За любую цену

По ходу долгих раздумий Тэхён думал, возвращаться вот так резко в свою родную страну — плохая идея. Как минимум, из-за абсурдности. Естественно, причина его прибытия в Корею не заключается в не столь значимом, но важном дне, иначе его приезд вовсе не имеет никакого смысла. По факту, просто хочет связаться с тем самым соседом, который неровно дышит по отношению к его матери, и с которым по прошествии шести месяцев он не мог связаться из-за больной матери и своих личных дел, а этих дел было так много, что даже родная мать не была делом первоначальной важности. А удачный день тридцатого декабря как предлог, мать вопросов не задавала, а праздник, опять же, не очень важный самому Тэхёну, пусть и имеет к нему самое прямое отношение, стал простой поблажкой и небольшим отдыхом. Да и, признаться честно, скучал он по этому месту, даже не пытается скрыть, пусть не легкомыслие привело его сюда. Но сейчас, тридцатого декабря, вот так идя по улице и наблюдая за родными лицами, знакомыми зданиями и погодой, значительно отличающейся от европейской страны, ностальгия невольно кружит голову и заставляет вздыхать и глупо улыбаться, а морозный воздух щекочет нос и колит щёки. В Сеуле сейчас минус пятнадцать. В Париже, когда он был в аэропорту, было минус пять. Эта разница ощущается и телом, и сердцем. Это место совсем не похоже на то, которое он последние полгода называет «домом». Что ему ближе — он не знает, бесцельно прогуливаясь по заснеженным дорогам и рассматривая идущих на него людей. Сейчас всё кажется каким-то особенно привлекательным. Тэхён всё списывает на хорошее настроение. Прогуливаясь вот так по родным улицам, он всё также думает, как этот город совсем не похож на ставшим за последние полгода родным Париж. Такие странные непонятные люди — и разговоры, и манера речи были другими, и всё то поведение на публике казалось ему изначально чуждым, и дело было далеко не в незнакомом и не родном языке, который, впрочем, не был для Тэхёна незнакомым. Он был готов к чему-то подобному, к каким-то непонятным для себя открытиям и свершениям прежних взглядов, но ничего этого не было, кроме наивного, но не менее осмысленного удивления — люди его восхищали. В каком-то слишком раннем возрасте интересуясь культурой чужой страны, да и в последующем не отходя от своей любви к столь прекрасной стране, являющейся, в его представлении, воплощением эстетики, он был готов к чему-то подобному, как бы заранее зная словно природную эмоциональность чужого народа, но вот так выходить из тени в свет было делом непривычным и, честно, пугающим. Но выбора не было, бежать некуда — он и так прибыл туда, находясь в бегах, как какой-то посредственный неуклюжий преступник, и понимал, понимает и сейчас, что всё равно пришлось бы бежать, пусть и при других, менее драматичных обстоятельствах. А сейчас он вот так, почти сломя голову, — «почти» только потому, что отчасти планировал свой приезд, — он возвращается обратно, в место, от которого дурно пахло воспоминаниями и прошлым. Он всё ещё считает свой приезд сюда абсурдным. Прогулка заняла больше времени, чем он рассчитывал, как-то даже не распланировав весь день — небо было чёрное и звёздное; на часах — около десяти вечера. Он, вообще-то, планировал сначала взяться за дело и только потом, как бы на прощание, пройтись по родным улицам снова — вряд ли бы он смог уехать так быстро, но сегодняшний день прошёл как-то совсем мимо него, он даже не заметил, как стемнело. Оглядываясь, он натыкается взглядом на знакомое место — кафе у набережной, которое когда-то принимало у себя двух уставших студентов, и он заходит внутрь, чтобы согреть себя большим стаканом сладкого кофе и пойти назад, в свою старую квартиру. Давно покрывшаяся пылью мебель, непроглядная темнота и холод — именно так готова встретить квартира своего самоназванного хозяина. Он не посещал это место с того самого момента, как покинул страну. В мыслях, конечно, таится мысль, что сосед в стороне не остался и услужливо навещал опустевшее место, приводя каждый раз в порядок — и на это, честно, вне своей скромности хочется надеяться, так как не хочет увидеть своё некогда родное место в столь ужасном запущенном состоянии. Потому, забирая картонный стаканчик, он намеревается ненадолго присесть и позвонить мужчине, думая, не слишком ли поздно он это собирается сделать. Но эта задача остаётся невыполненной по двум причинам, и одна из них — голос, окликнувший его:  — Ким Тэхён? Он поворачивается. Две пары глаз смотрят точно на него, и Тэхён не узнаёт ни единого своего знакомого, который мог бы у него быть. Ему даже не приходится вспоминать бывших однокурсников и одноклассников — потому что, во-первых, Тэхён им к чёрту не сдался, а во-вторых, они выглядели слишком молодо. Ни Ким, ни неизвестные подростки ничего не говорят, думают о чём-то своём — Тэхён, например, о том, стоит ли класть в кофе сахар и не отложить ли телефонный разговор на завтрашний день. Возможно, ему повезёт, и он сможет сам к нему зайти, Тэхён не планировал, но сейчас эта идея кажется очень даже интересной. О чём думают незнакомые дети он не знает, да и не думает, что должен. В мыслях проносятся отголоски того, точно ли его они окликнули, и Тэхён просто отнимает у чужого человека честь, потому что Корея — не Франция, и совпадений в именах здесь слишком частые, нежели дождь на Западе. Но он как будто душой чувствует, что один такой — этот Ким Тэхён в этом кафе, где и людей-то, к слову говоря, совсем немного. Он наклоняет голову и делает шаг вперёд, сохраняет осторожность.  — Прошу прощения? Оба подростка даже как будто вздрагивают, услышав чужой голос. Откуда они знают его имя — неизвестно, зачем он им понадобился в такое позднее время и при таких странных обстоятельствах — тоже. Тэхён считает эту ситуацию не менее абсурдной, чем его приезд сюда. Он снова думает, что те, возможно, и правда обознались, и что именно Тэхён остался в дураках, но эти мысли прирезают на корню направленные точно на него взгляды. Смотрят удивлённо и как-то глупо, но всё также уверенно, их зов, как и взгляд — целенаправленный. За какой целью они следуют ему неизвестно, а неловкое, возникшее между ними молчание так и провоцирует либо уйти, списав всё на чужую оплошность, либо проораться, потому что, какого чёрта, они ставят его в неловкое положение? Но Тэхён не успевает рассмотреть оба этих варианта, казавшиеся ему ещё более абсурдными, потому что один из них как будто расслабляется и, до этого слегка привстав, с шумом садится обратно на стул и выдыхает.  — Красавчик. Точно он. Даже на фоне общего недоумения Тэхёну почему-то смешно и самую малость стыдно — и то, вероятнее всего, за комплимент, адресованный точно в его сторону. Он улыбается и даже тихо смеётся, прикрывая рот свободной от стакана с кофе рукой. Почему-то даже не хочется спрашивать, откуда они его знают и что им от него понадобилось, — он очень сомневается, что всё обойдётся одним лишь комплиментом, — пусть ему и интересно, но всё равно не решается задать вопрос первым. Однако, второй подросток, в такой непримечательной одежде, но яркими рыжими волосами, виднеющимися из-под шапки, начинает разговор первым.  — Извините за нашу наглость, — и немного кивает головой. — Моё имя — Чон Хосок. Оно ни о чём Вам не говорит? Тэхён недолго думает, снисходительно улыбается.  — Нет, не думаю.  — Значит, он-таки не сказал Вам. Не знаю, что я чувствую из-за этого, — и говорит эти слова больше себе, нежели Тэхёну. Тот всё ещё не понимал сути происходящего, ситуация складывается странная и непонятная, а подобные вещи, как правило, пугают. Но единственное, что он чувствует сейчас — непонимание.  — Я не понимаю…  — Мы знакомые Чимина, — резко, словно лезвием ножа, отрезает Юнги. — Думаю, это имя Вам о многом говорит. Говорит. Говорит так, что сам Тэхён замолкает, от растерянности и какого-то странного удивления не зная, что сказать. Вспомнив чужой отклик, сейчас он воспринимает его, как приглашение, — на самом деле, ему просто необходимо было сесть и всё немного обдумать, — и садится рядом с подростками за стол. Греет руки о тёплый стакан кофе, а взгляд прикован к незамысловатому рисунку на чужой куртке. Он делает глоток кофе, обжигает язык и игнорирует это, пусть мысленно немного разочаровывается, что насладиться в полной мере напитком не получится. Неприятные ощущения на языке словно служит напоминанием о его нахождении здесь, среди людей знакомых и не очень, и он чувствует себя максимально странно, но не понимает, с чем это связано — с местом, стены которого начали давить, лишая прежней свободы, или неприятными мыслями, так напоминавшие о прошлом. Но проходит время, поздний вечер был готов обрести облик ночи, Тэхён откидывается на спинку стула и расстёгивает зимнее пальто, выдыхает и даже как-то улыбается. Всё в порядке. Потому что кафе по-прежнему пустовало, а эти мысли не были неприятными. Он почти корит себя за минутную слабость.  — Скажите что-нибудь, — подаёт голос Юнги, будучи даже любителем тишины не выдержав этого гнета.  — Да, — отвечает Тэхён. — Это имя мне о многом говорит. С этим именем была связана вся его жизнь. Он не знаком с ним с самого детства, они не были какими-то знакомыми, чтобы их отношения постепенно переросли в дружбу, да и знакомство у них выдалось очевидно глупым. Это было в средней школе, совсем недолго до её окончания, они не учились в одном классе, а если пересекались, то совершенно случайно где-нибудь в коридоре — Тэхён, честно, не узнал до момента встречи с ним его лицо. Но потом, после того шага, сделанного тогда, тринадцатого октября, в День его рождения, жизнь как будто только началась, и не было этих ранее прожитых пятнадцати лет. Инвалидность матери предвещала новые трудности, дружба с Чимином — новые ощущения, моменты, воспоминания. У Тэхёна было хорошее детство, были воспоминания о нём, у него были друзья и одноклассники, у него была семья. Детство кончилось, от родителей остались только больная мать, одноклассники в какой-то момент перестали его интересовать. И на этом этапе, когда ему казалось, что жизнь перестала быть интересной, какой казалась до этого, появляется этот чудак с дурацким юмором и больными лёгкими. Тэхён почему-то сразу решил, что они поладят. Тэхён реалист, но, тем не менее, любил мечтать. Чимин обеспечил его пространством для этого и сопровождал, дабы тот не заблудился. Усталость от учёбы — он предложит отдохнуть, развеяться, сходить в это грёбаное кафе, просто посидеть где-то за стенами школы и говорить о столь глупых и несвязных вещах, что ты сам себе кажешься глупым и несвязным; семейная трагедия — он поддержит, предложит помощь, будет помогать раздавать чёртовы листовки и обеспечивать тем, чего не было у Кима, но в чём он так отчаянно нуждался; недостижимая мечта стать артистом — он поймёт и подстроит под себя обстоятельства для пресечения этого порога недостижимого. За своё место в университете и здоровье матери он целиком и полностью обязан только ему. Глупым кажется высказывание полагаться на кого-то третьего — на кого-то, кто не ты, и Тэхён, пусть и пытался жить независимо от помощи со стороны, мысленно предательски понимал, что всё равно есть человек, который поможет и ни в чём не упрекнёт. Тэхён чувствовал себя с Чимином надёжно. Тэхён уважал и любил Чимина до безумия. Раньше об этом легко было говорить, а сейчас почему-то не находится слов. Говорить, честно, нечего. Чимина нет рядом, и нет больше того самого плеча под головой, а уважение и любовь, пусть и выбитые клином внутри него, уже не казались столь безумными. Время прошло, и Тэхён от него отвык. Отвык от присутствия Чимина, отвык от его голоса, и он не уверен, что хочет увидеть его именно сейчас, когда есть такой шанс. Он знает, что не обрадуется чужому присутствию, и потому не хочет лишний раз себя расстраивать, когда у него и без того слишком много причин опустить всякий раз руки. Это удручает и самую малость злит, но именно таковой была правда на вкус. Гнусная и раздражающая. Он хочет увидеть его. Одного раза будет достаточно. Но не сейчас. Отказ со смирённым осознанием, что следующего раза может и не быть. И он готов рискнуть. Вся его жизнь состоит из риска и отказов.  — Я не знаю, что вы хотите от меня услышать, — честно говорит Ким. — Мне немного неловко, что вы так позвали меня, и я понимаю ваше любопытство, но разве оно того стоит? Наш разговор сейчас.  — Да не очень, — спокойно отвечает Юнги. — Мы просто удивились, когда Вас увидели. Хотя, да, вру, — усмехается. — Во мне просто горит любопытство, я не готов просто так Вас отпустить. Мне интересно поговорить с человеком, которому тот идиот посвятил свою жизнь.  — Ты говоришь так свободно, разве этот вопрос имеет смысл именно сейчас? — улыбается. — Вы двое, видимо, хорошо узнали его за это время. Не знаю, что сказать, — потому что правда не знает. На душе спокойно, но совсем, совсем не радостно. — Если вы знаете меня, наверное, знаете и ситуацию в целом. Омеги только кивают. Тэхёну хочется смеяться с их детской чувствительности и ранимости. Видно, они не хотят об этом говорить. Тэхён уже давно пропустил эту ситуацию через себя и отпустил.  — Не будем об этом, да? — и смеётся, чем только вводит омег в лёгкое смущение. — В первый месяц после моего отъезда я постоянно думал, как он там, и чуть реже, как он смог через это пройти. В конце концов, у него хорошие родители, я был уверен, что он справится с этим, неважно, сколько бы на это ушло времени. В какой-то момент эта мысль успокоила меня, а сейчас сделала это окончательно.  — От того, что он слабак, и что его нужно постоянно пинать?  — От того, что он не любит одиночество. Чимин ненавидит быть один. Если Тэхён, в какой-то момент изолировав себя от одноклассников и однокурсников в силу своих личных проблем, смог смириться со своим положением из-за простой типичной занятости, то Чимин, в противовес ему, к людям тянулся, но те по непонятным Тэхёну причинам не отвечали взаимностью. Протянутая куда-то в пустоту рука продолжала быть холодной и сухой. И дело не в его глупой болезни, на которую Чимин так любил сваливать, наверное, просто потому, что сам не понимал причины отталкивания от себя людей. Тэхён этого тоже не знал и до сих пор не знает, но за то время, как он был с ним знаком, проводил с ним каждый день и долгое время думал после своего отъезда осознавал — его любовь губительна. Его забота уничтожила тэхёнову гордость, его желания убили их с Чонгуком отношения, и Тэхён почему-то уверен — подобная участь настигла и сидящих перед ним детей. От этой мысли становится тоскливо. У Чимина было всё — оба родителя под боком, живые и здоровые, налаженное материальное положение, положительный на жизнь настрой. У Тэхёна не было денег, а от семьи осталось лишь скромное слово «мать», которая по-прежнему больна. Но Тэхён умел мечтать и через слёзы пытался идти вперёд. Чимин никогда не горел амбициями и ничего от жизни не ожидал. Это чувство он всегда переживал при одном только взгляде на него. Чимин несчастен. Несчастнее, чем он сам.  — Ну, раз мы так удачно встретились, то осмелюсь предположить, что Чимин нашёл себе друзей, — Тэхён улыбается. Искренне и честно. Не было того чувство радости, как простого элементарного спокойствия. — У него не было близких ему людей, помимо семьи, и мне спокойно, что он нашёл людей, которые будут с ним рядом. Чимин, он… Неплохой. Немного душный и порой ни к месту упёртый, в нём полно недостатков, о которых он прекрасно знал.  — И Вы, тем не менее, терпели его, — говорит Хосок.  — Я никогда его не терпел. Я любил его всем своим сердцем. Хосоку и Юнги становится как-то неловко, и они оба ненадолго замолкают, переглядываясь между собой и пытаясь подавать хоть какие-то признаки жизни, чтобы не ввести альфу в заблуждение. Они, конечно, не ожидали что-то вроде «о да, ещё как терпел», потому что, имея, пусть и совсем немощное, но представление об этом Ким Тэхёне со слов самого Пака, тот бы явно так не сказал. Но слова, сказанные им сейчас, воспринимаются куда более удручающе, и сказать в ответ нечего, и ответы на все вопросы нашлись как-то сами по себе. Их взаимные друг к другу чувства уважения и любви поражали, в особенности то, с какими лёгкостью и ненавязчивостью они говорили о них, одновременно вкладывая столько чувств и признательности, что становится дурно. Юнги и Хосок не знают многого в силу своей незрелости, которую, в общем-то, не отрицают, но, возможно, именно из-за неё воспринимают сейчас такие, казалось, простые слова так буквально.  — И всё же, давайте опустимся с небес на землю, — говорит Юнги, присасываясь к кружке с кофе, будто набираясь энергией. Чужие слова застали его врасплох, и ему стоит немного остудить голову. — Всё это, конечно, красиво, я уже понял, как вы друг по другу сохнете. Но обернём ситуацию по-другому. Вы правы, мы в курсе всей той ситуации, что произошла между вами… Тремя. Эта проблема волновала меня так сильно, что я очень долго не мог уснуть, а у меня, между прочим, на носу экзамены. Вы хорошо говорите, так что попытайтесь объяснить мне: как Вы смогли простить этого чёртова эгоиста за его поступок? Разве Вы не любили его отца? И так просто бросили всё на самотёк, смирились с этим, а сейчас говорите, что готовы в ноги ему кланяться? Даже не злитесь? — омега нервно выдыхает. — Простите меня за резкость, но эта мысль так бесит меня, что я начинаю переживать. Я правда не понимаю… — и говорит это почти на грани отчаяния. — Это же… Омерзительно.  — Омерзительно — это мой поступок, его реакция вполне оправдана и понятна, — Тэхён улыбается. — Я не злился и не думал. Не знаю, поймёте ли, говорить об этом с вами немного смущает. Мерзкий, наверное, не столько мой поступок, сколько поведение. Я знал о его желании свести родителей обратно, пусть совсем не поддерживал его.  — Потому что это тупо, — вставляет своё слово Юнги.  — Согласен, — и снисходительно кивает. — Это не самое важное. Важно то, как он помогал мне всё то время, брал деньги родителей без разрешения, чтобы у меня была возможность учиться, покупал продукты и лекарства для матери. Я чувствовал себя отвратительно и жалко. Я не буду врать, у меня действительно была нужда во многом, а все те деньги, что я зарабатывал или получал в университете шли на то, чтобы накопить на операцию для мамы. Легко сейчас говорить об этом, когда я от него больше не завишу, а у меня самого всё есть. Тогда это понять в полной мере было сложно. И то, как я повёлся на чужое предложение получить такие лёгкие деньги — вот, что по-настоящему омерзительно. Ломался при принятии помощи от лучшего друга, но так просто согласился на подобное, как какая-то девушка лёгкого поведения. Мерзко, правда? Не говорите, что нет. Поэтому омеги молчат. Правда — говорить сейчас и размышлять об этом самом спустя время куда проще, чем будь эта ситуация на самом деле, но вместо ответов на чужие вопросы альфа только подкинул в костёр дрова на ещё одни размышления. Никто, честно, не задумывался над данным вопросом в подобном ключе. Внезапный прилив стыда застаёт врасплох. Стыда перед всеми обвинениями, брошенными в Чимина и отлетевшие рикошетом в его же сторону. Все понимают — чужой проступок не оправдывают его агрессию и глупость, но ситуация, как ни крути, имела две стороны, и каждая от неё пострадала. Чимин — особенно. Тэхён, как минимум, извлёк свою выгоду, пусть совсем жалкую и ни к чёрту ненужную, а Чонгук в силу жизненного опыта и возраста пережил это чуть легче, чем его сын.  — Во всяком случае, — продолжает Тэхён, — если бы я не смог остановить себя, как и справиться с собственными чувствами, то должен был рассказать это Чимину. Не уверен, что он отреагировал бы иначе, но в нашей ситуации правда всё обыграла бы куда лучше, чем обман. Да и ситуация, в которой он всё узнал… Отвратительно. Поэтому единственный, на кого я злился — самого себя. Чонгук, конечно, тоже виноват, но… Ах, ладно. Я люблю его и не могу ни в чём винить. Моя слабость по отношению к нему не изменилась даже спустя полгода. Удар в самое сердце. У омег от таких открытых и откровенных слов перехватывает дыхание, кровь приливает к лицу, и всё кажется таким глупым и несуразным, что хочется смеяться. Но смех так и не срывается с губ, а слова теряют смысл, говорить попросту нечего. Внезапно всё становится таким простым и очевидным, что их разговор сейчас и правда не имеет столь значимого до этого значения. На душе у Юнги становится немного легче. Его, конечно, данные мысли грузили не так часто, как могли бы, и не сказать, что бы прямо грузили, но сейчас все возможные переживания словно превратились в дым и испарились, не оставив после себя мерзотного запаха гари и сажи где-то на стенках его черепа. Стало обычно. Так, как он чувствовал себя до появления Чимина в своей жизни. Спокойно и без переживаний, которыми он никогда не грезил.  — Значит, Вы не хотите увидеть их, — заключает в итоге Юнги. — Это противоречит Вашим словам, знаете.  — Вы такие наглые, — усмехается Тэхён, но делает это совсем беззлобно и, уж тем более, не в целях воспитания, на которое он попросту не имеет право. — Но я совершенно не злюсь, сам не знаю, почему. Но отвечу — наоборот, я хочу их увидеть, но не сейчас. К слову говоря, об этом, — видимо, намереваясь уже уходить, Тэхён берёт бумажку из взятой с собой сумки и протягивает омеге. — Я должен был отдать это Джин-Хо-сонбэ, но, думаю, лишние клочок бумаги и ручка у него найдутся, — улыбается. — Я так понял, у тебя серьёзные отношения с Чимином.  — Так заметно? Я похож на идиота? — но берёт данную вещь, похожая больше на визитку с цифрами и непонятными ему французскими словами.  — Твой друг всё это время практически ничего не говорил, — снисходительно кивает. — Ты смелый, раз завёл такой разговор с незнакомым тебе человеком.  — Я не люблю лезть в чужие дела, если честно.  — Я уже понял это по твоему красному лицу. Нам обоим был полезен этот разговор, так что не переживай. Ты смелый, поэтому я хочу быть уверенным, что ты не сбежишь от него. Но, неважно, произойдёт это или нет, у меня есть к тебе просьба, — и кивает в сторону отданной вещи. — Отдай это Чимину пятнадцатого марта.  — Что это?  — Он поймёт. Не думай о ней постоянно, ты успеешь забыть, но вспомнишь в этот день, постарайся, пожалуйста, вспомнить и об этом. Я бы сделал этот сам, но не уверен, что обстоятельства позволят. Пожалуйста. Отстойная ситуация. И разговор вышел странным, и всё происходящее здесь и сейчас доходит до абсурда. И это «пожалуйста», в ответ на который можно дать только согласие. Учитывая чужое откровение, как и то, что тот не сбежал сразу после первой реплики, вот так дать отказ он считал эгоистичным, особенно, по отношению к тому, кто когда-то был для его истинного всем. Просьба, однако, не сложная.  — Наша встреча должна остаться тайной?  — Не обязательно, может, даже к лучшему, если ты ему расскажешь. Завтра меня уже всё равно здесь не будет. «Значит, он правда не собирается навестить их, даже Мистера Чона. Я бы на его месте пошёл одаривать Чимина кулаками, а потом похитил бы его отца и убежал куда подальше. Чёрт, а он крутой».  — Меня зовут Юнги.  — Ну, я в представлении не нуждаюсь, — и, делая небольшой поклон, берёт в руки недопитый и ещё горячий кофе и направляется ко входу. — Приятно познакомиться, Юнги.  — Взаимно. И Тэхён уходит, а Юнги, заранее встав с места, чтобы сделать поклон, с облегчением оседает на стул. Глубокий выдох срывается с губ, и всего его как будто отпускает. Хосок сидит рядом и тихо смеётся над состоянием лучшего друга, однако равносильное чувство настигает и его самого. Смешанные чувства счастья от конца их разговора, потому что он дался с таким трудом, что даже им, беззаботным и ранее сказано наглым, оказался непосильным, и лёгкое огорчение из-за его же конца. Почему-то появляется быстрое мимолётное желание остановить его, догнать на улице или просто окликнуть, чтобы поговорить ещё немного, десять минут было бы достаточно. Прямая и приятная манера речи, глубокий голос и эта чёртова доброта, которой он беззатратно их одаривал. Только идиот бы согласился на такой откровенный разговор с совершенно незнакомыми людьми, и неважно — чьё имя прозвучало, и какую связь оно имеет между ними. А ещё с их разговор стало всё понятно и ясно, и тот свет, который не было видно из-за излишнего вранья и недосказанности, наконец их озарил. Становятся понятны и причины того, почему Чимин так дорожил Тэхёном, и то, как его уход так серьёзно сказался на нём самом. Тэхён добрый. Его глаза блестели под стать звёздам. Тэхён весь блестел и сиял, что глаза слепнут.  — Даже как-то стыдно стало, — говорит с усмешкой Юнги.  — Перед Чимином? — уточнения тут излишни. Хосок испытывает схожее чувство.  — Я всё ещё считаю его эгоистом и придурком. Но, знаешь… Странно это. Я винил его абсолютно во всём.  — Когда-то я ему говорил, что должны работать чувства, а не голова, — хмыкает Хосок. — И себе когда-то так же говорил. И говорю тебе сейчас — не верь в эту чушь, всегда думай головой. Не поддавайся чувствам. Юнги усмехается.  — К сожалению, одному чувству я уже поддался. Симпатии к Чимину. Которому он, кстати, ничего говорить так и не стал. Ни на следующий день, когда они прогуливались вечером с целью посмотреть салют, ни на другой, когда случайные встречи перестали быть таковыми — а виделись они довольно часто. Первую неделю он постоянно думал об этом проклятом клочке бумаги, и сколько ни откладывай, взгляд всё равно тянется к краю стола или выдвижной полке. Подобное казалось ему почти безумным. Но мысли заняли другие, не менее важные вещи — школа, экзамены, времяпровождение с Чимином, домашние хлопоты, и факт наличия столь важной у себя вещи, и правда, быстро покинул его голову без возможности скорого возврата. Хранить у себя воспоминания о встрече с Тэхёном было легче, пусть она, в отличие от данной ему вещи, не вылетела даже спустя месяц, когда на улице стоял февраль, а снег начинал постепенно таять, — потому что он знает, какое значение имеет Тэхён в его жизни, какое значение оно имеет для его отца, и это вынудило его глупо промолчать. Предположения, что Чимин вновь возьмётся за самокопание, — а оно, вероятнее всего, верное, — его не устраивало, как минимум, потому, он и сам может в этом погрязнуть. Переживания за Чимина, конечно же, были сильнее беспокойства за себя самого, потому что он как-нибудь да справился бы, в отличие от того дурака. А со временем, пусть и чуть большее, и эта встреча потерялась в мыслях, поэтому она беспокоила не так сильно, как могла бы. Всё проходит, со временем. Со временем пришёл и момент его совершеннолетия, девятого марта, и прошло также быстро, как и воспоминания. Традиция отмечать этот день в календаре и радоваться наступлению этого события пропала с лет пятнадцати, когда праздник перестал приносить радости как таковой. И единственное, что он смог извлечь из этого — это законная возможность покупать алкоголь и выгода в лице подарков. Но пристрастия к спиртному у него не было, а подаренные вещи были не столь значимыми, так что этот день потерял свой смысл окончательно. Но даже в угнетённых и далёких мыслях закралась идея, к которой он шёл куда больше, чем должен был бы, потому что суть её была проста, и думать над ней так долго нет надобности — это глупо. А ещё эта самая простота заключена и в характере самого Юнги, потому он, десятого марта, лежа на кровати в тёплой компании учебников, — потому что учёбу никто не отменял, а эта вещь была отнюдь не простой, — пишет сообщению главному герою его замыслов, содержание которого также понятно и ясно:

