расслабленно выдыхая. Чонгук ёжится от потока ветра, шмыгает красным носом от холода, стоящего в ночном городе, обнимает себя одной рукой, второй — держит сотовый в руках. Руки почему-то дрожат. И не от холода, уже ставший менее им ощутимым. Если раньше он мог с гордостью говорить об уверенности в собственных словах и неизменности жизненной позиции, то сейчас не то, что о самоуверенности — вообще не о чем говорить, слов нет, как и здравых мыслей, которые, пусть и время от времени посещали его голову, он не пытался озвучить. Он блокирует телефон и нажимает кнопку разблокировки снова. Отчего-то резкое желание сменить обои на главном экране, и Чонгук усмехается — такая глупость. Хей, знакомый пейзаж, это что, тот самый парк, где они когда-то были вместе? Вместе с Тэхёном. Когда-то. Желание что-либо делать пропало. Как и отправлять сообщение, уже им напечатанное, но так и не доставленное единственному адресату. По коже пробежалась дрожь, кончики пальцев кольнуло, чуть не нажав на «отправить» — он ещё не решился. Ностальгические грустные мысли вели вражду с «не делай этого, от этого будет только больнее», и желание сказать хоть что-то то погребальным пеплом оседало, то снова зажигало в глазах былой интерес. Чонгук перечитывает сообщение, улыбается и всё никак не решается — хочется, чтобы это увидели чужие глаза, чтобы он прочёл, не обязательно даже отвечать, и вместе с тем ранее данное им обещание отталкивало от столь глупой затеи. Он обещал не напоминать о своём существовании. Он обещал забыть. И чем он думал, когда давал столь ненадёжное и им же нарушенное в момент обещание? О Тэхёне напоминало просто всё. Пейзаж парка, через который он так неудачно постоянно проходил, фотографии, стёртые с телефона, но не забытые в памяти, существование родного сына. И, наверное, не будь даже этого всего, вряд ли бы он забыл, с жалкими попытками всё сжечь — потому что такое не забывается. Сообщение достигает своего адресата, моментальный порыв удалить его к чёрту со словами «прости, я не хотел» утихал с одновременным чувством спокойствия — он сделал всё правильно. Вязкость во рту и лёгкость на душе — он не понимал ни своих чувств, ни того, получит ли он ответ, да и легче, как он успевает осознать, намного не стало, чувство это не было ново. Но это — лучше, чем навязчивые мысли, которые продолжали бы беспокоить его дальше. «Здравствуй, Тэхён, это Чонгук. Я обещал удалить твой номер телефона. Прости, я не смог. Ты во Франции? В Корее сейчас ночь. Наверное, ты только проснулся, в Париже семь часов утра. Прошло два месяца, я ничего о тебе не знаю. Надеюсь, твоя мама в порядке, и скорая операция действительно ей поможет. Вы сможете с этим справиться. Я пишу не потому, что хочу всё вернуть. Хочу, честно, просто понимаю, что это бессмысленно. Но меня так долго беспокоят мои мысли, я не выдержал и написал тебе. Прости. Я не сдержал своё обещание. Чимин редко со мной разговаривает, с Мину тоже. Кажется, он не держит на тебя обиду. Я не знаю, что с ним. Мы разговариваем нормально, по возможности, пытаемся проводить время втроём. Но я не вижу в его глазах радости. Он ошибся в своих словах, он не рад, что мы вместе. Я говорю тебе это, потому что знаю, что тебе не всё равно. Но ты далеко и не можешь помочь, от этого немного становится легче. Я постараюсь справиться, и ты пытайся. Я переживаю за тебя». «Я скучаю». Чонгук быстро вытирает предательские слёзы, резко хлынувшие из глаз. Он поджимает губы и блокирует сотовый, в попытке хоть как-то себя успокоить глубоко дышит морозным воздухом и часто моргает. Но от этого не становится легче. Сердце сжимается под давкой чувств и эмоций — и всё из-за каких-то воспоминаний, невозможных вернуть, воплотить их в новом наилучшем виде. Тяжело? Тяжело. Загибался ли Чонгук? Загибался. Втайне ото всех, пока Чимина не было дома, пока все спали — не от того, что стыдно, не от того, что нарушение жизненной позиции быть сильным казалось чем-то ему неестественным. Эти чувства — только его, и все пролитые за два месяца в подушку слёзы тоже принадлежат только ему. Слишком важно — он не хотел этим делиться. Желание быть наедине только с ним и самим собой сыграло злую шутку, без попытки на второй шанс. Приходят уведомления от входящих сообщений, Чонгук тут же реагирует и смотрит. Зачем всё это, на что он надеется?

