Зверь в клетке

С момента того инцидента прошло около двух месяцев. Все это время Третий Рейх жил своей обычной жизнью злобного, нервного диктатора, будто и вовсе позабыл Совка. За все то время немец даже немного решил расслабиться, съездив и навестив сына с племянником. Племянник был лишь лишним грузом для нациста и совсем не представлял никакой ценности, но... Он же является семьёй. До совершеннолетия пусть пока отсиживается под крылом дяди Рейха, потом – отправляется восвояси. Проблемы на фронте, генералы в плену у русских и остаётся лишь молиться, чтобы те не выдали тайны Третьего Рейха окончательно и все эти проблемы набухали и набухали словно гнойник, который вот-вот прорвется с новой силой на немца, доставляя и так кучу проблем. Но все же, даже если с виду Рейх спокоен и холоден при всем этом хаосе, его каждый раз кидает в жар, при входе в свою комнату. Она стала ещё более отчужденной и холодной, убив окончательно хоть какой-то прежний уют, что был раньше. Новый ковер резал глаза, будто проходя острым лезвием по глазному яблоку. Тот пришлось выбросить, так как кровь коммуниста так просто не хотела покидать уже напрочь пропитанный ворс, а перед глазами нарисовывался облик Совка, который... Который и вправду был готов убить его? Во рту отдавало горечью предательства, а сердце в груди будто вовсе хочет остановиться. Рейха предали и он считал это несправедливостью, которая преследует его чуть ли не с самого раннего детства. Так мало того, что Союз пошел против, так этот русский на свою сторону начал перенимать немецких солдат! И с первым таким предателем наци долго не возился. Арнольда, которого видели в тот вечер выходящего из комнаты СССРа, все же раскусили и привели к рейхсканцлеру, который после своего блистательного, как он посчитал сам, монолога застрелил этого бедолагу на месте. Больше второсортные предатели не потревожат его. Теперь в планах нациста – долгожданное свидание с Совком. Каждый день он собирался с мыслями и смелостью, чтобы покинуть свою зону комфорта и все же спуститься в тот чертов подвал, чтобы заглянуть в глаза своего... Своего врага. Да, теперь уж Союз стал врагом для Рейха, но для него это было тяжело принять сразу. Сначала было отрицание и немец различными способами пытался оправдать и выкрутить русского из этой ситуации как пробку из бутылки вина. После всех бессмысленных размышлений отрицание сменилось унынием. Как Совок мог поступить? Неужели он совсем ни во что не ставит арийца и он для него пустое место? Когда же все поймут, что Третий Рейх способен на многое и будут страшится его? Почему этот фриц перед Союзом становится словно бартер-леди, которая нуждается во внимании этого широкоплечего русского мужика? Вопросы такого сорта не давали даже спокойно засыпать и заставляли всеми силами сосредотачиваться на себе. Нацист из-за этого начал уже было выстраивать всякие бессмысленные теории, которые можно было принять за бред сумасшедшего, но тут же на место разочарования пришло наконец осознание и принятие всего. Канцлеру пришлось принять, что с СССРом "светлое будущее" им подавно не светит. Он принял, что покушение рано или поздно все же произошло бы. Принял, что он заслуживает это... "Нет. Перестань об этом думать. Просто перестань, прошу", – все твердил себе блондин все то время, пока шел по лестнице вниз. Он не должен сейчас показывать окружающим, а тем более Союзу то, как сильно на него повлияли события той ночи. Фюрер шумно дышит через нос, пытаясь так заглушить свои ненужные на данный момент мысли или же просто показывает всем своим видом, что настроен он враждебно. Наконец пройдя мимо охраны к уже знакомым для всех камерам, немец жестом руки отозвал тех двоих наверх, чтобы они покинули это место, сопроводив словами: – Geh raus.