когда солнышко отключит отопление.

      Первое время все оставалось как прежде. Глеб подошёл к смешному календарю с попугайчиками, который те обхуюженные зачем-то повесили на стену и провёл тонкими пальцами по бумаге.         – Уже неделя прошла.        – Господи, да не парься ты так, - ответил из соседней комнаты Шатохин, который уже минут сорок что-то придумывал, но буквы никак не хотели складываться в слова, те в предложения, а они в текст для песни.        Но на самом деле было реально страшно, особенно от осознания того, что вот сейчас это все у тебя есть, а потом раз, и этого не будет. Больше всего убивала безысходность.        Глеб достал с полки альбом с полароидными снимками и, скатившись по стене, сел на пол, и начал листать фотографии. Вот они на фоне алого неба, это апрель, как гласит подпись - пятнадцатое число. Голубин хорошо помнит этот вечер, этот неимоверно красивый закат. А на следующей фотографии Тёма на студии, блондин его сфотографировал, пока тот не видел, а получился очень красивый снимок. А тут они с Федей и Настей, у неё на дне рождения, все такие модные, в худи отрицала.        Полистав фотокарточки, Голубин убрал на место альбом и подошёл к окну. Сейчас был май, но световой день не увеличивался, а лишь скоропостижно уменьшался. Если верить настенным часам, то сейчас почти четыре часа дня, а за окном уже темнеет.       А потом вдруг резко исчезло электричество, абсолютно везде. Глеб это хорошо помнит, он тогда шёл со студии, по самый нос укутавшись в шарф, на улице было часов семь, но тьма стояла непроглядная, спасали лишь уличные фонари, и вдруг, как по щелчку, они все погасли, как и вывески магазинов, различные подсветки, встали трамваи и троллейбусы, спровоцировав многочисленные аварии. Голубин с ужасом посмотрел на все это и как можно скорее направился домой.        В квартире было темно и довольно прохладно, лишь в спальне что-то несильно светило, блондин прошёл в комнату и увидел там Тему со спичками в руках, а рядом парочку горящих свечек, одна из которых стояла прямо на его телефоне.         – Ого, где ты отрыл свечи и нахуя ты используешь телефон, в качестве подставки?        – Как много вопросов, и так мало ответов, - тот усмехнулся, - свечи остались от какого-то из романтических вечеров, так сказать, а телефон разрядился, как ты понимаешь, электричества больше не будет, а следовательно и этот кусок пластмассы мне больше не нужен. Ну, подставку для свечей я тупо не нашёл.        – А знаешь, я ведь до последнего не верил, - блондин сел на диван и положил Артёму голову на плечо.         – Да ладно тебе, очевидно же, что это неизбежно. А то, что это все выпало на данный временной период, даже весело.        – Весело?       – Да. Лучше умереть так, вдвоём, чем где-нибудь на притоне загнуться от ломки. Человечество делало много дерьма, как видишь, нам пришлось за это расплачиваться, - Шатохин заметил, что у Глеба глаза на мокром месте, тот взял его лицо в свои руки, и большим пальцем вытер слезы, - я тебя люблю.       Глебу хотелось бы многое сказать, но он просто садится к Теме на колени и обнимает, что есть силы, утыкаясь носом в ключицы. Что-то шепчет про то, что не хочет его терять, что тоже безмерно любит.       Ночью холодно неимоверно, они достали все самые тёплые вещи, которые только были в доме. Днем ещё терпимо, иногда даже температура достигала градусов двадцати, а вот ночью опускалась до той же температуры, но со знаком минус. В любое другое время это бы казалось бредом полнейшим, но это апокалипсис, тут возможно все.       Это как смертельные болезни. Есть такие, от которых человек сгорает за месяц, а есть те, с которыми может жить годами. Только разницы то в них по сути нет, исход то и так всем очевиден. В этой ситуации все не так просто. С одной стороны, казалось бы, всего два-три месяца и погибнет то, что люди делали тысячелетиями. Но с другой, эти два-три месяца тоже можно жить, чему-то радоваться. Какой смысл сейчас расстраиваться? Слезами горю не поможешь, да и не хочется свои последние дни тратить на меланхолию.       – Тём, я рук не чувствую.       Артём сажает Глеба на кровати, прижимая спиной к стене. Блондин, кажется, заболевает. И это, пожалуй, самое ужасное, что могло быть. Шатохин берет руки Голубина в свои, подносит ко рту и начинает на них дуть горячим воздухом, одновременно растирая. Они у того действительно ледяные.       А потом те сидят друг напротив друга, Глеб завернут в три одеяла. Между парнями стоит свеча - некий свет и тепло. Они пьют чай, грея о горячую кружку руки. Вообще, эта катастрофа сильно изменила их жизни. Кто бы мог подумать, что воду можно кипятить на свечке, если нет плиты? А Глеб ещё тогда говорил, что электрическая плита это мега хуевая идея.       Это так романтично, что ли. Сидеть в комнате с приглушенным светом, и о чем-то тихо болтать. Артём рассказывает, что в детстве мечтал стать шахтёром. Глеб смеётся, отвечая, что у него все как-то проще, он хотел стать космонавтом. А по сути в итоге через месяца два это уже будет совсем неважно.       Утро начинается с того, что парни умываются и чистят зубы, все это в ледяной воде. Если с первым они справляются неплохо, то вот с чисткой зубов все куда хуже. Всё тридцать два начинают болеть так, что хочется на стену лезть. Потом те выставляют пару тазиков с водой на балкон. За день жидкость нагревается и в ней можно мыться, ибо такой объем воды чисто физически не нагреешь. Если Артёму нужно не так много, то вот Глебу с его шевелюрой. Та, кстати, заметно отросла, Шатохин заплетает Голубину косички, и говорит, что он похож на Пеппи Длинныйчулок.       А днем те выходят гулять, что ещё делать. В Санкт-Петербурге стоит запах сырости, плесени, и ещё пахнет гробами. И это с учётом того, что город остаётся культурной столицей и его хоть как-то убирают. Страшно представить, что творится в провинциях.       На улицах пусто, во многих квартирах открыты окна, несмотря на ощутимую прохладу. Магазины стоят нетронутые, кому нужны шубы или колбаса за полторы тысячи, если к июлю их уже не будет. Люди сидят в квартирах, стараясь лишний раз не высовываться. По городу шныряет полиция и высматривает тех, кто может создавать панику.       Граждане полицейские окидывают взглядом фигуры Глеба и Артёма, о чем-то увлечённо беседующих, и неприятно светят в лицо. Но когда понимают, что те совершенно безвредны - проходят мимо. Рядом стоит какая-то хрущевка, со стен которой уже отваливается краска. Окно первого этажа открыто настежь. Тишина стоит почти гробовая на улице.       Как вдруг её разрезает протяжный крик из этого же окна, к которому быстро подходят полицейские. Рыдает какая-то девушка. Судя по диалогу, а точнее монологу, только что не стало её парня. Тут даже военные все понимают и снимают фуражки. Оно и неудивительно, в городе стоит полная антисанитария, жители ослаблены, многие больны. Единственное, что довольно быстро закончилось во всем Санкт-Петербурге, так это медикаменты. Их расхватали мгновенно.       Многие уже откровенно ждали конца. Этой вспышки, которая все решит. Жизнь становится выживанием, а не жизнью. Многие, но не Глеб с Темой. Они словно открывали для себя мир, учились жить заново. Радовались мелочам, прыгали по лужам и любовались граду, да такому, что льдины были с человеческий кулак. А ещё эти двое бесконечно много любили. Стали больше ухаживать друг за другом, подмечать какие-то мелочи.