Зверь в клетке

Союз не думая сразу же кинулся к решетке. Доковыляв до нее, он тут же встал на колени и взял маленькие ручки в свои побитые руки и принялся их расцеловывать, такие холодненькие, родные ручки. – Папа! – послышался другой, не менее счастливый голосок. – Мы так скучали по тебе. Думали, что мы тебя никогда не увидим! – мальчонка постарше подбежал к решетке и ухватился за нее своими цепкими ручками. Рейх поставил свой уже опустошенный бокал на небольшую одинокую приделанную полку, что висела на стене первой камеры снаружи и снова зазвенел этой связкой ключей. "Хах, это Союз? Мне не мерещится? А где же безэмоциональность и русская суровость в твоём образе? Это всего-навсего нужно было показать тебе детей, чтобы ты раскрылся? Очень интересно. Эта русская душа... Это что-то непонятное и отдаленное, в чем мне разобраться очень сложно...", – размышлял немец, пока искал нужный ключ. – Думаю, что тебе пойдет на пользу взаимодействие с детьми, Совок... – с улыбочкой проговорил Рейх и начал копошиться ключом в замочной скважине. На лице улыбка, а на душе кошки скребут. "Какие-то дети смогли в нем пробудить настоящего Совка, а я, значит, нет? Это немыслимо!", – проворчал про себя Третий и отворил камеру. Белокурый мальчик с веснушками на щеках, который был одет в пионерскую рубашку и брюки, которому на вид было лет двенадцать, сразу же обнял своего младшего брата и отвёл его от решетки, когда "злой дядя" начал ее открывать. Маленький темный мальчишка с темными глазками-бусинами, которому от роду лет восемь, и который одет в теплый свитерок с длинными рукавами и милые шортики, обнял руки своего братика и исподлобья посмотрел на арийца, который недовольно разглядывал их, будто пожирая взглядом. – Was guckst du?(Чего ты смотришь?), – отойдя от решетки, Рейх дал возможность пообщаться со своими "киндерами" СССРу наедине, ну почти наедине. Как только нацист отошёл от клетки, дети без разбора кинулись на своего папку, которого не видели так давно. Ничто, кроме как теплых объятий детей не согревает душу. Союз вздохнул и обнял двух мальчишек как можно крепче. Как позволяли его силы. От их прикосновений спина начала ныть, но коммунист не подал виду. Это не важно. – Казахстан, мальчик мой, как ты? – обратившись к младшему, в голосе коммуниста была слышна такая отчужденная для ушей немца нежность, что его аж передёрнуло. – Мы справляемся, папочка. Мы с Украиной тебя очень ждали и верили, что ты придешь. Ты нас отсюда заберёшь, да? – сколько надежды в этом голосе... Сердце кровью обливается. – Малыш, я вас заберу, обещаю вам, но только не сейчас. Я не могу... – эти слова он прошептал своему маленькому "солнышку" на ушко, поглаживая широкой ладонью по маленькой спинке. – Я останусь с вами. Я не дам вас в обиду больше. Только нужно подождать. Перебьем этих немцев и сразу же домой, хорошо? – Хорошо. Мы любим тебя сильно, очень сильно и верим, что ты победишь... – так же прошептал казачек, обнимая своего отца за шею. Эта невинность в его голоске... Этого ребенка не испортила война. Он все такой же миролюбивый мальчишка, который любит свою семью. – Я тоже вас очень сильно люблю и верю, что вы, мои маленькие солдатики, не будете падать духом, да...? – Пап... Не расстраивайся, мы победим этого поганого немца. – Украина топнул своей ножкой, на которой были все те же туфельки, которые отец купил своему сыну в школу, но все же уже были довольно изношены и с потертыми носами. От услышанного, рейхсканцлер поперхнулся бы вином, если бокал не был пустым и находился бы у него в руке. Но, он лишь повернул голову на Союза с его детьми и