(Вышли.). Голос грубый, без капли человечности. Неужели это настоящий Рейх собственной персоной? Когда ариец остался в этом подвале один, он сразу уловил звонкий и по-прежнему живой голос, который нарушал тишину вместе с медленно капающей водой из труб, капли которой разбивались в дребезги, при встрече с холодным и безжизненным бетонным полом. Басистый голос СССРа витал в воздухе легким, чуть ли не шепчущим шелестом. Но вот резкая пустота и тишина напали будто на русского, заставив его замолчать. Прокашлявшись и хорошенько прочистив горло, коммунист грязно выругался и принялся петь вновь. Ох, и что же он так голосит? – Союз нерушимый республик свободных. Сплотила навеки Великая Русь. – Oh mein Gott... – на вздохе прошептал скорее сам себе, нежели округе немец и, заведя руки за спину, направился в самую дальнюю камеру. – ...Да здравствует созданный волей народов. Единый, могучий Советский Союз! – продолжал горлопанить русский, выслушивая сквозь свое пение чужие шаги. Пройдя первую пустующую камеру, блондин сглотнул невидимый ком, что застрял в его горле и все так же, на одном дыхании продолжил шагать, слушая как Совок поет свой гимн. – ...Славься, Отечество наше свободное, Дружбы народов надёжный оплот! Боже, как же хочется развернуться и уйти прочь из этой сырости. Куда угодно, главное снова не смотреть в эти глаза, тусклые и холодные изумруды, тяжёлый, колючий взгляд которых совсем не хотелось на себе ощущать, но мужчина прошел уже третью камеру и начал замедляться перед решеткой четвертой, пока вовсе не остановился перед пятой, заглядывая в полумрак камеры, где на деревянной подвесной скамье лежал коммунист, закинув одну руку за голову. – Знамя советское, знамя народное Пусть от победы к побе... – Здравствуй, Совок, – он осмелился даже перебить песнопения Союза своим приветствием. Пытаясь сохранять свою невозмутимость, Рейх неплохо держался, пока на нем отсутствовал чужой взгляд. – ...к победе ведёт... – закончив все же свое выступление перед серыми стенами, пленник совсем не был заинтересован в госте. По крайней мере пытался казаться незаинтересованным. Вновь прочистив горло, СССР поднялся и уселся на край своей койки, принявшись чесать пальцами свою небольшую, отросшую за все время пребывания здесь щетину и даже бровью в сторону нациста не повел. Наконец удосужившись встать, он было уже сделал шаг, но совсем не к решетке. Немного хромаючи, мужчина пошел налево, в дальний угол своего временного жилища, развернувшись к пришедшему немцу спиной. – Тц, даже не поздороваешься со мной? – Третий вроде забыл о своем волнении, начав разговор даже уже в более привычной для него манере. Но ответа не последовало. Союз лишь немного покачнулся вперёд, стоя лицом к стене и наклонив голову перед собой. Какое-то копание руками в области бедер и СССР вздыхает с ноткой облегчения, откинув уже голову слегка вверх, шумно вдыхая и выдыхая. – Совок, я приш... – не успевает ариец договорить, как его тут же перебивает Союз, а точнее его мочевой пузырь. Стоит себе спокойно, руки сведя перед собой, и опустошает свой организм со звонким струящимся звуком. Как же это отвратительно. Рейх, сам того не контролируя, скривился машинально, пытаясь отвести свой взгляд от темного писающего силуэта. – Боже, отвратительно. Ты ходишь в туалет прямо туда? – А куда ему ещё справлять нужду? Не кормили и не поил бы его – не пришлось бы это лицезреть, – и вновь слова фрица были проигнорированы Союзом, который уже застегивал штаны, опустив голову. Немец очередной раз мысленно проклял русского за его ужасные манеры и чуть отошёл от железных прутьев, оперевшись спиной о стену напротив. – Совок, как ты мог так поступить со мной? – холодный тон рейхсфюрера постепенно начал таять, становясь немного растянутым и в какой-то момент может показаться, что он вот-вот пустит мужскую скупую слезу. – Ну уж