Пособие о любви и ненависти

      Глаза болели. Веки были тяжёлыми.       Он не знал, когда конкретно пришёл в себя, но некоторое время не мог видеть. Будто ослеп. Будто умер. В глазных яблоках появилась полупрозрачная рябь, похожая на шум телевизора, когда нет сигнала. Создавалось ощущение, что на веки сильно давили пальцами. Тут же тело кинуло в мелкую дрожь: он почувствовал, как шевельнулись кончики пальцев.       Вокруг какая-то суматоха. Приглушенные звуки и голоса становятся яснее, он почти различает слова.       И слабость. Она переполняет его с головой. С особым усилием он наконец распахивает глаза. Медленно, сходу щурясь от яркого света. Вокруг всё было мутным настолько, что казалось невыносимым. Он вновь закрывает глаза, сморщившись, и через секунды открывает. Билл ощущает, как стало легче, когда смог рассмотреть врача, склонившегося над ним в некой заинтересованности. Спустя мгновение седоволосый мужчина в халате с хрипотцой хохочет.  — Очнулся! Молодец.       Билл вцепился пальцами в рукоятки железной койки и, — не с первого раза, — принял сидячее положение. Медсестра, стоявшая рядом, подсуетилась, тут же подогнав подушку под его спину, чтобы пациенту было удобнее.       Сайфер коснулся головы, ощупывая не только свои волосы, но и плотно стянутую марлю.       Всё вокруг пахло лекарствами вперемешку со спиртом.  — Когда… я успел оказаться здесь? — Прошипел он, осмотрев палату. Помимо них тут лежало ещё несколько человек, которые не шибко обращали на них внимание. — Это больница?  — Вам крупно повезло. Вы выжили после такой катастрофы. — Врач опустился на стул, покачав головой. — Вы пробыли без сознания почти трое суток.  — Сколько?!       Он вздрогнул.       Как могло пройти столько времени? По ощущениям казалось, что всё это помутнение длиться от силы минут десять, не больше. Сердце забилось, как барабанный марш, его взгляд бегло пробежался по палате в панике.  — Где она? — Он резко подался вперёд. В груди всё заболело настолько, что он почти задохнулся от неожиданных болевых ощущений. Голова закружилась, а противная тошнота подобралась комком к горлу.  — Она?  — Мэйбл Пайнс! И остальные… Моя сестра — Пироника Сайфер, и ещё… Эвелин Эванс.  — Успокойтесь. Вам нужен отдых. — Врач коснулся его плеча в попытке мягко отстранить, уложить обратно в койку, но Билл противился.  — Нет! — Он отмахнулся от руки мужчины. — Я хочу видеть их!       Билл спустил ноги с койки. Они казались тяжёлыми, будто скованными в цепи. Всё болело, все мышцы были какими-то ослабленными. Он чувствовал себя отвратительно. Во рту пересохло.       Он потянулся к стакану воды, стоявшему на тумбе рядом и, осушив его, поднялся с места, приложив все усилия, чтобы выпрямиться на дрожащих ватных ногах.  — Мистер Сайфер…       Но он уже не слушал, направившись к выходу. Оказавшись в коридоре, он припал руками к стене. От накативших нервов дышать стало затруднительно, более того в голове шумело. Пролежать трое суток без сознания и сразу же начать бегать по пробуждению — что-то из ряда вон. Невозможно. На миг он подумал, что готов снова потерять сознание.       В разуме проносились последние моменты того дня. Первого дня лета. То, как он нёс окровавленную Пайнс, как его затрясло, стоило ему понять что произошло. Вспомнил, как больно было осознавать, что её жизнь висит на волоске. Он почти потерялся от той боли, лишился рассудка. Он в жизни не боялся потерять кого-то так, как её. Вспомнил то, как слёзы беспощадно обожгли глаза.       И от этих воспоминаний хотелось разрыдаться вновь.       