«Давай переспим».

И без глупого покраснения на лице. В отличие от самого получателя, который, пусть и не сразу прочитал полученное сообщение, будучи занятым такой же проблемной учёбой, чуть ли не вскрикнул вслух, а краска прилила к лицу такая, что даже холодный весенний ветер, окутывающий тесное помещение, не помог избавиться от страшной болезни. В голове сразу взрывами накатывают мысли, почему так резко и что это вообще значит, когда и где, стоит ли ему выпить для храбрости и где можно купить презервативы. И ответы, в общем-то, нашёл на всё, потому что, во-первых, к этому они должны были прийти рано или поздно, а сама суть предложения была слишком проста, чтобы думать над ней так долго; во-вторых, одно скромное от нескромных глаз место есть, а презервативы можно купить в любом продуктовом магазине. А вот ответ на вопрос, как ему быть, он не сможет найти даже после случившегося. Потому что опыта у него никакого, а времени думать у него, судя по всему, нет. «Что, уже?». Большего он сказать не мог.

«Вчера мне исполнилось девятнадцать. Я типа взрослый, по закону».

«Ладно, это всё херня. Я давно над этим думал и решил».

«Секс. Давай займёмся сексом».

Это почти его добивает. Почти — потому что остатки от его жизнедеятельности сохранились в лице сбитого прерывистого дыхания. Как он может оставаться столь невозмутимым, говоря подобные слова, — а он уверен, что тот пишет откровенные сообщения бесстыдно, — непонятно, потому что он уже чувствует себя каким-то испорченным и извращённым. Воспоминания, когда он во всех красках рассказывал Тэхёну о своих более нескромных уединениях в ванной заставляют выть от собственной беспечности. Как минимум, теперь он понимает, как чувствовал себя его лучший друг. Легче от этого, правда, не стало. Подобно Юнги, Чимин тоже думал над этим, когда их отношения начали обретать лёгкие романтические черты, — а это, стоит отметить, пришло не сразу, — но тогдашние мысли не смущали его так, как сейчас. Их отношения уже на том уровне, когда можно позволить себе подобную естественную вещь, а эта вещь в действительности естественна настолько, что её не надо стесняться. В конце-концов, секс — не так часть устоявшихся романтических правил, как простая естественная потребность. И она возникала куда чаще, чем его жалкие приступы астмы, но её, как и их, он привык отбивать медикаментами. Юнги, он уверен, поступал точно также. Подобные мысли немного отвлекают и снимают наваждение позорной красноты, он вдыхает полной грудью и вновь берёт сотовый в руки. «У меня есть вариант места. Мама раньше жила в отдельной квартире, сейчас там пусто».