«Здравствуйте, Мистер Чон».

«Я прочитал Ваше сообщение. Спасибо, что переживаете за маму, поддержка ей сейчас необходима. Я тоже надеюсь на лучший результат».

«Я не хочу Вам много писать. Пожалуйста, будьте рядом с Чимином, Вы нужны ему. Я тоже надеюсь, что у Вас будет всё хорошо».

«Я тоже скучаю по Вам. Пожалуйста, не пишите мне больше».

Чонгук только улыбается — ожидал этого. Чувства облегчения и контрастной ему тоски не уживались вместе в голове, он перечитывает последнее сообщение и, не выдерживая, откладывает сотовый в сторону. Холодный воздух ударил в лицо, освежая. Мысли, к сожалению, не стали от этого светлее и тем более — не перестали его как-то беспокоить. Он понимал, что ему не станет от этого легче. Тэхёну тоже. Но он не мог по-другому, расслабил хватку, прогнулся, не выдержал, сдался. Хорошо… Хорошо, было бы всё так — взял, написал, поговорил, и все довольны, и все, мать твою, счастливы. Всё требует своих жертв. Так ли это — пожертвовать любимым ради спокойной жизни? Чонгук не понимает. Должного умиротворения нет, жизни — тоже, счастье — на нуле. И даже Чимин — Чимин-и, его сыночек, его солнышко, смысл всей его грёбаной жизни начинал отдаляться. Обеспеченные для полноценной детской радости условия не помогли, Чонгук и не сомневался — бесполезно, задумайся он об этом намного, намного раньше. Чонгук тоскует по Тэхёну, Мину по Минхо, Чимин пропадал, фальшиво улыбался прямо в лицо. Хватается за сердце — щемит, болит, воет. Не хватало только окончательно сойти с ума, чувствовал, что был близок к этому состоянию. Чувства пожирали изнутри, смещали важные мысли о работе и своём же самочувствии на второй незначительный план. Ладони вцепляются в волосы, оттягивая их, и желание выдернуть их с корнями было наравне с порывом спрыгнуть со второго этажа в попытке отрезвить собственный разум. Это плата за то, что он влюбился? В лучшего друга своего сына. Как комедия какая-то. Не смешная, к сожалению. И актёры тоже — дешёвая планка. Чонгук не сразу реагирует на копошение сзади, не сразу замечает присутствие рядом бывшей жены. Предложенную ею же сигарету тоже берёт спустя какое-то время.  — Не волнуйся, он крепко спит, я заходила к нему, — сразу отвечает на его неозвученный вопрос Мину, прикуривая и протягивая Чону зажигалку. — Ты нервничаешь. Не поможет, жаль, да?  — Да, жаль. Оба поднимают взгляд на небо, разбавляя черноту клубами дыма, курят и молчат. Каждый думает о своём, но их мысли сводятся к одному — и они оба, как никто другой, это понимают.  — Ты так переживаешь, — слышится голос женщины рядом. — Так волнуешься. Мне больно на тебя смотреть.  — А мне просто… Больно, — и тяжело выдыхает.  — Так скучаешь по нему?  — Очень. И снова отводит в сторону взгляд, слыша тихое женское «понимаю». Чонгук знает. Правда — никто, как именно она, способна понять его, и на чужие всплески эмоций никак не реагирует, принимает это спокойно и только вздыхает от ностальгического чувства, снова преследующего её. Кто, как не она знает, каково это — любить кого-то, тосковать, скучать безумно, когда обстоятельства не позволяют и возможности для встречи нет. Расстояние — это не повод грустить. Придаёт силы, укрепляет связь, формирует волю. Она знает — знает и он. Присутствие Тэхёна где-то рядом ничего бы не изменило, он лишь нашёл подходящий повод, чтобы исчезнуть во избежание боли, оба понимали — ощущали бы каждый раз, как видели друг друга, без шанса подойти, поговорить. «Он сделал всё правильно».  — Когда Минхо возвращается? — немного взволнованно спрашивает Чонгук у бывшей жены, поворачиваясь к ней лицом. Она понимает его. Понимает, как никто другой. Понимает, как человек, прошедший через эту ситуацию раз и проходящий её снова.  — Через полгода, — выдыхает она вместе с табачным дымом. — Устроится, обзаведётся связями, найдёт хорошее рабочее место. Сказал, как всё уладит, то приедет за мной.  — Жди его. Потерпи немного. Время пройдёт быстро, вот увидишь.  — Не уверена, — хрипло смеётся она. — Уже тоска жрёт. «Понимаю». Чонгук не успевает задуматься вновь, как Мину выбрасывает недокуренную сигарету из чужих рук и обнимает его, успокаивающе поглаживая по спине. Чон прижался к ней сильнее — так ему было нужно.  — Не держи всё в себе, Чонгук, — шепчет она ему в грудь. — Ты можешь доверять мне. Пожалуйста, не притворяйся. И он, утыкаясь женщине в плечо, всё же пускает ранее сдерживаемые слёзы, не сдерживая глубокие всхлипы. Жаль, что и от этого легче не стало.