вопросительно вскинул бровь, слегка прочистив горло, мол показывая Союзу, что он все слышит и пусть он утихомирит своего отпрыска, что не следит за своей речью. Союз краем глаза посмотрел на Рейха, будто понимая его. – Тихо-тихо, успокойся. Вот, я вам принес тут... – мужчина достал тот самый кусок хлеба, который припрятал в кармане рубахи и протянул младшему. Тот сразу же взял в ручку еду и поцеловал отца в побитую щеку. – Пионер, – отец наклонился к ушку старшего сына и снова принялся шептать. – Ты мне лучше вот что скажи: где твой старший брат и младшая сестрёнка? – Россия спрятался с Беларусью. Они успели спрятаться на болоте, где мы обычно клюкву собирали, помнишь? – белокурый пионер наконец отстранился от уха Союза и тихо всхлипнул, смотря то на отца, то на братика. – Папа, прости. Это я виноват. Я не послушал брата и решил убежать... Ещё и Казахстан за мной погнался... Я хотел убежать, и у нас почти получилось, но мы все же не смогли. Если бы не я, то Казахстан бы не был здесь, у немца. – Украина сдался и тут же начал рыдать, уткнувшись носом в плечо родителя и сжимая в кулачки рубаху коммуниста, от чего тот слабо прошипел, но все же не отстранялся. Маленький казах смотрел на плачущего брата и не понимал, почему же он плачет. На лице Рейха появилась усмешка. "Почти получилось", – смешно. Солдаты его с младшим братом в два счета схватили. Даже бегать за детьми не пришлось. Раз, и готово. – Братик, не плакай... – черныш начал гладить беляка по голове, встав на носочки и при этом умудряясь обнимать своего папу. – Отставить слезы, солдат. Не плачь. – приказным тоном произнес СССР и тут же заставил отчаяние отступить. – Так точно... – произнес сын, вытирая слезы и смотря на отца, изредка все же шмыгая носом. Разговор толком не велся, не было за что ухватиться толком. Хотелось спросить у детей все и сразу, но СССР понимал, что немец не даст с ними долго разговаривать и поэтому он спрашивает обо всем обрывисто, не связанно. "Сколько эмоций он им показывает... А мне одну улыбку не может показать. Чертов русский. Только лишь язвит. Язвит... Кажется теперь я понял смысл этого русского слова. Оно правда походит от русского слова "язва", да? Очень подходит для описания этого твердолобого...", – а ариец все негодует... Еле сдерживается, чтобы не пристрелить этих двух щенков... Рука так и тянется, но кобура пустая. Нельзя срывать свой план. "Свой идеальный план", как считал сам Рейх. – Все, хватит. Ты их увидел. Хватит уже. – приказным тоном произнес ариец и остановился у решетки, положив руку на дверь из металлических прутьев. Детишки Союза тут же забежали за папу, обнимая его за спину. Очень мило: детишки Совка боятся злого дядю Рейха. Третьего это улыбнуло, но он все же сдержался, оставаясь с таким же каменным лицом. – Я не оставлю детей в этом подвале. – так же твердо произнес СССР, встав на ноги и придерживаясь о стену рукой. Ему пришлось закрыть при этом глаза, так как боль снова почему-то вернулась. – Я не спрашиваю: оставишь или не оставишь... Я сказал, что с тебя хватит. Немец решил выдрессировать этого русского, или хотя бы по крайней мере хочет попытаться это сделать; подстроить под себя. Уверенности этому диктатору не занимать... – Папа, не бросай нас снова... – подал Казахстан свой нежный детский голосок, при этом дёргая коммуниста за рукав рубахи. Спину резко пронзила острая боль, которая не пойми от куда могла появиться и тут же заставила согнуться Союза пополам, обхватив тело руками. На накрахмаленной рубашке, на спине, начали проявляться пятнышки крови, которые с каждой секундой становились все больше, словно