Зверь в клетке

– Да заткнись ты и дай мне еды, – Совок продолжил смотреть на стол. "Русская свинья. Сидишь тут, пируешь, когда твои товарищи на поле боя за кусочек хлеба готовы драться. Вино пьешь... Предатель. Вместо того, чтобы бороться, он решил поесть у немца. Немыслимо... И это вождь?", – сам себе прокручивал мысли коммунист в своей черепушке. А что ему остаётся делать? Подохнуть, ничего не сделав для Родины? Для детей? Ему нужно набраться сил и здоровья для того, чтобы хоть здраво рассуждать, а он корит себя за это. В сосудах бушевала сейчас лишь месть, которая мешала. Нужно обождать, обдумать все со свежей головой. – Не кипятись, Совок. – заметив напряжение у русского проговорил Рейх и лёгким развязным шагом направился в неизвестном для Совка направлении. В другую часть столовой, скрывшись за дверью. СССР остался наедине со своими мыслями, которые тут же заполонили голову с новой ударной волной. "Я урод. Предатель Родины. Мне только по концлагерям и разъезжать. Что я скажу своим детям? Ни черта...", – все твердил сам себе коммунист. Слишком предвзято он к себе относится. В спине снова резко закололо, от чего русский недовольно прищурился. Эта боль уже порядком надоела. Он все же решил подняться на ноги и размять свои побитые конечности. Кое как он все же поднялся, придерживаясь стола, тихо и сдержанно шипя от боли. Опираясь правой рукой о стол, Союз сделал небольшой первый шаг, второй шаг, понемногу передвигаясь с места. Его взгляд привлекла одна из картин, что висела напротив стола. С горем пополам он дошел до нее и принялся рассматривать: замечательные, словно живые, цветы расположились под грозовым небом, ожидая крупные капли с неба, чтобы напиться вдоволь. Те что повыше, закрыли уже свои бутоны, чтобы дождевые капли не разорвали их красоту в клочья. Цветы поменьше ещё совсем не понимают угрозы со стороны хмурых серых облаков и продолжают радоваться серости, что окутала всех и вся, как это обычно бывает перед дождем. В маленьких бутончиках можно рассмотреть жёлтые, синие, красные и изредка белые цвета. Эти цветочки словно куколки в шикарных платьях... А это что...? Даже такую мелочь нарисовал... На стебле одного из закрытых цветов расположилась маленькая, словно капелька крови божья коровка. – И чтобы эдакая тварь такие картины писала... – не сдержавшись произнес вслух СССР. – Я приму твои слова за комплимент, – своими словами немец заставил Совка вернуться в жестокую реальность, при этом дернувшись от неожиданности. Рейхсканцлер был заметно далековато, но все же его голос можно было услышать за версту. Он шел с новой тарелкой, новой порцией супа и выглядел он, честно сказать, нелепо. Точно девочка на побегушках... Это же надо так... Совок повернул голову на бок и посмотрел на вернувшегося Рейха, который спугнул все внутренне, хоть и такое короткое спокойствие. – Что, нацист, все слуги сбежали и ты сам выкручиваешься? – не умеет русский держать язык за зубами. – Русские манеры ужасны и с каждым разом я понимаю это все больше и больше... – фыркнул немец и поставил тарелку к пустому одинокому бокалу, на котором остались следы от губ Совка. – Просто я не хочу, чтобы нам нарушали нашу компанию. Guten Appetit. Пострадав ещё минуты две, проходя снова этот отрезок, Союз вернулся на свое место и осмотрел пищу, которая ничем не отличалась от предыдущей порции супа. Лишь кусочек хлебушка лежал на краю тарелки. – Как же я ненавижу твою тупую логику, Рейх, – СССР тяжело вздохнул. Не смотря на еду, он сложил руки вместе и, положив их на стол, принялся приоткрывать слабо рот, балбоча что-то. Это была молитва. Молитва, хах... Смешно... Совок решил помолиться? Да и откуда он знает молитвы? Неужели отцовские молитвы так сильно въелись в память? Но он молился не за свою шкуру, а за солдат, чьи матери, дети и жены ждут с победой над "фашистской гнидой". Ждут родных у крыльца и сами молятся за их здоровье и победу. Некоторые хоть изредка получают весточку в виде письмеца, а другие в надежде и в страхе трясутся за своих защитников не зная о них ничего. Он молится за своих детей, прося всевышнего дать им сил вытерпеть эту войну. Страшно... – Я сказал "Guten Appetit"... – решил все же уточнить нацист и направился к своей тарелке. Он успел усесться, а ответа все не слышал. Наконец покончив с молитвой, Совок поднял глаза на Третьего. – А я говорю, что ненавижу твою логику, фриц. – Поясни... – нацист опустил голову на уже остывшую порцию и все же принялся доедать ее. Мясо все таки... – Сам будто не понимаешь о чем я. Дети мои у тебя, тварь. Сначала приказал меня избить до смерти, потом к себе направил, чтобы подлатать. Угрожал расправой над детьми. А теперь крутишься вокруг меня словно последняя простушка и жопу лижешь. Ты всерьез думаешь, что я после этого буду на твоей стороне? – Союз взял в правую руку ложку и, наконец за долгое время он сделал это. Наконец он ощутил во рту вкус еды. Рейх же не спешил с едой. После слов русского он выпустил из рук столовые приборы и те со звоном ударились о край тарелки. – СССР... – ариец закрыл глаза и принялся массировать своими пальцами виски, откинувшись на высокую спинку стула. – Я понимаю всю твою