извините, что вам пришлось лицезреть столь неприятную картину, – заключённый направился к немцу, выходя понемногу из тьмы, что окутывала его со всех сторон. Старая керосиновая лампа висела над головой Рейха и вовсе не исполняла свое предназначение, а единственным ближайшим источником света являлась тусклая лампочка, которая давала не слишком много освещения, но все же хватало. Пучки света проходили сквозь решетку и начали постепенно встречать русского, оседая на его лице, груди и плечах словно первый снег. Сквозь полумрак пред нацистом смотрели глаза, такие родные, но одновременно совсем чужие холодные глаза, показывая свою непоколебимость и безразличие ко всему происходящему. Левая скула была разбита, но все же воспаление спало, оставив лишь корочку крови. Под правым глазом красовались остатки синяка, нижняя губа разбита и кажется только недавно, из-за возгласов коммуниста, ранка на губе лопнула. На правой щеке так же виднелся слегка синеватый подтек, а под носом, если приняться вглядываться, можно заметить полосу стёртой засохшей крови. Союз выглядел так, будто он ошалевший и бойкий подросток, который подрался в переулке из-за какой-то мелочи. Эх, а ведь тогда, в молодости, они с югославом частенько напивались и дрались в шутку, пока кто-то из них и вправду не зарядит случайно в нос другому. Рубашка на мужчине была помятая и пропитана кровью с потом. Отвратительный запах, как уже успел заметить ариец. Шмыгнув носом, русский удобно оперся локтем о решетку и вздохнул, направив свой вес на здоровую ногу. Хоть он и стоит перед Рейхом избитый и неопрятный, эти недостатки вовсе не мешают смотреть на него с прежней настороженностью. – Боже, ну и вонь... – в нос ударила смесь неприятных запахов, которые исходили от пленника. Будто вернулся в один из концлагерей, где такой отвратительный запах преследует тебя повсюду. – Я совсем не про это. Я про то, как ты... – фриц поджал губы. – Как я тебя почти убил? – Ты так спокойно об этом говоришь, что мне аж тошно становится, – Рейх сделал шаг к Союзу, борясь со своей брезгливостью к аромату, который исходит от русского. – Ты меня предал... От слов нациста у СССРа глаза на лоб полезли, а на губах появилась ухмылка. Опустив взгляд в пол, коммуняка тихо, хрипло начал хихикать себе под нос. Предал он его... Как говорится – око за око. Все просто. – Предательство такая паршивая вещь, правда? Доверяешь человеку, веришь, а он... – серьезности в этих словах совсем не слышалось. Лишь издёвка. Подняв глаза вновь на блондина, мужчина вздохнул тяжело, но ухмылка так и осталась на его лице. – По-твоему это смешно? Между нами была близость, я доверял тебе, а ты повел себя как самый настоящий скот! – от злости немец ногой зарядил по клетке, которая сдерживала русского. Вибрация прошлась по металлическим прутьям вверх, из-за чего ладонь Союза, уже которой он держался о решетку неприятно защекотало. – Я с тобой по-доброму! Я тебя выходил, выкормил, а объединение все тебе не по душе, тебе вообще ВСЕ не так! Ты думаешь только о себе, а я для тебя... Договорить он все же не успел, подавившись своим болезненным вздохом и встретившись лицом да и всем телом с клеткой. СССР схватил за грудки рубашки, припечатав о прутья, а сопровождаемый звук скрипа можно было подумать предвещает сошедшую дверь с петель, но все же нет. Сморщившись от боли, Рейх оскалился, понимая, что сглупил. Шатен больше не улыбался, его лицо было словно у статуи – холодное, а ушибы стали казаться более устрашающими. Выдохнув на висок мужчины горячий воздух изо рта, русский сквозь зубы начал цедить: – Ты уже совсем охренел, фашист? Это ты у нас бедный и несчастный, да? Предали его... Да ты большего не заслуживаешь, тварь немецкая, – вздернув за рубашку арийца, зеленоглазый добавил. – Надо было сразу тебя прикончить, как только я вошёл