капнуть акварелью на промокший насквозь листок бумаги и при этом, в конечном итоге, соединяясь, образовали огромное богряное пятно на всю спину. Боже, это та огроменная рваная рана разошлась по швам, что растянулась на спине мужчины, которая решила сейчас напомнить о себе. Это кровотечение начало забирать из тела все, делая его слабым, да и при этом еще делая ноги ватными. Голову будто поместили в тиски и начали тут же сдавливать виски, от чего в глазах начало темнеть, а сама головушка начала кружится. Не выдержав такой нагрузки, мозг решил отключиться и сделать перерыв, от чего Совок начал падать. Ариец все понял и не сильно удивился этому небольшому инциденту. На автомате, худой и грациозный, словно лебедь рейхсканцлер подскочил к русскому бугаю, подхватывая его под руки, не давая встретиться сломанным ребром и в целом всем телом с твердой плиткой на полу. Как только Союз всем телом начал налегать на нациста, он тихо прохрипел, а его коленки немного дернулись, будто вот-вот прогнуться во внутреннюю сторону. Когда Укропчик заметил на спине отца кровь, тот тут же отвернулся и закрыл глазки маленькому брату Казахстану, чтобы тот ненароком не посмотрел в сторону папы. Черныш все же увидел все. Он прекрасно понимал, что сейчас война, а папа военный. А военные часто могут получать ранения, из-за которых может пойти из-под кожи красная жидкость, именуемая кровью. Мальчик понимал, но не рассказывал об этом никому, кроме как своей старшей сестричке, которая умела хранить секреты. От осознания того, что папе может быть больно из-за того, что появилось у него на спине, казачок невольно начал тихо плакать. Коммунистическая кровь мигом впиталась в черный китель и даже пробралась маленькими, слабыми пятнышками на рубаху немца, который еле держал эту тушу. – Verdammter Russe. Wie ich dich hasse. (Чертов русский. Как же я тебя ненавижу.), – прохрипел Рейх, пытаясь аккуратно положить СССРа на пол. – Soldaten, schnell hier! (Солдаты, живо сюда!) Двое обычных рядовых тут же прибежали на возглас своего фюрера. Они стояли неподалеку, караулили. Так, на всякий случай их Рейх там поставил. Вдруг бы русский решил что-нибудь выкинуть эдакое? – Bringen Sie ihn in die Krankenstation. Ordentlich. (Отнести его в лазарет. Аккуратно.), – чуть ли не прорычал Рейх и, переступив через Союза, что находился в отключке, он направился к его детям. Украина обернулся, когда почувствовал чьё-то слишком близкое присутствие и, насторожившись, вместе с братиком зашёл вглубь своей камеры. "Боятся. Gut. Очень хорошо", – Третий показал детям свой оскал дикого зверя. Смотря на немца, малыш напугался ещё сильнее и начал уже рыдать, показывая слезы врагу. – Ты боишься меня? – ариец медленно присел перед детьми на корточки, склонив голову на бок и смотря на Казахстан. Паренек обхватил младшего руками, пытаясь закрыть его от немецкой рожи. Казахстан начал вытирать слёзки рукавами от свитера, продолжая смотреть на нациста по-прежнему мокрыми глазками и уже тихонечко всхлипывая. – Так я и думал. Ариец расстроенно вздохнул, когда убедился в очевидном и встал на ноги. Стуча каблуками по полу, он вышел за пределы камеры, в которой был буквально минуту назад и медленно, с издёвкой закрыл дверь, заперев на ключ и молча удалился, захватив свой бокал, при этом бросаясь в пустоту бранью на немецком. – Б-братик... С папой все будет хорошо...? – мальчик с глазками-бусинами посмотрел на старшего брата, а после и на кусочек хлеба, который отдал отец. – Не волнуйся, Казахстан. С ним все будет хорошо. Обещаю... – на лице подбадривающая улыбка, а внутри страх за родного отца.