«Слишком долго отвечаешь? У тебя кровь носом пошла, что ли?».

«Почти». Нечем даже возразить, с готовностью принимает своё поражение.

«Ладно, это лишнее, прости». «Я купил всё, что нужно. После школы поедем туда».

«Ты будешь уставшим».

«До выходных ещё три дня, я хочу сейчас». «Я написал тебе сейчас, но думал над этим последний месяц. Не заставляй меня ждать». «Мне самому стрёмно всё это писать тебе». «Пожалуйста».

Нет слов, которые так хочется привести в аргумент, да и что говорить на такое простое и почти жалостливое «пожалуйста» он тоже не знает, потому не сразу отвечает на сообщения, хотя, честно, учитывая периодическую эмоциональность Юнги, рисковать не стоит. Мысли заняты какими-то посредственными и скучными вещами, голова пытается занять остатки места чем угодно, лишь бы оттеснить ненадолго мысли о возможном завтрашнем событии. Но они навязываются, как какая-то болезнь, и последствия от неё куда тяжелее предполагаемых прогнозов. Щёки пылают и горят неоновым красным, а тело невольно бросает в дрожь. Приятное чувство, оттого странное, непонятное, похожее на физическую боль, от которой почему-то хорошо. Вспоминаются тут же его пародия на поцелуй с Сяоджуном, вещь, которую он называл в средней школе отношениями, и понимает — это не то. Ощущения, больше похожие на простое самовнушение, не более, чем ложь, от которых не то, что бы противно, но которые не заставляли чувствовать его так, как сейчас. Не с чем сравнить. В присутствии Тэхёна он ощущал тёплые и светлые чувства, благодарность и как будто принимал на свой счёт чужое благословление, а внутри семьи мораль, пусть периодически неоднозначной и переменчивой, не отличалась от выявленного с годами стандарта. Чувство, называющее себя возбуждением. Не по отношению к деловому процессу, а половому партнёру. Когда хочешь окутывать огнём пылающего сердца чужое тело и гореть вместе с ним, поддаваясь ослепительному пламени и не думать абсолютно ни о чём, потому что ничего не нужно. Мысли смущают и делают душе приятно, а сконцентрироваться на учёбе больше не получается. Ну и пусть, он знает достаточно, чтобы не оплошать на следующих экзаменах. Кроме тонкостей половой связи, естественно. Чуть более уверенный, он подъезжает к территории школы в два часа, наблюдая за выходом в ожидании увидеть знакомую фигуру. Ритуал, казалось, привычный — он заезжает за ним примерно в одинаковое время, они едут к омеге домой в сопровождении его ругательств и жалоб на глупых одноклассников, обсуждают ту же историю и делают в его комнате по ней тесты, а с недавнего времени всегда перед уходом лежат на его кровати и говорят о чём-то не менее глупом, нежно обнимаясь. Начало дня не отличалось не предыдущих, но то ощущение от понимания того, с какой целью он здесь меняет к корне абсолютно всё. Они приедут и будут заниматься сексом. Чимин несильно бьёт ладонью по рулю и вздыхает, коря себя за проявление слабости. Чувства страха и стыда стоило оставить дома, сейчас они просто ни к чему. На словах эдакое самовнушение кажется более простым, чем есть на самом деле. Потому что успокоиться Чимин не может. «Даже он так не нервничает, как ты, слабак, возьми себя в руки. Я же альфа по природе, я должен всё ему обеспечить сам…». Альфа из него, конечно, такой себе. В принципе не видя контрастной разницы между гендерами, сейчас ему кажется, что инициативу на себя вновь возьмёт Юнги, и от этих мыслей спокойней не становилось от слова совсем, хотя, казалось, и проблем меньше, и волноваться особо не надо. За подобные мысли становится стыдно. И он бы хотел с ними уединиться ещё немного, чтобы разобраться в себе окончательно, да вот резкое шевеление рядом с собой и появление омеги выбивают из колеи, собраться с мыслями не получается. Но он успокаивает себя осознанием чужого волнения, и разделённые на двоих чувства не ощущается в полной своей ужасной мере. В конце-концов, они знают друг друга достаточно долго, а отношения имели тот самый смысл, в котором они его представляют, и они могут позволить себе подобную вещь. Мысли, похожие на самовнушение, но, тем не менее, успокаивающие.  — Слушай, я тоже нервничаю, — говорит Юнги, вздыхая. Чимин видит, как тот заламывает пальцы. — Но давай не будем воспринимать это так, чтобы мы быстрее начали и закончили, лишь бы отмучиться. Езжай, на месте разберёмся. Чимин трогается с места. Он думает над сказанными словами самую малость, потому что нечего над ними думать, всё правильно сказал, это — не та же проклятая бедными учениками школа, где, переступая порог, появляются лишь желания отмучиться и поскорее уйти. Сейчас эта тема кажется слишком тонкой и интимной, чтобы так размышлять. Он специально давит на газ, чтобы быстрее добраться до квартиры матери, дорога практически пустовала. Юнги замечает это и усмехается. Нервный в данной ситуации подошло бы больше, нежели нетерпеливый. Пусть его чувства не выражены так очевидно, как могли бы, омега разделяет с ним схожие чувства. До места добираются довольно быстро, выходят из машины и в сопровождении тишины и грёбаной тахикардии идут в сторону подъезда, поднимаются на лифте до нужного этажа и заходят в квартиру. Абсолютная тишина. Квартира встречает их холодом из-за долгого отсутствия хозяев, но тела из-за порочных и грязных мыслей разгорячены настолько, что ощущение одиночества, коим веяло от светлых стен не ощущается кожей. Тело бьёт мандраж, но далеко не из-за этого. Тёплый свитер не греет, но всё равно почему-то жарко. Оба снимают куртки и выдыхают практически одновременно. Смешок срывается с губ.  — Что за глупость, — говорит Юнги, но в его голосе чувствуется лёгкая нервозность. — Где комната?  — Идём, — Чимин берёт его за руку и ведёт за собой. Пальцы Юнги, будучи до этого всегда холодными и как будто жёсткими, сейчас обжигают ладонь жаром, пальцы немного влажные из-за пота, а ещё кажутся такими мягкими, что неимоверное желание взять и поцеловать чужую руку хочется тут же воплотить в реальность. Но в романтике он, на редкость, очень плох, потому ничего не делает, только ведёт в сторону комнаты и закрывает за собой дверь, как только они заходят внутрь. Изолированное от остальной части квартиры помещение тут же становится душным. Юнги располагается на кровати, Чимин садится рядом с ним. В квартире было всего две комнаты и зал, сейчас они находятся в комнате его матери и отчима, потому что только здесь располагалась нормальная двуспальная кровать. Мысли, в какой позе здесь развлекались его родители совсем не беспокоит, голова заполнена чем-то другим.  — Да какого чёрта? — нервно выдыхает Юнги. — У всех же такое, когда первый раз, да? Мы же не одни такие неуверенные лохи? — и этим как будто пытается себя успокоить. — Слушай, я честно не буду злиться, если мы облажаемся. И даже не возненавижу секс после этого.  — Метод проб и ошибок? — Чимин слегка улыбается.  — Типа того, — и нервно запускает руку в непослушные волосы, оттягивая их немного назад, как бы стараясь присмирить себя самого. — Но давай попробуем обойтись без этого. Как там говорят, отдадимся моменту, что ещё… Он не договаривает. Слова обрываются и тают сладостью на языке, когда его взгляд встречается со взглядом Чимина — прямым, целенаправленным, точным, пусть неуверенность, которая совсем была не под стать глазам, сверкала ярким бликом и служила напоминаем того, что они разделяют одинаковые чувства. Не страшно и совсем не боязно, а чего тут, собственно, бояться? — просто нервы, глупые и навязчивые, от которых избавиться сродне вредной и неизлечимой привычке. Но для Чимина это состояние на грани нервного срыва и постоянного внутреннего волнения стало таким привычным, что именно он, несмотря на большую уверенность со стороны, действует первым и целует. Целует сладко, целует со вкусом, и пусть ощущения, испытанные ими ранее кажутся схожими, сейчас всё это ощущается иначе. Душа скромно ликует, а тело влечёт, руки сами тянутся к плечам, поглаживая их, как бы заставляя расслабиться, пальцы путаются в петлях в попытках расстегнуть пуговицы на школьной рубашке. Чимин чувствует холод под футболкой, видит протянутые к нему руки Юнги. Его пальцы холодные, он успокоился. Это успокаивает и его самого. Начало положено. Чимин никогда не отличается амбициозностью, но дело до конца доводит. Он не умеет по-другому. Расстегнув верхние