Почему я на нём так сдвинут?

Твоя любовь издавала звуки, похожие на шум океана. Твоя любовь подавала руки, чтобы залечивать ими раны. Твоя любовь прижимала к сердцу. Так тихо-тихо, и не отпускала. Твоя любовь возвращала в детство. Дарила всё, чего не хватало.

      И хотя смерть дяди должна была не оставить Феде выбора, посадив его в кресло отца и заставив руководить фирмой, сам Смолов не сильно рвался брать на себя эти обязанности. Конечно, других вариантов у него не было, но он решил какое-то время ещё пожить спокойно, не вникая в бумаги, договора, имена партнёров и спонсоров, ведь это всё так сильно напрягало мозг.       Тут уже не только Антон, но и остальные парни перестали его понимать, настаивая на том, чтобы он взялся за дело, иначе всё потеряет. Игорь даже взглянул на ситуацию с юридической точки зрения, однако, Федя только отмахнулся: «После подумаю». Куда уж после, если и так всё на грани? Но, наверное, ему виднее, так решили парни и перестали беспокоить Смолова.       Тем временем, Андрей обеспокоился своими отношениями с Далером. По сути, они были не безосновательны, но до Лунёва только сейчас дошло, что и он сам не помнил про их первую ночь. Кажется, парень напился не меньше Кузяева, так что было там что-то между ними или нет, неизвестно.       — Нет, всё-таки было, — решил Андрей, снова прикидывая в уме все обстоятельства, при которых они проснулись первого января.       — Да, Андрюх, почти месяц, как вы встречаетесь, а ты только сейчас думать начал, — удивлялся Артём, ловя какую-нибудь радиостанцию, но пока довольствуясь только помехами. — Ты главное самому Далеру это не говори. Просто он тоже засомневается, и всё у вас рухнет.       — Было бы чему рушиться, на самом деле, — протянул Лунёв. — Ну, точно было. Всё, даже обсуждать это больше не стану.       — И правильно, — кивнул Дзюба. — Но всё равно у вас как-то странно выходит.       — Молчи, Артём, а то я сейчас опять начну сомневаться. Знаешь, сколько я уже извожусь? Да целую неделю!       — Пф, тоже мне срок! Вон, Антон и Федя несколько месяцев страдали.       — Ну, с них я пример брать не собираюсь.       И всё-таки Лунёв ещё не раз поворочался ночью, чуть не спихнув Далера на пол, потому что мысли не давали покоя. Если бы только кто-то мог точно рассеять все его сомнения, существовать было бы гораздо проще. Однако такого человека в природе не находилось, и Андрею пришлось самому вдалбливать себе в голову, что всё у них с Кузяевым нормально. Вроде бы, получилось.       Далер думал меньше своего соседа, так как за месяц быстро привык к совместной жизни с Андреем, как с парнем, с второй половиной. В какой-то степени, это было даже удобно и весело. Правда, и без минусов не обошлось. Теперь Лунёв постоянно мешал парню изучать статьи из своей любимой газеты с научными фактами, отвлекая то одним, то другим. Отказать ему Далер не мог, ведь это же неправильно! Всегда надо уделять своему парню время. И хоть другие говорили, что можно и послать его, куда подальше, если сильно бесит, Кузяев ни разу этими советами не воспользовался.       — Вот, если бы Федя мне вечно мешал, я бы даже думать не стал. Послал бы сразу, — рассуждал Антон, ожидая, пока Лёша порежет яблоко.       — Ага, рискни, — усмехнулся Смолов.       — А что? Вот прямо сейчас тебе это и скажу. Пошёл ты, Федя, нахуй.       — Сам иди.       — Это приглашение?       — Ребят, ну я тут как бы ем, — влез Артём, насыпая соль в суп. — А ты, Далер, не будь таким мягким. Это ни к чему хорошему всё равно не приведёт.       — Ой, уж кто бы говорил, — фыркнул Лёша, передавая половину яблока брату. — Не ты ли готов своего Игоря носить на руках по поводу и без?       — А если Акинфееву будет неудобно, так он ещё и обидеться может, — продолжил Антон. — В общем, не тебе быть советчиком, Дзюба.       Тот только хмыкнул, уж кто-кто, а Миранчук мог бы и промолчать. Сам вечно пытается пылинки со Смолова сдувать, да только криво выходит. Ну, конечно, что же ему ещё делать, когда у Феди целый бизнес в наследстве?       — По-моему, если кто и может давать советы, то только Черышев, — произнёс будущий перспективный бизнесмен, всячески пытающийся не влезать в дела фирмы. — Хоть я его и не особенно люблю, но с личной жизнью у него лучше, чем у нас всех. И началось по-человечески, и продолжается нормально.       Тут же на кухню пришёл Саша, с тяжёлым вздохом сев на табуретку. Все ожидали от него какого-нибудь подробного рассказа, что случилось, и почему он такой грустный, но вместо этого Головин смог выдавить из себя только:       — Всё плохо. С Денисом всё плохо.       — Ну, конечно, — саркастически произнёс Федя. — Я же его добрым словом помянул. И что с ним опять произошло?       — Он заболел! — вдруг воскликнул Саша, рывком поднимаясь с места. — Оказывается, у него ещё пару недель назад был насморк, потом появился кашель, потом поднялась температура, а он продолжал ходить на занятия, работу брал на себя непосильную, потому что стипендию всем сократили, да ещё и платят не вовремя. Нет, ну что за дурак?! Я сразу заметил, что с ним что-то не так, спрашивать начал, он только отмахивался. И вот так, молчком-молчком, докатился до тридцати восьми с половиной. Боже, что за человек-то? Ну, разве нормальный? Теперь он не может даже подняться с кровати, плохо ему, тошнит его! Отвернулся к стене, и всё.       — Что, всё? — обеспокоенно спросил Артём.       — Ждёт смерти! — вскинул руки Головин, продолжая носиться из угла в угол. — Нет, я сейчас абсолютно серьёзно. Он сказал мне, что если помрёт, то всем будет легче. Кому?! Кому, чёрт возьми, будет легче?! Мне, что ли? Или вам?       — Может, у него температура поднялась ещё выше, и это уже просто бред пошёл? — подумал Антон.       — Так, а лекарства ему дать нельзя? — спросил Федя. — Что ты ждёшь, пока он реально умрёт?       — Где я достану лекарства? — продолжал бегать по кухне Саша, находя решение проблемы в выплёскивании эмоций. — У меня нет денег. У него нет денег. Да, представь себе, лекарства нынче дороги, и не все могут их себе позволить. Я был в аптеке, я интересовался, спрашивал. Мне сказали, что дешевле сейчас ничего не найти. Ёбаные девяностые, ёбаный кризис, упадок, мать его!       — Федь, — повернулся к нему Антон.       — Что?       — Ничего, блять. Не видишь, что ли, у людей проблема, — выделяя интонацией последнее слово, говорил Миранчук. — Господи, и с чего ты такой тупой? Дай Сане денег, чтобы он купил таблетки, или что там надо.       — Нет-нет, не стоит, — тут же затараторил Головин. — Я же потом до конца жизни не отдам. Да и Денис не станет пить лекарство, которое имеет хоть какое-то отношение к Феде...       — А если бы он выпускал лекарства, Черышев бы из принципа не стал их пить? Сдох бы, но не стал? Сань, хорош нести чушь, возьми деньги и иди в аптеку. И не надо ничего потом никому отдавать.       — В смысле, не надо? — возмутился Смолов.       — Федь!       — Ладно, не надо, значит, не надо.       Но Денис всё равно не стал пить лекарства, когда Саша их принёс, хотя про Смолова не было сказано ни слова. Почему Черышев вдруг решил так наплевательски относиться к своему здоровью и почему не слушал Головина, понять было невозможно.       А Саша снова прибежал на кухню, только в этот раз уже в более расстроенных чувствах.       — Слушайте, по-моему, он уже мозгами там поехал, — сказал Федя.       — Кстати, у меня была дача под Иркутском, — вдруг сказал Рома, который к тому времени появился на кухне, заняв место Артёма. — Я дружил с внуком одной бабки, которая была то ли ведуньей, то ли ведьмой. Жили они на отшибе деревни, но практически все ходили к этой бабке за излечением. В общем, я однажды видел, как она какому-то мужику простатит заговаривала. И знаете, что? Прошло, ведь.       — Ты предлагаешь Дениса к бабке этой свезти? — поинтересовался Антон. — Что-то мне подсказывает, не доедет он до твоего Иркутска.       — Так и бабка эта лет десять назад померла, — хмыкнул Рома.       — Да почему все вокруг умирают?! — воскликнул Саша.       — Лично я не умираю, — Денис, закутанный в два одеяла, облокотился на холодильник.       Все уставились на него, как на второе пришествие, и только Головин принципиально не поворачивался в сторону парня, продолжая делать вид, будто изучает календарь на стене.       — Между прочим, ты купил не то, что мне надо, — подал голос Черышев после некоторого молчания и тут же закашлялся.       — Эй, ты тут заразу не разводи! — предупредил Федя.       — Мог бы и сказать, что тебе надо, — буркнул Саша, всё ещё не поворачиваясь. — Нет, зачем же? Надо все нервы мне вымотать.       — Вообще-то, я болею.       — Это тебя не оправдывает. Болеешь и всё можно, значит? — Денис на это промолчал.       — Ладно, могу признать, что был неправ.       — Спасибо за великодушие, — кивнул Саша. — В кровать иди, тут холодно.       — Я надеюсь, что конфликт исчерпан... — на этом месте Черышева снова пробрал кашель, к которому добавились сопли, и Федя скривился, молясь, чтобы эта зараза не распространилась на кого-либо ещё.       Головин подскочил с табуретки и начал подталкивать Дениса в сторону комнаты, потому что тому действительно надо было лечь. Когда они ушли, Смолов вздохнул с облегчением, за что получил укоризненный взгляд от Антона.       — Вот заболею, тогда и посмотрим, как ты будешь возмущаться, — развёл руками Федя.       — Кстати, та бабка любую простуду за минуту заговаривала, — вспомнил Рома. — А внук её, с которым я дружил, даже пытался меня научить этому обряду. Только я ни слова не понял, к сожалению.       Спустя неделю половина этажа всё-таки заболела, и Зобнин ещё больше стал сожалеть, что не умеет заговаривать болезни, как бабка из Иркутской деревни, ведь тогда бы он всех враз вылечил, и не пришлось бы тратиться на лекарства.