Кричать.       Он готов поклясться, что умрёт, если не увидит её.       Билл останавливает какого-то врача, катившего уже пустую капельницу.  — Подскажите, где я могу найти Мэйбл Пайнс. Она должна быть где-то здесь.  — Отделение интенсивной терапии. — Ответил мужчина. Его синие глаза вперились взглядом в ужасно выглядящего пациента: он тут же определил, что тот из хирургического. — Вам нужно пройти прямо по коридору и подняться на этаж выше. Дальше вы сами увидите. Палата двести пятнадцать.       Похоже, он был полностью осведомлён, где она была и что с ней. Это навело Билла на мысль, что он, вполне вероятно, мог быть её лечащим врачом.  — Вы лечите её? — Не удержал себя от вопроса Сайфер.  — Я её оперировал. — Ответил тот. Он протянул Биллу руку для пожатия. — Хирург-офтальмолог и заведующий хирургическим отделением — Тайлер Нильсен. Я помогаю мисс Пайнс в лечении.       Билл сомнительно взглянул на него, но всё же протянул руку для пожатия.  — Я могу её увидеть прямо сейчас? Поговорить с ней?  — К сожалению, поговорить у вас вряд ли получится.       Билл свёл губы в тонкую линию.  — Что с ней?       Тайлер смотрел на него пару секунд в задумчивости, не зная, стоит ли говорить. Как ему известно, Билл Сайфер был доставлен в больницу вместе с ней. И очнулся, если судить по внешнему виду, относительно недавно. Нервничать было бы противопоказано, но что, если нервничать он будет в любом случае, пребывая в неведении? Разве это не столь же страшно?  — Сильная черепно-мозговая травма, повреждение мозга. Перелом четырёх рёбер и правой ноги. Разрыв тканей кожи в некоторых местах на теле. Отсутствует реакция на внешние раздражители, нарушена глубина и частота дыхания. Нестабильный, скачущий пульс, меняющаяся температурная регуляция. Возможна временная амнезия или же полная потеря памяти. — Пока хирург перечислял, Билл с каждым словом становился бледнее. — У неё коматозное состояние четвёртой степени. Мне жаль.       Билл отшатнулся от него, будто обжёгся. Каждое его слово равносильно пулям, всаженным прямо в грудную клетку. Он проглотил плотный ком и, даже не глядя на Нильсена напоследок, поплёлся туда, куда он и говорил.       «Нет, этого не может быть…»       Он не помнил себя, когда оказался у той самой палаты. Его трясло, и он, признаться, боялся увидеть того, чего не хотелось, но нужно было переступить через себя. Он хотел увидеть её, даже если она не сможет сказать ему и слова.       Отворив дверь, он оказался в хорошо освещённом чистом помещении. Солнце вовсю пробивалось своими лучами сквозь стёкла окон, а тишину прерывал писк аппарата над койкой, расположенной в левой части палаты. Он повернул голову, заметив Пайнс, и, чувствуя, что вот-вот упадёт, рухнул на стул. Но легче от того что он сел не стало. Только хуже.       Её лица почти не было видно, лишь некоторые знакомые черты под плотным слоем бинтов. Её голова была полностью забинтована, оставляя места лишь для рта и носа. Она была подключена к искусственной вентиляции лёгких. Изнутри кислородная маска слегка запотевала от её слабого дыхания.       Вероятно, ей проводят комбинированные эндотрахеальные наркозы, позволяющие сохранить человеку жизнь и защитить головной и спинной мозг от травм.       Он прикоснулся к её пальцам, крепко сжав её похолодевшую ладонь. Его глаза прошлись взглядом по всему её телу. По сломанной ноге в гипсе, по её талии и груди, полностью перевязанным марлей. Она была чистой, без запёкшийся крови, что свидетельствовало о том, что врачи внимательно следили за сменой перевязки.  — Что я натворил?.. — Прошептал Билл, припав губами к тыльной стороне её ладони. Его голос дрогнул, в носу неприятно защипало, предвещая слёзы. — Пожалуйста, прости меня, если сможешь. Я знаю, что виноват перед тобой.       Он поднял голову, чтобы взглянуть на неё. Не шевелящуюся, с едва вздымаемой грудью. Казалось, безжизненную девушку.  — Я не смог спасти тебя, когда мог приложить усилия для этого. Я о многом сожалею в этой жизни, но больше всего о том, что втянул тебя во всё это… Лучше бы я просто сдох, чем рассказал тебе о существовании проекта; чем тащил бы тебя за собой на перестрелки. Я идиот. — Его пальцы дрожали против воли, но всё ещё не отпускали её. Он мог рассмотреть каждую ссадину на её руке, каждый синяк. — Мне жаль, что я отталкивал тебя. Чем больше я это делал, тем сильнее влюблялся в тебя, Пайнс… Я думал, что если бы ты смогла разлюбить меня — это бы тебя спасло, но… я ошибался.       Он не хотел жить. Прямо в эти секунды он желал себе смерти, проклиная себя за все свои ранее принятые решения. Хотелось вернуться в прошлое, ударить себя, убедить в том, что то, что он делает — неправильно.  — Я люблю тебя, Мэйбл. — Признался он, хоть и знал, что она не услышит. В каком-то смысле, где-то в глубине души, он рад, что смог донести свои чувства во время разрухи. Он точно знал, что она его услышала, когда обернулась в самый последний момент. — Поначалу я тебя страшно ненавидел. Одно твоё присутствие вызывало во мне вспышку необоснованной агрессии, я был слеп, когда делал всё, чтобы ты исчезла. Но чем больше я узнавал тебя, каждую из твоих сторон и качеств — стал корить себя за то, что поддаюсь этой симпатии. Я противоречил себе, думая о том, как я мог быть с тобой. Я считал это нереально и всем твердил о том, что в жизни не докачусь до того, чтобы по-настоящему влюбиться. Особенно в тебя. Но в один из дней я уже позабыл о своих принципах, меня неосознанно тянуло туда, где была ты. Я хотел быть рядом, защитить тебя от всех опасностей. Я полюбил тебя всем сердцем, но боялся любить открыто. И мне стыдно за это. Я очень тебя люблю, Мэйбл. Прости меня.       Его подрагивающего плеча коснулись пальцы и он, ослеплённый собственными слезами, обернулся, замечая Эвелин. Помятую, как после дикой вечеринки, с перевязанным лицом, перевязанными частями тела, где были раны. Она стояла перед ним в лёгкой длинной сорочке для пациентов. Зелёные глаза блестели, точно застекленелые, и тогда Билл понял, что она слышала каждое его слово, обращённое к Пайнс.  — Ты… Ты жива! — Он вскочил с места, набросившись на Эвелин с объятиями, крепко сжав её в кольце своих рук. И встретил ответное, когда она по-дружески прижалась к нему со слезами радости, но не издавая ни звука, кроме всхлипывания носом. — Слава богу, ты выжила.       Когда она отстранилась, он смог увидеть небольшой скетчбук, который она всё это время держала в одной руке. Она тотчас открыла его и вытащила с пружинок ручку, чтобы написать.       «Я тоже рада тебя видеть! Выглядишь страшно».  — Ты тоже, Ведьма. — Чуть усмехнувшись, ответил он. — Скажи… ты знаешь, что случилось с Пироникой? Может, ты видела её в больнице?       Эванс отрицательно покачала головой и вновь начала что-то писать. Закончив, она повернула лист бумаги к его лицу.       «Врачи не знают о том, кто она. Её сюда не доставили. Мне кажется, только Прекрасная знает, что произошло в тот день».       Они оба обернулись, чтобы посмотреть на Мэйбл.       Именно.       Знала только она.