в комнату. У меня была возможность покончить с этой чертовой войной, но упустил ее, к сожалению, по своей глупости. Сжав губы, Третий выслушивал это все, краем глаза смотря на двигающиеся губы пленного, который прижимал его к решетке. Грудь частыми рваными движениями вздымалась, а в уголках глаз начало неприятно щипать. Как же больно это слышать от него, что от этого физическую боль перекрывала боль от предательства и разочарования. – В-возможно ты прав насчёт меня, но ведь мы... – Не думал, что буду говорит так, но никаких "мы", Рейх. Просто секс без обязательств. У меня была просто потребность и все. Никакого влечения к тебе, ты меня понял? – на последнем предложении СССР встряхнул немца вновь, смотря на его жалкое лицо и блестящие от сдерживаемых слез глаза. Ариец продолжал глубоко дышать и старался вовсе не двигаться, боясь разозлить Совка ещё сильнее. Перед коммунистом нацист становился мягкотелый и слишком наивный, выполняя роль подстилки, за что себя просто ненавидел. Но быть с Союзом наедине, в подходящей атмосфере – было тогда бесценно, даже если приходится унижаться. Фриц слишком любил его компанию с самого детства. Зависел от него, словно от жизненно важного фактора. А теперь, во время этой войны, блондин чувствует к СССРу более сильные, неоднозначные чувства, притягиваясь к коммуняке, как к магниту. Ведь немецкий мальчик хотел когда-нибудь показать своему русскому другу, что он тоже чего-то да стоит. (Развязав при этом войну?). Третий понимает, что то, что происходило между ними противоречит природе и вообще воспринимается обществом как что-то больное и отвратительное, но он не может с собой ничего поделать. А тут, рейхсканцлер слышит от своего субъекта обожания такие ужасные слова, которые впиваются в барабанную перепонку, как колючки от кактуса. – Убери руки, – дрожащий голос немца, а во влажном взгляде безотрадность. – Убери от меня свои руки сейчас же. "Какие мы обидчивые. Считает себя невинной влюбленной овцой и утешенья еще ждёт. Ага, ишь чё удумал", – размышлял мужчина у себя в голове, стискивая пальцами чужую рубашку. Покусывая кожу на губах, СССР смотрел своим леденящим взглядом в душу, от чего по позвонку и внутренним органам будто ток пустили. Он что, правда на счёт Третьего такого мнения? – С-совок, отпустил меня или я закричу. Ещё одну порцию тумаков твое тело не выдержит, обещаю тебе, – пытаясь нелепо скрыть свое отчаяние по отношению к Совку, фюрер начал уже играть скулами от злости, а именно к самому себе. Как он мог такое допустить? Слова тогдашнего друга ранят сердце, заставляя все чувства к этому шатену потухать. Он говорит такие нечестные и ужасные вещи, а Рейх ему даже ответить не может. Он и вправду глупый, слепой слабак, который пытается всем, кроме себя доказать, что он уникален, силен и способен на большее, а себе твердит и вбивает в голову обратное, надеясь на завтрашний день. Вроде как разреветься, как в детстве хочется из-за всей несправедливости, а вроде и съязвить нужно, чтобы не падать уж в глазах коммуниста ещё ниже плинтуса. Ведь он всему миру Союзу пытается доказать, что достоин хотя бы элементарного уважения (к черту пока чувства, это ещё более сложно). А СССР негодует из-за всей этой войны? – Ты не сможешь... – голос предательски соскочила из-за нахлынувших эмоций. – Ты не убьешь меня, не сможешь. Я знаю тебя как... – Облупленного, да? – немного расслабившись, Совок вновь начал с ноткой сарказма отвечать Третьему, смотря тому в глаза, которые вот-вот, как вулкан, извергнуть из себя порцию слез. – Да что тебе стоит просто принять мое предложение? Чего ты упрямничаешь? Если мы создадим с тобой союз, война прекратится. Что тебе ещё нужно, а? – ну все, он больше не может смотреть на эти родные и холодные глаза, которые в немце видят лишь, как он сам всем своим видом показывает, отвращение? Опустив взгляд, ариец поддался эмоциям, по щекам начали стекать горячие слезы. "Куда угодно, но не буду на него смотреть. Не могу" – Ты выглядишь отвратительно. Настоящий мужик никогда и ни за что не будет лить слезы перед врагом. Он до конца должен отстаивать свою честь. Честь своей семьи, в конце концов, – пальцы расслабились на одежде нациста на секунду, но после с новой силой сжались до мелкой и неприятной боли в кончиках. – Ich liebe dich! Du dummer Idiot!