***

Утро ожидаемо не встречало жителей Сеула хорошей погодой. Солнце было скрыто за серыми густыми облаками без возможности взглянуть на кипящую жизнь. Мокрый асфальт и глубокие от неровной поверхности лужи напоминали о ночном дожде, не давшем уснуть мирным горожанам, и напоминающем о новом скором появлении природной стихии. Чимин просыпается после недолгого сна от холода, до него не сразу доходит, что дело в открытом нараспашку окне, и задаётся вопросом: какого чёрта он его открыл? Не сразу до него доходит, что на улице уже октябрь, а сегодня — тринадцатое число. «Мм, вау, мне двадцать три». Мысли, также ожидаемо, не были восторженными. Наверное, ему никогда не понять тех людей, так с нетерпением ждущих сего торжества. Радоваться подаркам, конечно, дело простое, но вот уже меньше, чем через год тебе тридцать — и думать начинаешь по-другому. А Чимин и подаркам перестал радоваться лет с восемнадцати, принимая это, как нечто должное — к хорошему быстро привыкаешь, и вряд ли найдётся именно то, что может его несказанно удивить. Ну, кроме автомобиля, подаренного отцом месяцев пять назад — ну потому что очень, очень давно его хотел, просить было стыдно, а сам подарок был не менее приятным, несмотря на то, что он хотел собственную машину ещё тогда, когда сдал на права. Он ни на что не жалуется, ну, разве что, кроме настроения, с самого начала дня которое было ниже плинтуса. Дерьмовый праздник. И день тоже дерьмовый. Погода несильно отстаёт от этого дня по состоянию.

«С Днём Рождения, Чимин».

Хосок и Юнги — единственные на данный момент люди, действительно способные вывести его из состояния лёгкой хандры. Первый так вообще эту роль выполнял на протяжении двух лет, а с уходом из его жизни Тэхёна всё перенял на себя. Вряд ли Мин знал о столь «важном» событии, а если и узнал, то хорошо, что не написал — легче от этого не станет. Но он бы обрадовался — точно. «Ты запомнил. Спасибо тебе».

«Потому что ты постоянно мне говорил об этом, вынужденная мера».

«Что планируешь делать?».

«Ничего. С родителями, наверное, схожу куда-нибудь. Они сейчас на работе».

«Ты не рад».

«А чего радоваться? Ну, праздник, как праздник».

«Раньше ты был другим».