***

      В марте неожиданно быстро вылезло солнце, начиная растапливать всё вокруг, сваливать кучи снега и сосульки с крыш, но продолжая забрасывать город рекордным количеством осадков. Кажется, погода безумствовала, чтобы соответствовать сумасшедшему времени, в которое пришлось жить миллиардам несчастных, неподготовленных людей. В мире творилось что-то странное и непостижимое: один за другим разбивались самолёты, чуть ли не каждый день в космос запускали шаттлы, в бывших социалистических странах вспыхивали беспорядки, активно выбирались новые губернаторы, в США начали продавать DVD диски, а румынский король вернулся на Родину. Но всё это больше занимало представителей старшего поколения, вроде Игнашевича, да Далер ещё интересовался. Остальным парням эти события были безразличны, ведь у самих жизнь не стояла на месте, вспыхивая яркими красками.       Антон ехал в забитом под завязку вагоне метро, естественно, стоя, ибо надеяться на свободное место было бы слишком наивно. Рядом стоял какой-то дряхлый дед, держащий дрожащими руками свежую газету и изредка вздыхающий над очередной статьёй. С другой стороны подпирала полная женщина, от которой за версту несло алкоголем. В противоположном конце вагона орал чей-то ребёнок, да так сильно, будто его убивали. Где-то неподалёку ещё был инвалид-колясочник, уже несколько станций играющий на баяне лезгинку. Он давно бы уже перешёл в другой вагон, чтобы собрать денег там, но людская масса не давала ему даже продвинуться к выходу.       Не то чтобы Миранчука это всё напрягало... Это конкретно бесило, и, если бы до общежития можно было добраться иным путём, кроме метро, он выбрал бы его, не задумываясь. Однако с почты доехать до дома можно только так. По пути Антон уже прочитал письмо, что прислала мама. В Славянске, судя по всему, людям жилось прекрасно, правда, часто отключали электричество, газ, горячую воду, да ещё и всё одновременно. Однако парень был уверен, что это самые минимальные проблемы, просто мама, зная вечно беспокойного Лёшу, не стала рассказывать про всё, а то Миранчук-старший вполне мог бы сорваться с места и приехать на первом же поезде, чтобы чем-нибудь помочь.       В пятый раз лезгинке сыграть не срослось, потому как кто-то возмутился и попросил сменить композицию. Теперь началось что-то заунывное, и Антон был готов повеситься на ближайшем поручне, ведь ехать ещё около семи остановок. Но вдруг какое-то неприятное ощущение, появившееся из ниоткуда, заставило его оглянуться по сторонам. Либо ему показалось, либо в самом конце вагона, запрокинув голову назад и разглядывая потолок, стоял тот самый парень, что когда-то нападал на него в подворотне. Миранчук решил, что показалось.       Но Кокорин действительно ехал вместе с Антоном, вот только он заметил парня уже тогда, когда тот вышел на своей остановке. Почему-то Саше стало интересно, и он направился следом, специально немного отставая, чтобы не оказаться замеченным. Миранчук привёл его к дверям какого-то обшарпанного шестиэтажного здания, оказавшегося общежитием. Ну, действительно, а куда парень ещё мог идти в такую-то погоду? Саша расстроенно выдохнул, понимая, что зря потратил полчаса своего времени, хотя никаких дел у него не было.       Напоследок Кокорин ещё раз оглядел здание и вдруг заметил чью-то машину, припаркованную около входа.       — Ебать меня в рот, — не поверил своим глазам парень, хватаясь за голову.       Перед ним была машина Феди. Фёдора, мать его, Смолова, которого Кокорин искал половину прошлого года и из-за которого чуть не расстался с жизнью. Даже не верилось в то, что Федя мог жить в какой-то замшелой общаге, внешне больше похожей на ночлежку для бомжей, а не в одной из своих многочисленных квартир по всей Москве. Саша решил немедленно сообщить о своей находке Паше, ведь именно в том и заключалась его задача.       Подойдя к телефонному аппарату, Кокорин вдруг подумал, что если сообщит Мамаеву об этом прямо сейчас, то, скорее всего, Паша перестанет в нём нуждаться, чего Саше не хотелось. Поэтому он позвонил в квартиру Паши, и трубку поднял кто-то из его людей.       — Павел Константинович сейчас уехал на важную встречу, — сообщил голос.       — Прекрасно, мне нужна машина, — Саша назвал адрес. — И побыстрее. Да, мне надо прямо к Паше.       — Павел Константинович не любит, когда кто-то мешает ему...       — Мне можно ему мешать, — категорично заявил Кокорин.       Важная встреча Мамаева проходила в лесу. На какой-то непонятной поляне, на притоптанном снегу лежало туловище мужчины лет тридцати. Его лицо было в крови, а рядом с ним стояло двое людей Паши.       — Поднимайте, — скомандовал он, после того, как ответил на звонок и узнал, что Саша едет к нему сюда с какой-то важной новостью.       Люди подняли за локти мужчину, голова которого была низко опущена, а из приоткрытого рта стекала струйка крови.       — Подыши пока, — сказал ему Паша, подходя ближе и хватая за подбородок. — Боже, какой ты некрасивый.       — Я ничего не знаю, — прохрипел мужчина, пытаясь открыть глаза.       — Ну, ты подумай пока, может, что-нибудь вспомнишь, — спокойно говорил Мамаев. — Сейчас приедет один человек, тогда продолжим.       Саша появился только спустя час. За это время Паша успел прочесть несколько статей из свежей газеты, которую купил по дороге, пока ехал за этим человеком к нему домой.       — Кокорин, тебя только за смертью посылать, — хмыкнул Мамаев, откладывая газету в сторону. — Что тебе от меня надо?       — Есть одна новость, — улыбаясь во все тридцать два, произнёс Саша.       — Сейчас закончу и расскажешь, — Паша снова подошёл к мужчине, который весь этот час провёл на снегу, стоя на коленях. — Ну, твоё время вышло. Где мои деньги, ублюдок?       Кокорин только сейчас заметил «причину» важной встречи и ужаснулся: на мужчине не было живого места. В голове сразу возникли воспоминания того случая в детдоме, когда банда убила несчастного пацана-стукача. Саша судорожно выдохнул, пытаясь прийти в норму, чтобы никто не заметил его состояния.       — Я... не знаю, — еле-еле смог выговорить мужчина.       — Печально, — вздохнул Паша, поджав губы. — Начинайте.       Люди швырнули должника на снег и начали бить ногами. Мужчина кряхтел, вяло дёргался, плевал кровью куда-то в сторону, изредка вскрикивая. Напоследок кто-то из двух помощников Паши со всего размаху наступил ему ботинком на грудь, и Саша был готов поспорить, что грудина несчастного сломалась.       — Хватит! — прикрикнул на разошедшихся Мамаев. — Мне надо, чтобы он мог говорить. Поднимайте. Ну что, а теперь?       Мужчина помотал головой, молящим взглядом уставясь на парня. Тот лишь тяжело вздохнул:       — И почему мне всегда приходится иметь дело со всякими уродами? Договаривались же, берёшь в долг пятьдесят штук, отдаёшь тринадцатого февраля. Нет, блять, надо потрепать мне нервы! — Паша с размаха ударил мужчину кулаком куда-то в лоб, должник застонал, а потом произнёс что-то нечленораздельное. — Что он там сказал?       — Что деньги у него украли, — усмехнулся один из помощников.       — Ах, украли! Какое несчастье! Мне похуй, знаешь. Ладно, не хочешь возвращать долг — не надо. Заканчивайте с ним, — Мамаев махнул рукой, и кто-то из помощников вытащил пистолет, щёлкая курком.       — Нет! — вдруг истошно заорал мужик. — Пожалуйста, не надо! Я верну, дай мне время!       — Прости, ты мне надоел, — Паша зашагал к машине, но вдруг остановился. — Хотя знаешь, давай, испытаем судьбу? Вдруг тебе повезёт напоследок? — в его руке блеснула до боли знакомая Саше монета. — Выпадет решка, я дам тебе ещё один шанс. Орёл — тебе прострелят башку. Готов? — Паша подбросил монету. — Смотри-ка, — он поднёс её к лицу мужчины, — а тут орёл. Видишь, даже судьба решила, что ей не нужен такой ублюдок.       Мамаев повернулся к Саше, и в этот момент раздался выстрел. Паша не смотрел на упавший труп должника, не видел его смерти.       — Павел Константинович, куда его? — спросил один из помощников.       — В яму, куда ещё? Нет, блять, ко мне в спальню отнесите. Идиоты, — выдохнул он. — Саш, что за новость?       — Да там... это... я, наверное, потом расскажу, — еле выдавил из себя Кокорин, чувствуя, как его начинает тошнить.       Если Паша так хладнокровно убил какого-то неизвестного человека, значит, он вполне мог так поступить и с Федей. И глазом бы не моргнул, что когда-то были друзьями.       — Саш, поехали выпьем? — вдруг предложил Мамаев, садясь за руль своей машины.       — Я не планировал...       — А мне надо, — по голосу Паши было понятно, что отказа он не принимает.       Всю дорогу молчали, каждый думал о своём, а может, их мысли были общими. Единственное, что заметил Кокорин, как Мамаев сжимал руль, словно был раздражён чем-то.       — Почему мы приехали именно сюда? — поинтересовался Саша, смотря на вывеску клуба, куда когда-то притащил его Федя, и где они с Пашей впервые встретились.       — Какая разница? — пожал плечами Мамаев.       Сначала они пили молча, но разговор был и не нужен. Тишина вполне устраивала каждого. Но вдруг Паша решил спросить:       — Почему мы все делаем это? — он поднял на своего друга какой-то не читаемый взгляд, смотря буквально в самую душу, отчего Саше стало несколько неловко.       — Что?       — Вот это всё. Почему кто-то кого-то убивает? Почему какие-то ублюдки в правительстве решают, что им лучше знать, как должны жить люди? Почему всякие мудаки остаются безнаказанными? Почему, Саш?       — Я не знаю. Время такое.       — Ёбаные девяностые, — фыркнул Паша, опрокидывая очередной стакан. — Нет, вот ты думаешь, что мне это нравится? Да, согласен, у меня есть деньги, меня выпустили из тюрьмы, всё у меня замечательно. Но, блять, я не хочу заниматься этим дерьмом! Я не хотел убивать этого мужика.       — Зачем же тогда сделал это?       — А у меня есть выбор? Саш, не будь наивным, я должен убивать, потому что... потому что это моя работа. Мой отец это делал, а я, как его наследник, обязан продолжить. Блять, чтоб он там в гробу перевернулся!       — Так не убивай. Ты же не отец, чтобы делать тоже самое.       — Да? Мне всю мою ёбаную жизнь вдалбливали в голову, что это моя задача.       Саша усмехнулся. Он не знал, что можно сказать Паше, поэтому снова воцарилось молчание.       — С Федей ты тоже самое сделаешь? — поинтересовался Кокорин, смотря в стену напротив.       — Как пойдёт, — пожал плечами Паша.       — Я нашёл его, кстати. Он живёт в каком-то общежитии.       — В общежитии? — удивился Мамаев. — С какого это хера он там окопался?       — Не знаю. Тот парень, который Антон, вроде, тоже там живёт.       — Тогда понятно, почему Федя там. Ну, раз ты его нашёл, значит, должен прийти и объяснить мои условия. Хотя, нет, — Паша нахмурился. — Нет, не надо никуда идти.       — Сам хочешь?       — Да нет, просто думаю подождать до лета. Вот где-нибудь в июле...       — Зачем ждать так долго?       — Не знаю, захотелось сделать это в июле.       Мамаев откинулся на спинку стула, молча наливая себе ещё виски. Саша смотрел на его медленные действия и думал о том, как красиво двигаются Пашины руки.

***

      На другом конце Москвы Антон не менее внимательно разглядывал татуировки Феди, задумчиво водя по ним пальцем.       — Слушай, — вдруг сказал он, — а почему у тебя на груди саратовская стена? Нет, ладно, стена, но почему именно саратовская?       — Да так, был как-то в Саратове.       — Что ты забыл в Саратове? Это же у чёрта на рогах.       — Ну, отдыхал, — как-то уклончиво ответил Федя.       — По-моему, ты мне что-то не договариваешь. Нахрена ты поехал отдыхать в Саратов?       Вместо ответа Смолов поцеловал Антона, а тот закатил глаза. Федя всегда так уходил от ответа.       — Не спрашивай про Саратов, ладно? — попросил он. — Когда-нибудь я расскажу тебе, что там было, но не сейчас.       Историю, произошедшую в Саратове, Федя хотел бы забыть, как страшный сон, ведь именно из-за неё всё в его жизни за последние два года пошло не так.