(Да я люблю тебя! Тупой ты идиот!) – вскинул блонд голову на русского, перейдя на крик. Плакал немец красиво и эстетично в каких-то смыслах. Его лицо не стало красным и не опухло от слез, он не морщился и не всхлипывал, шмыгая носом. Лицо его оставалось по-прежнему белым, лишь небольшое покраснение было вокруг глаз, которое в этом плохом освещении даже и не увидишь. Соленые дорожки строгие и идеальные, как и черты лица Рейха, скатывались по щекам к уголкам губ, создавая во рту соленоватый вкус. В глазах читалось все та же печаль. Ресницы от слез уже слиплись, а брови домиком добавляли виду жалости. Тонкие арийские губы не дрожали, а лишь изредка сжимались, делаясь ещё тоньше. Грудь перестала дёргаться словно в конвульсиях, а просто высоко, но умеренно вздымалась и опускалась. Фуражка давно лежала на грязном полу, а волосы, слегка растрепавшиеся повисли на висках. Рейх даже сейчас не изменял своей грациозности, даже когда лил слезы, когда был прижат чуть ли ни к самому Совку, который тебя унижает. Такого Рейха хочется утешить, помочь и такого рода мысли уж совсем не нравились коммунисту, который начал вроде как на данный момент остывать при виде такого. – Нгх... Чертов гомосек, – скорее всего это было сказано в сторону нациста, нежели СССР так себя обозвал. Одна из рук Союза переползла на шею рейхсканцлера и таким образом начал тянуть Рейха к себе, стремительно сокращая расстояние между лицами, а другая протиснулась через металлические прутья пониже, устроившись на чужом бедре. Ариец даже опомниться не успел, как его губы встретились с вечно шершавыми и, к тому же ещё в добавок разбитые, после того избиения, губами мужчины. Щетина неприятно начала покалывать желобок над губами и подбородок. Слезы немца тут же смочили и губы русского, который беспощадно начал проталкивать свой язык сквозь губы и зубы Третьего. Брезгливая натура тут же пробудилась во фрице ещё больше, начав сразу же бить по мозгам, чтобы Рейх хоть что-нибудь да сделал, иначе его сейчас вырвет. Наци схватил обеими руками в кожаных перчатках грубые и большие руки коммуниста, начав силой разрывать этот отвратительный поцелуй, убирая от себя расслабленные чужие руки. Сердце клокотало и пыталось вырваться наружу, чтобы быть подальше от этого грязного, вонючего, русского мужика. Справившись и отлетев к противоположной стене как можно скорее, немец скривился и тут же начал вытирать свой рот рукавом кителя. Слез больше нет, они остались уже лишь тонкими сухими солеными тропинками на щеках, но это не значило, что все обиды ушли. Наоборот даже. Какой кошмар, можно подумать, что его поцеловал самый настоящий бомж, а не Союз, который был пленником и который не до конца понял, почему наци так повел себя, когда сам этого, кажется, хотел. – Грязная русская свинья! Ты ещё и поиздеваться надо мной решил, урод?! – Рейх с брезгливостью начал руками стряхивать невидимую грязь с рубашки. – Ненавижу, – с, кажется, новой порцией слез прошипел блондин, поднимая свой головной убор с пола и сразу же, как можно быстрее, покинул подвал, оставив Союза наедине с собой. Тот лишь молча наблюдал за уходящим поджав губы и схватившись руками за холодные прутья решетки, выглядывая как можно дольше спину и немецкую упругую задницу, а на большом пальце одной из рук висел одинокий ключик арийца на верёвочке.