Действительно — другим. Он и без чужих слов это понимает, задумываясь вновь и вновь, и словно избегает каких-либо попыток что-то с этим сделать. Он помнит, каким он был раньше. За окном — постоянный солнечный свет, настроение — на высоте, в душе — постоянный покой. И жизнь тогда казалась интересной, и всё вокруг расцветало яркими бутонами, и вообще всё было хорошо. До своего переломного момента. Наивно думал, что дальше будет лучше — так, как прежде, всё начнётся с чистого листа, а первые строчки страницы новой книги-жизни начнутся с чувства восторга и восхищения. Но он забыл, что в самых лучших годах его короткой жизни присутствовал один человек — он и сделал их самыми лучшими. Дело было действительно в этом?

«Ты не рад, что пойдёшь с родителями, которых так яростно пытался воссоединить».

«Как был эгоистом, так им и остался».

«Не смей отрицать этого, твои же слова».

«Ну что, ты счастлив? Твои родители вместе, вон, как сюсюкаются с тобой, чтобы их малыш был всем доволен».

«Ты идиот, Пак. Ты буквально вынудил своего лучшего друга покинуть страну, заставил родителей жить под одной крышей, чтобы твоей заднице сиделось хорошо. Но ты недоволен даже этим».

«Твои родители страдают. Хоть раз интересовался, как твой отец себя чувствует? Ночью не прислушивался, может, он воет в подушку от отчаяния? Не интересно, как Тэхён? Может, он разбился на самолёте и его давно нет?».

«Не говори так».

«Я буду так говорить, а ты будешь это слушать. Потому что это ты виноват».

Не выдерживая, Чимин откидывает телефон в сторону, зарываясь ладонями в волосы. Жалкий скулёж слетает с уст, растворяясь в тишине. Знал он, чёрт возьми, что виноват, но почему осознание пришло к нему так поздно — не понимает. Сил терпеть просто нет. Нет и того родного комфортного чувства от родителей, совместимости которых он так добивался. Спокойная жизнь — пошла она к чёрту. Сердце быстро забилось, спёрло дыхательные пути. Он хватается за баллончик и вдыхает лекарство — но от этого не становится легче. В голову как назло лезет образ Тэхёна — такого светлого, такого заботливого, такого с ним открытого… Щемящее сердце от не к месту переживаний заставило тело болеть, а душу — рыдать. Та сцена с отцом, долгое время его не покидающая казалась сейчас такой незначительной и глупой, и, казалось бы, взять себя в руки, сказать грёбаное «простите меня» — это же так, блять, просто. Он боится что-то менять. «Я не могу ничего изменить». Мысли порой бывают обманчивы. Ближе к вечеру, когда родители вернулись с работы с гордо поднятым букетом цветов и громкими поздравлениями со стороны мамы, скромными со стороны отца — за всё время так ничего и не изменилось. Чимину ничего не остаётся, кроме как улыбнуться, выдавить из себя хоть немного искренней радости да пойти в ресторан, потому что «милый, я слишком устала, не хочу, чтобы ты отравился». А он думает, что уж лучше бы отравился, чем пропускать через себя всё то, что сейчас происходит вокруг него и как это влияет на внутренний альфы мир. Ничего не происходит — всё так, как было всегда, так, как правильно, так, как он жил, он этим питался и продолжал давиться до сих пор. Но это — только кажется, и Чимин всё чувствует. Лодка отчаливает от берегов отчаяния в никуда, он просто плывёт по течению в пропасть, в бесконечную черноту, в которой он, казалось, и так давно погряз, не пытаясь что-то с этим сделать. Смирился или сдался. Тогда какого чёрта его сейчас это так беспокоит? Аппетита не было, как и общего настроения, он водит по тарелке деревянными палочками, откладывая их и снова беря в руки. От вида еды начинает тошнить, ну или от всей самой ситуации, так на него давящей. Он не мог поднять глаз — смотреть на родителей было почему-то стыдно. Слова Хосока и Юнги не вылезали из головы, болезненно внутри давя, как какая-то страшная болезнь. Он раз вздыхает и принимает в себя стопку соджу — и хорошо, что он не видит, как отец с матерью на него смотрят.  — Чимин, — зовёт его женщина, касаясь руки в обеспокоенном жесте. — Ты ничего не съел, не пил бы лучше. Тебе плохо?  — Да… Не очень хорошо, — выдыхает альфа.  — Выглядишь здоровым… У тебя нет настроения? Ты не рад?  — Мам, — и опускает вниз голову. — Прости. Не очень весело, да.  — Ах, Чимин-а, ты должен радоваться! Мне в следующем году сорок четыре, это мне должно быть грустно! — и смеётся. Чимин давит из себя улыбку — но ему совсем было несмешно. Грустно — потому, что в свои полные двадцать три ему всё надоело и жизнь особо не мотивировала двигаться дальше, развиваться духовно. Развивался, только в обратную сторону. Чувство вины пожирает его изнутри. Он кусает губу, искоса смотря на отца и снова опуская позорно взгляд. «Твои родители страдают». Рюмка алкоголя снова жжёт горло, попытка опьянить ненадолго разум в цели забыть все проблемы и раздумья успехом, к сожалению, не увенчалась. Такое нужное сейчас «лекарство» противно на вкус, противно и от самого себя — потому что он дал этим мыслям его беспокоить. И он бы, наверное, продолжал себя тешить далеко не утешительными мыслями дальше, если бы не сообщение, вибрация от уведомления которого почувствовалась через карман штанов. Он проверяет — номер незнакомый.