пуговицы на белой рубашке, Пак нежно опрокидывает омегу на кровать, встаёт перед ним на колени и рассматривает такое, на первый взгляд, недоступное хрупкое тело. Грудь спокойно вздымалась под воздействием стабильного ровного дыхания, а кожа была бледной, казалась почти прозрачной из-за виднеющихся и как будто натянутых на тонкую материю костей. Он сам тянет вперёд руки, проводя пальцами вдоль груди, по ключицам, по очертаниям груди. Прикосновения были до того невесомыми и нежными, что он чувствует, как тело под ним вздрагивает. Никто не произносит и слова, слышен только далёкий шум оживлённой улицы и спокойное размеренное дыхание рядом с собой. Так спокойно и тихо. Умиротворённая атмосфера по-своему возбуждает и заставляет томно вздыхать. Как затишье перед бурей. Нависая над омегой ниже, он утыкается лицом в чужую шею, вдыхает чужой природный запах и оставляет мокрый поцелуй на бледной коже, приторное причмокивание разбавляет тишину. Медлить не хочется, неуверенность, преследовавшая его на протяжении долгого времени, почему-то гаснет и не отражается ярким бликом в глазах, Чимин действует обдуманно и осторожничает лишь самую малость. На губах остаётся вкус сладкого флёрдоранжа, он снова целует парня под собой и словно даёт попробовать самого себя на вкус. Сладкий привкус цветов и горьковатого персика. Сочетание, которое совсем не сочеталось, но почему-то казалось идеальным. Альфа вжимается в чужое тело, возбуждение постепенно накрывает с головой. Он чувствует, как и тело под ним поддаётся огненному потоку, бёдрами притягивая к себе ближе. Он поднимает взгляд и смотрит на Юнги. Взгляд спокойный, с очевидным вызовом и спрятанным где-то на дне желанием. Смотрит так, как обычно это делает. Его тревожность, до этого ощутимая телом, как будто приобретает другой оттенок, и этот цвет уже нельзя назвать тревожностью. Чимин поступает под стать Юнги и тоже перестаёт думать о слишком многом, действует так, как искренне его об этом просит собственное тело, и как того желает человек напротив. В какой-то момент его действия становятся бездумными, но честности в них столько, что не стоит переживать — он делает всё правильно, так, как и должно быть, пусть никто из них и мысли не таит об этой самой правильности. Но так кажется им обоим — этого достаточно.  — Где?.. — шёпотом уточняет Чимин, но в голове так чисто и свободно, а комната словно изолировалась от звуков с улицы, что его голос кажется слишком громким и чётким.  — В портфеле, — и кивает в сторону школьной сумки, что небрежно валялась около входа в комнату. Чимин встаёт и берёт рюкзак, кидает его в сторону кровати, вновь располагается рядом с омегой, параллельно шаря в карманах. На ощупь находятся картонная квадратная коробочка и бутылёк из пластмассы.  — Надеюсь, не порвутся, — улыбается.  — Вот дерьмо, и зачем ты это сейчас сказал? Атмосфера такая приятная. Ранее подозревая, что они оба будут на иголках, — а они, между прочим, были по дороге сюда, — сейчас на душе как-то совсем спокойно, а тело не бьёт озноб. Он соврёт, если скажет, что неловкости между ними нет, так как они всё ещё одеты, а щёки горят адски, но это не отменяет странного ощутимого спокойствия. Так, будто это должно было произойти, и это происходит сейчас.  — Пахнет силиконом, — между делом говорит Пак, открыв бутылёк со смазкой.  — Ну, заебись теперь, я не разбираюсь в этих мерзких вещичках. Дорогих вещичках, к слову. Чимин переводит взгляд на омегу, быстро сканирует глазами тело, а затем отбрасывает гель в сторону. Даже как-то резко снова нависает над ним и целует, руками вцепляясь в кожаный ремень. С непривычки и всё того же ни к чёрту смущения Юнги отстраняется и смотрит слегка мутным непонятным взглядом.  — Зачем ты это сделал? Что ты задумал? То, что он задумал, кажется безумным ему самому, поэтому он ничего не говорит, опускает взгляд чуть ниже и возится с грёбаным ремнём. Проблема решается быстро, ремень свободно болтается на джинсах, которые тут же оказываются на полу. Краска снова приливает к лицу от такого откровенного вида омеги, и уверенность, которой он горел вот несколько мгновений назад, начинает ярче проясняться. Но отступать почему-то не хочется.  — Могу я тебя попросить? — всё также тихо говорит Чимин, подхватывая кромку нижнего белья и начиная избавлять тело от столь лишней и не к месту ткани. Вид чужого члена смущает его не так сильно, как он предполагал.  — О чём? — выдыхает Юнги, мутным вопросительным взглядом смотря на альфу между ног.  — Ты больно бьёшь. Не бей меня, пожалуйста, в лицо.  — Будешь так говорить — точно ударю, — но сам искренне не знает, за что его в действительности бить. Причин много, устанешь перечислять, но сейчас, кроме своей недосказанности, Пак ничем не раздражает, да и вряд ли это можно назвать тем самым раздражением. Свои нервы он посылает куда подальше, не желая поддаваться общей паники. Он-то должен сохранить за собой природное хладнокровие. Но запахи смешиваются, становится душно, и оставаться хладнокровным не получается. Нить от остатков светлого разума он теряет почти окончательно, когда чувствует на внутренней стороне бёдер тёплое и как будто влажное дыхание. Сдерживать эмоции в данном случае кажется невозможным. Он, честно, и не пытался, но сейчас реагирует как-то слишком для себя эмоционально. Громкий стон с губ срывается невольно. Юнги тут же прижимает руку ко рту.  — Разве не ты говорил, что нам нужно просто отдаться моменту? — и спрашивает без сарказма, почти серьёзно и как-то даже невинно.  — Мразь, когда успел уверенности набраться? — а в голосе ни капли злости. Почему-то становится смешно с того, как забавно звучат его слова. Чимина это, в любом случае, не останавливает, пусть и сам задаётся тем же вопросом. Потому что руки продолжают двигаться, а губы покрывают худые ноги поцелуями, но лицо его красно настолько и горит так, что заставляет задуматься о собственной самоуверенности снова. Но тело в какой-то момент перестаёт поспевать за мыслями, действуя так, как направляют его инстинкты, а они направляют его именно к тому, за чем они сюда пришли. Руки обхватывают бёдра и приподнимают их чуть выше, места, куда не касались губы Пака, перестают быть невинными из-за чужого языка.  — Чё-о-орт, — то ли блаженно расслабленно, то ли сдержанно и как будто болезненно выдыхает Юнги, когда губы касаются ягодиц, а язык обводит контур сфинктера. — Мм.  — Тебе… Приятно? — уточняет Пак, боясь сделать лишнее движение. Ошибка сейчас может многого стоить, как бы глупо это не звучало.  — Непривычно, странно, — выдыхает Юнги. — Приятно, — и слегка улыбается. — Перестань корчить такую невинную рожу, Пак. Чимин усмехается, но всё же отводит взгляд, видя чужое очевидное смущение. У него самого в глазах звёзды сверкают и всё плывёт, но действует почему-то так, словно должен был так действовать изначально, хотя данная задумка пришла спонтанно, вот только сейчас. Но одновременно хорошая и дурная черта идти напролом двигает его на дальнейшие действия. Влажные губы целуют сжатое кольцо мышц, а язык активно пытается войти внутрь чужого тела. До этого сдерживаемые стоны перестают быть сдержанными, шум в ушах разбавляют сладкие тихие постанывания и шипение со стороны. Продолжая почти агрессивно работать языком, руками он несильно сжимает бёдра, проводит вдоль напряжённых, оттого твёрдых ляшек ладонями. В голове почему-то отмечается факт, что Юнги, несмотря на свою худобу, имеет подтянутое тело и крепкие ноги. Мышцы под руками перекатываются и пульсируют, а ноги сжимают его шею и плечи так, что он почти задыхается. Ну, в любом случае, такая смерть ему очень даже по душе. Но умирать ему пока что рано, поэтому он продолжает, одну руку протаскивая через ногу снизу и пальцами касаясь влажного ануса. Указательный палец входит туго, голос омеги повышается на пару децибел из-за вероятных неприятных ощущений. Чимин поднимает голову и смотрит на омегу.  — Прости.  — П-прекращай уже, когда ты наконец заткнёшься? — но сам смотрит расфокусированно и как будто не в его сторону. Лицо у того было красное, а на лбу появилась лёгкая испарина. — Продолжай. Молча. Не говори со мной. Юнги всегда говорит правильные вещи, и именно поэтому Чимин замолкает, опускает лицо и вводит палец глубже, прижимаясь к покрасневшей влажной дырочке губами. Постепенно он вводит и второй палец, сжимая и разжимая их внутри омеги, разводя тугие стенки в стороны. Он ничего не говорит, только опаляет нежную кожу тёплым дыханием, слушает постанывания и частые вздохи со стороны. Он растягивает омегу долго — так, чтобы не сделать больно, чтобы банально не облажаться, чтобы их первый раз не стал последним, чтобы он побуждал к последующим. И когда три пальца входили в тело свободно, а сам Юнги перестал напряжённо дёргаться от каждого движения внутри себя, он поднимается и тянется к пачке презервативов. Ничего не говорит, только открывает картонную коробочку и смотрит омеге в глаза, инстинктивно ищет блестящую упаковку с контрацептивами и также бездумно её рвёт. Обхватывает латексную резинку и натягивает на стоящий член, обхватывает чужие ноги и чуть приподнимает их, чтобы удобнее расположиться между ними. Нагибается и смотрит точно в чужие глаза, по-прежнему сохраняя молчание. У Юнги нет страха в глазах, — потому что это Юнги, он вообще ничего не боится, кроме неудачного вопроса на тесте, — но взгляд напряжённый, нервы не получается успокоить, и Чимин исключительно его понимает. Поэтому он действует не сразу, лишь сильнее склоняется над Юнги и обхватывает ладонями его тёплое красное лицо. Улыбается. Почему-то он улыбается тоже. Дрожь в теле перестаёт иметь подразумевающийся под ней смысл. Чимин никогда не казался таким надёжным, как сейчас. Обхватывая член ладонью, он медленно начинает входить. Уже не смотрит на чужое лицо, потому что самую малость стыдно, наблюдает за собственными действиями и пытается не делать акцент на звуки со стороны омеги, чтобы в последующем не зацикливаться над этим. Входит аккуратно и медленно, давая тому привыкнуть, да и, честно, себе самому тоже. Первоначальные ощущения кажутся не столь приятными, какими, наверное, должны были быть. Но проходит время, тело под ним, будучи словно на иголках с первым проникновением, расслабляется вновь, и он начинает двигаться. Немного, еле ощутимыми толчками, не полностью входя в чужое тело. Но когда время, которое до сего момента будто остановилось, пошло в движение, причём крайне медленно, ноги начинает сводить от положения в одной позе, а со стороны Юнги больше не слышатся шипения и тихие ругательства, он приводит в движение и своё собственное тело. Один миг, несколько секунд, всего пара толчков, но смена ощущений от неприятных до потрясных, что душа болит ощущается всем телом. Кожа блестит из-за пота, дыхание стало таким частым, что в голову невольно лезут мысли о его астме, а стоны репитом проносятся в голове и закрепляются где-то внутри неё. Его уже всего трясёт, скручивающийся внизу живота тугой узел заставляет нервы шалить, а тело двигаться ещё быстрее. И Юнги пожимает с ним то самое скользкое приятное чувство, когда член бьёт по простате, и адекватным оставаться просто не получается. И когда чужая горячая маленькая ладонь обхватывает его член, а бледные худые ноги заставляют прижаться к себе ближе — всё заканчивается. Чимин кончает в презерватив, а Юнги пачкает чужую ладонь, с их губ одновременно срывается вздох облегчения и усталости. Альфа выходит и тут же валится на кровать, резинка перестала так сильно сдавливать. Чувства удовлетворения и усталости накатили с головой.  — Прости, — шепчет Пак куда-то в плечо омеги. От частых вздохов в горле першило, говорить в голос кажется почти невозможным. — Это было быстро.  — Нашёл, чего стыдиться, дело привычки, — Юнги поворачивается в его сторону. — Сам-то не лучше, — о чём говорят пылающие красные щёки. — Эй, парень с низкой самооценкой. Мне понравилось. Юнги всегда говорит правильные вещи. Чимин знает — он не станет врать.  — Не возненавидишь секс после этого? Младший закатывает глаза, но это действие не несёт за собой какое-то скрытое раздражение.  — Тебя — возможно, а секс — нет. И после этих слов становится спокойно. Они не сразу покидают квартиру. Долгое время лежат на кровати, принимают быстро душ, а усталость и предстоящая поездка вынудили заказать еду, так как холодильник полностью пустовал в силу отсутствия в квартире хозяйки. Ничего не изменилось, всё осталось, как и было. Даже по дороге до дома омеги тот ругал альфу за то, что водить он не умеет, ездит очень медленно, вновь заводил шарманку по поводу экзаменов и истории, а затем дискутировал с ним на тему американского капитализма. И потому уже от дома Юнги Чимин возвращался довольным, улыбался, как чёрт знает кто, прибавил газу и даже не заметил — до того он был окрылён и счастлив. Все те переживания, до этого грузившие его больную голову и медленно рвущее вот только склеенное сердце, вышли из головы дымом и испарились, не оставив после себя ничего. Странное ощущение чего-то одновременно старого и нового, так, словно он стал прежним, стал самим собой, таким, каким он был полгода назад, и всё равно ощущения, данные ему Юнги, были ранее ему незнакомыми, оттого волнительными и приятными. Сейчас он понимает, как долго он шёл к тому, чтобы вновь ощущать себя таким. И осознаёт, что чужие пролитые слёзы и слёзы его самого того, в самом деле, стоили. Возвращаясь домой, он тут же слышит шум со стороны кухни, как гремит посуда и что-то шипит на сковороде, а уже проходя вглубь дома улавливает женский голос матери из ванной комнаты. С губ срывается короткий громкий смех. Он направляется на кухню, садится за стол и наблюдает за тем, как отец что-то готовит.  — Давно этого не слышал, — улыбается Пак. — Мама по-прежнему что-то бормочет в душе. Я один раз решил послушать, и знаешь, что она там бормочет? Что-то о документах и вариантах переговоров. Жуть.  — Она не только в душе это бормочет, совсем погрязла в работе. На её фоне я кажусь халтурщиком.  — Хотя бы ты не доводи себя до такого состояния. Чимин опустил момент, когда между ним и отцом железный занавес пал, и разговоры между ними по-прежнему стали простыми и повседневными. По-прежнему неприятно вспоминать, когда каждое перебрасывание коротких диалогов давалось ему с трудом. Он мотает головой, отбрасывая ни к чёрту ненавистные мысли. Хорошее настроение не позволяет ему думать о плохом, с чем связано его короткое прошлое.  — Чувствую, — говорит Чонгук, — ты хорошо провёл время с Юнги.  — Так заметно? — слегка краснеет.  — Запах, — улыбается. — Смущающая тема, не будем о ней. Но я рад, что у тебя с ним всё серьёзно. Держись за него, именно такой человек тебе и нужен. Хотя, ты вправе выбирать сам, с кем тебе делить свою жизнь. Чонгук отворачивается обратно к плите, и Чимин пользуется этим моментом, чтобы разглядеть своего отца получше. Всё та же крепкая спина, всё те же широкие плечи, о которые хочется облокотиться и молча рыдать. Таким он знает его всю свою жизнь, Чонгук никогда не выглядел слабым и всем своим одним только телом внушал доверие и показывал свою силу. Он никогда не выглядел жалко и несчастно. Кроме одного периода в их жизни, который в сознании Чимина, пусть со временем и притупится, вряд ли вылетит из головы. Потому что момент прожит месяцами, а его последствия остались в виде тонких полосок шрамов и воспоминаний. Потому что они оба знают истину, как и то, что за ней на самом деле кроется.  — Пап, — Чимин делает голос тише. — Каким был твой первый раз с Тэхёном? Именно после этого самого раза с Юнги он задаёт себе такой же вопрос. Он запомнил Тэхёна милым, слишком добрым и моментами неуверенным человеком, он запомнил его смущённое красное лицо во время их характерных разговоров. А сегодня Чимин сам познал это смущение и эти чувства, и он просто хочет понять, как чувствовал себя человек, который в тот период времени был похож на него самого, учитывая то, какие они на самом деле разные. Чонгук не делает паузу, не молчит и не пытается увильнуть. Только поворачивается к нему лицом и смотрит спокойно, благосклонно, с пониманием.  — Не думаю, что нам стоит говорить об этом. Но скажу, что он был таким же, каким являлся на самом деле. Ты знаешь его лучше меня, делай выводы сам, — и спокойно возвращается к процессу готовки, а его слова, сказанные серьёзно и честно, не несли за собой никакого негатива и нежелания разговаривать. Чимину достаточно. Он всё понял.  — Значит, ему было хорошо. Потому что сам чувствует себя равносильно этому чувству. «Надеюсь, тебе тоже». И улыбается, всё также смотря на чужую спину.