неприязнь ко мне и принимаю ее. Тот случай в лагере – это все дело в усталости, которая в свою очередь вызывает у меня нервозность и вспыльчивость. – Дело в тебе, нацист ты чертов. – Я не договорил... И можно пожалуйста за столом НЕ использовать противные выражения в своей речи? Где угодно, но НЕ за столом. – Да пошел ты... – чуть ли не плюясь кислотой ответил Совок, продолжая есть свой ужин. – Gut geredet. (Отлично поболтали.), – тяжело вздохнув, принялся за еду. Эти двое долго не вынесли тишину, в которой изредка был слышен слабый звон столовых приборов и тарелок. Точнее Союз не вынес: – Когда я увижу своих детей? – Совок взял кусочек черного хлебушка в руку, который был предназначен для него и спрятал в грудной карман "своей" белой рубашки. – Когда я посчитаю нужным... – совсем холодно ответил Третий и встав из-за стола он пошел к небольшому столику у книжного шкафа, что стоял за спиной немца. На столике стоял графин из хрусталя, который наполовину был пуст ну, или же наполовину полон. Для каждого человека по-разному. Налито в этот хрусталь было то самое вино, которое испробовал русский. Рядом при этом стояло ещё два таких же пузатых бокала. Захватив одного "пузатика" мизинцем и взяв вино в руку, Третий пошел к столу, с немного поникшей физиономией. Немец тут пытается построить отношения с Союзом из руин их тогдашнего подорванного доверия, от которого остались лишь осколки, хочет получить то взаимного доверие, что утрачено уже на протяжении нескольких лет, а этот чертов коммунист вставляет свои, как это говориться у русских, пять копеек про своих детей. – Я хочу увидеть своих детей, – твердо сказал Союз, внимательно наблюдая за руками арийца, а точнее за вином. – Потом мое заключение праздновать будешь. Дай мне повидаться с ними. Нацист поставил напротив своего стула хрусталь и бокал, тяжело вздохнув, нервно двигая скулами. Сейчас Рейх не в том положении, чтобы отказывать своему дорогому гостю. – Гррр...Черт с тобой. Будут тебе дети, Совок, – сквозь зубы проговорил рейхсканцлер заметно напрягшись. – Du wirst Kinder haben. (Будут тебе дети.) – Прямо. Сейчас, – уточнил СССР и еле оторвался от стула, придерживаясь рукой за край стола. Спина от этих движений начала ныть, но Союз не обращал внимание на это. В голове у него сейчас дети. – Ты пока дойдешь до камер... – немец налил в бокал содержимое графина и взял его в руки, стуча пальцем по стенке стеклянной чаши в такт своих мыслей. – Ты по дороге согнешься пополам и развалишься. Все завтра. – Тебе жалко дать мне трость в руку? – он не отстанет, пока не добьется того, что хочет. Проговорив эти слова, коммунист кивнул на шкаф, что стоял за Рейхом, а точнее на трость, что выделялась у деревянного шкафа. –Spazierstock für ihn...(Трость для него...) – но нацист все же согласился на счёт трости. Он взял ее у шкафа. Это была его трость, но все же для "лучшего друга" не жалко, да и Рейх сам ею редко пользуется, если говорить откровенно. Просто была одним из элементов декора. Трость была ничем не примечательна: черная утонченная, грубо говоря, палка с заостренным концом и набалдашником в виде серебряной головы орла. Хотя орел был все же отличительной чертой у нациста... Немец протянул трость русскому. – Аккуратно с ней. Перехватив голову орла своими грубыми пальцами, СССР стукнул ею по полу и навалился на палочку всем своим весом, облегчив себе участь хоть немного, решив при этом проблему с передвижением. – Веди меня к детям, фриц. *** Камеры оказались под самой Рейхсканцелярией, куда Рейх и Совок уже спустились. Крыло было небольшим, коридорчик всего с десятью камерами. Союз заприметил, кажется что во всей канцелярии пол сделан из этой чертовой серой плитки, которая порядком надоела. Стены были побелены, но из-за сырости стали тоже серого и даже в некоторых местах черного цвета. Конечно же от воды и небольшой халтуры побелка небольшими кусками валялась на пыльном и грязном полу, от чего был виден красный кирпич, который так "старательно" был покрыт побелкой. Черные, покрытые ржавчиной трубы хаотично вырывались из такого же черного потолка в стены, от чего это место становилось более жутким. Запах был тяжёлый, спертый от отсутствия нормальных окон, а небольшие пробоины в стенах под потолком, что были заколочены решетками не давали должного количества кислорода и при этом ещё и света. Все крыло находилось в полумраке, а маленькие лампочки в каждой камере, можно сказать, совсем не исполняли свою функцию, не давая должного освещения. Металлические прутья в решетках были толстые, плотно друг к другу посажены на расстоянии по семь сантиметров примерно. Откуда не возьмись ариец зазвенел связкой ключей за спиной Совка и тот вопросительно оглянулся на него. Откуда он их достал? Есть тайник в стене? Более никак коммунист не мог объяснить то, откуда же немец все же вытащил связку, но все же запомнил это. Но СССР был не единственным, кто услышал этот звон. В первой камере послышалось шевеление и аккуратные движения. Одна пара детских ножек несмело подошла к решетке. Увидев ЕГО, ребенок вцепился своими ручками в прутья, чуть ли не плача, пытаясь протиснуться сквозь решетку. – Папа! Папочка! Папа пришел!