«Привет».

«Хосок сказал, что у тебя День Рождения. Ну, с праздником, типо».

«Юнги?».

«У меня есть подарок для тебя. Если планируешь завтра прийти, то он ждёт тебя».

«Спасибо. Мне приятно». Улыбка впервые за вечер появляется на его лице. «Ты дома? Я могу забрать его сейчас?».

«Ты разве не пьёшь в какой-нибудь подворотне со своими друзьями? Ну или более скромно, с родителями?».

«У меня нет друзей». «И родителей тоже», — пронеслось сразу в голове, но он мотнул отрицательно головой, отгоняя столь глупые от себя мысли.

«Ну, приходи».

Это для Чимина — как грёбаное спасение, за прозрачность которого он цеплялся весь вечер. Ему ничего не мешало просто уйти, чего он так на тот момент желал, но последние остатки совести заставляли сидеть с прямой спиной и молчать — не его ли это личные проблемы, в конце-концов, которые он не должен был выносить из собственного храма? Храм — тюрьма. За это долгое время он впервые задумывается над этим серьёзно, всё отрицал, принимал безмолвно и не противился — а стоило хотя бы начать. Он снова смотрит на Чонгука, ловит его обеспокоенный взгляд и тут же опускает голову, с хрипотой в голове выдыхая. Сейчас — первый за долгое пройденное время раз, когда он вспоминает так подробно события того рокового дня. И ему не противно, за исключением — от самого себя. От того, что поддался эмоциям снова, и что жалеет об этом в самый неподходящий момент. У родителей нет сына. Как минимум, он думает, они не заслужили вешать столь значимое клеймо на такого ублюдка, как он — ублюдка, который готов сейчас сбежать. Сбежать от им же созданных проблем и самого себя.  — Я пойду, — тихо говорит он своим родителем. Чонгук тут же хватает его за руку, тихо шепча «куда?» с надеждой в голосе. Чимин аккуратно высвобождает конечность из хватки, не смея взглянуть на отца — просто не может. Не может выдержать чужого слёзного взгляда, направленного точно на него. — Простите, — и позорно убегает.  — Всё хорошо, Чонгук, всё в порядке, — тут же обнимает его бывшая жена, прижимая слегка подрагивающими ладонями к груди. Он чувствует — сердце бьётся, как не в себя, тяжёлые вздохи слышны сверху. — Пожалуйста, давай подождём, просто подождём. Подожди, пока он влюбится сам. И Чонгук готов ждать — только если это действительно сделает его сына счастливым. Готов ждать — только если тогда Чимин сможет его простить.