***

 — И-и-и, закончили! — хлопает в ладоши довольный Бернард Фёр, имя которого, пусть и звучало, как настоящее, было всего лишь прозвищем, под которым он привык жить, известный своими отсутствием скромности и весельем, у которого его хоть отнимай. Ну, и навыками отличного режиссёра, оператора и актёра, но к последнему он не имел никакого отношения в настоящий момент, простой пережиток прошлого со времён института. — Отлично, отлично сработано! Chef-d'œuvre! * Стенли, Ви, Жан, вы все, вы все…  — Скромны Вы на комплименты, Мистер Бернард, — усмехается ранее названный Жан, совершенно не неся в своих словах негативного посыла. — Мы все молодцы, все дела.  — Точно! Вы все молодцы! Без устали работать восемь месяцев! Это же, это же…  — Отберите у Мистера Бернарда алкоголь. Атмосфера стояла приятная. Был смех вокруг, пахло чем-то цветочным и сладким, а от так называемого Мистера Бернарда нехило так веяло спиртным. В этом тоже есть своя прелесть, в частности — его поведение, оно было вполне себе оправдано. Картина была готова, со съёмной площадкой настало прощание, но вместо ожидаемой многими грусти были лишь радость и спокойствие, что усталость наконец накатила, и что от неё можно позволить себе отдохнуть. Тэхён радуется вместе со всеми, пьёт шампанское и разговаривает с Жаном и Стенли, — и если у первого имя-то настоящее, у второго это очередное дурацкое прозвище, данное тем самым Бернардом, — прощается с уставшими, но счастливыми девушками из актёрского состава, краснеет от подаренных ими же комплиментов. Тесная гримёрка в какой-то момент перестаёт быть тесной, когда большинство актёров располагаются на диванах в выпившем состоянии, работники с площадки начинают расходиться по домам. Кроме Бернарда Фёра, конечно же.  — Душно тут, — между тем говорит Жан, обращаясь непосредственно к Тэхёну. Или Ви, как привыкли его называть. — Выйдем? Курить хочу. Они выходят на улицу, отходят от здания места ночной съёмки. На улице ночь, но из-за вот только что начатого марта холод не ощущается ни душой, ни телом. Хотя, возможно, дело в алкоголе.  — Не накурился во время съёмок? — беззлобно усмехается Тэхён, искося глядя на своего друга.  — Мне по кайфу, — спокойно пожимает плечами француз. Они говорили на английском, потому что по-другому корейцу и французу не получается между собой разговаривать, пусть акцент в голосе яро чувствовался. — Сигареты были всё равно липовые, ромашка какая-то. Ну, знаешь, которой чай заваривают.  — Не знаю, — улыбается.  — И не надо, к чёрту эти привычки, — хотя именно этот самый Жан был привычкой постоянного зловонного запаха табака на съёмочной площадке. — Круто придумали, кстати, заранее интервью записывать.  — Боишься сделать что-то не так в прямом эфире?  — Чего бояться, я же актёр, — и самодовольно усмехается. — Эмоции настоящие, а я привык отыгрывать. Тэхён целиком и полностью согласен с этим. Но по своему опыту и времени знает, что этот Жан, стоящий с ним рядом в данный момент и курящий толстые сигареты, настоящий.  — Ты, кстати, какой-то слишком спокойный, — говорит Жан.  — Прости, не понимаю.  — Брось ты, — небрежно машет он рукой. — Агрессивнее всех рвался сюда. Я тогда уже был в актёрском составе, видел тебя. Я, в общем-то, не удивлён, что тебя взяли, такой талант бы пропал. Но и ты мог бы не беспокоиться. Я помню, ты ревел потом, когда уходил.  — Я возложил на себя обязательство и поставил цель его выполнить первоочерёдно. Знаешь, когда отдаёшь долги, даже самому себе, это приятно. Наверное, это были слёзы облегчения.  — А потом слёзы превратились в капли для глаз и соль.  — С солью было жестоко.  — Но вышло круто, мы же тогда реально в истерике бились, — и оба тихо смеются из-за воспоминаний, оставленных где-то там, на площадке. — Ну че, рад теперь? Доволен, что всё закончилось?  — Более чем.  — Не знаю, ради кого ты так пахал, — выдыхает Жан, туша сигарету о подошву и выкидывая её куда-то в сторону, — но этот человек будет чертовски доволен результатом. Ну, как минимум, надейся на это. «Я надеюсь».  — Пошли обратно. И направляются в сторону входа. «Я надеюсь, Вы увидите это, Мистер Чон».