Зверь в клетке

«Никогда бы не подумал, что я буду тем, кто я есть. Всмысле, я хотел стать известным художником, картины которого можно было бы продавать за огромные деньги, устраивать выставочную галерею моих работ, ходя при этом в руке с бокалом дорогостоещего красного вина, выслушивая похвалу и восторг от окружающих. Но сейчас я сижу в своей канцелярии за столом, пытаюсь написать письмо своему сыну, но голова пуста. Хочется написать о том, что я люблю его, хочу, наконец, обнять и ощутить тепло его маленького тельца, но мысли совсем не хотят собираться в логичные и правильные предложения. Слова путаются, лишние буквы появляются там, где их вообще быть не должно, будто давая мне знак – не сегодня. С каждой секундой мысли разбегаются по углам, а мне совсем ничего не хочется, кроме как превратиться в амебу и растечься по креслу, наслаждаясь тишиной, которую последнее время так сложно застать. Сидя в этой уютной тишине я понимаю, что через год, а может два я захвачу всю Европу с Азией. Ита меня не перестает радовать – он быстро разобрался с Грецией и мне пришлось выслушивать от него чуть ли не все мелочи сражения и, конечно же, которые прерывались самовосхвалением со стороны моего друга. Его рассказы забавляют, а мелкие подарочки и сувениры радуют глаз. Япония же ведёт активную войну с Западным, ведя медленно, но верно победу в мои лапы. Ах, да, где-то месяц назад ЯИ мне ещё предлагала показать всех ее поверженных врагов, а точнее их засушенные головы¹ и это выглядело, ну... Скорее необычно, нежели противно. Другая культура, другие обычаи – я воспринял это вполне спокойно и понимающе, а ее самураи так вообще запали мне в самую душу. Какие движения, какая грация... Никогда бы не подумал, что мои старания принесут столько результатов. Это я так, в целом про войну, про нарушение границ Сою... Не успели мои мысли завершиться, а рука дотянуться до стакана с виски и льдом, как на моей шеи, позади, будто сквозь кресло, сомкнулась каменной хваткой чужая, грубая рука. Расслабленные позвонки тут же хрустнули под холодными пальцами и от боли мне пришлось вжать голову вперёд. Все тело будто окоченело, забрав холод от постороннего, который тяжёлым пыхтением предупреждал о своих недобрых намерениях. С правого бока что-то блеснуло сразу после того, как металлический звон разрезал молчаливую и мрачную тишину. Как давно я уже сижу в этом полумраке? Разве было так темно? Кровь бурлила и шумела в сосудах, закладывая уши и я совсем не мог ничего сделать, будто я превратился в камень или же ледышку, перед этим пробежав не один километр по лесу в суровую и пробирающую до самых костей русскую зиму нагишом. Рука на моей шее сжалась с новой силой, больно зажимая между пальцами участки кожи, от чего я зашипел словно змея, представляя какие ужасные синяки появятся на моей белой коже в форме чьих-то пальцев... Перед моими глазами тут же пронеслось лезвие ножа, охотничьего кажется, и мое дыхание остановилось, будто перехватила ещё одна цепкая, сильная рука мое горло вместе с дрожащим кадыком. Мгновение и над ухом склонились, выдохнув изо рта. Железо вновь заблестело во мраке, напоминая о себе и о намерениях моего убийцы, которого я даже не знаю в лицо. Попытки повернуться тщетны и вовсе не дают результата, сильная рука незнакомца не думает даже пальцем дёрнуть, а мое сердце набирает с каждой секундой обороты, начиная биться в груди словно дикая птица, что силой усадили в клетку. У моего горла остановился тот самый нож и я в то же мгновение забыл, как дышать. Металл холодом и своей остротой ощущался у сильно пульсирующей от стресса сонной артерии. – Один народ, один рейх, один фюрер, – прошептал мужской голос с бархатом, но при этом слышалась грубая русская ненависть. Кто это такой? Это русский язык? Чей это вообще голос? Я начал копаться во всех своих обрывках памяти, пытаясь вспомнить кому принадлежит он, такой знакомый, но неуловимый. На языке вертится до ужаса знакомое имя, но я, черт возьми, не могу его вспомнить и конечно же озвучить, будто это мне когда-то отрезали язык, а не я той девке. Рывок чужой руки в бок тут же вернул меня из мимолётных размышлений в пустое и мрачное окружение: вокруг меня ничего, буквально, а я сижу на коленях в кромешной тьме, где оглушающе тихо, что хочется кричать, звать на помощь, но мой крик превращается в хлюпанье из самого горла, а дышать стало в разы тяжелее. Я не знал, что это за резкая напасть, пока не посмотрел на свои перепачканные руки, на которые капают горячие алые капли, не переставая. Понимание и осознание происходящего тут же смогли помочь мне чувствовать. Они прошлись острой и пекущей болью в горле, а красные брызги с новой силой хлынули на пол неразборчивым узором. Почему я не умираю? Почему кровь все никак не остановится? Боль прошибает вдобавок и шейные позвонки вместе с пищеводом, будто тот, кто это сделал продолжил ковырять ножом в ране. Во рту я почувствовал наконец вкус железа, но продолжал сидеть на коленях, смотря на море своей собственной крови. Боже, а у человека случайно не семь литров крови? Мне кажется именно семь, потому что то количество, что я сейчас созерцаю это просто кошмар. Мокрый булькающий кашель прервал мои размышления по поводу этой красной жидкости, а мое тело наконец начало терять силы. Медленно, но верно. Ещё один неразборчивый хлюпающий звук из шеи, залитой водопадом крови. В моих глазах все начинает плыть и последнее, что я вижу, так это багровые колени и кровавые пальцы. Белая рубашка давно уже перестала быть таковой, а китель тоже стал темно-красного, грязного оттенка. Все старания пошли понап...» Немец резко распахнул глаза и сразу же зажмурился, вспоминая все происходящее во сне в подробностях, при этом потирая глаза ладонями. Спал он на спине, а одеяло как всегда лежало скомканным на груди и чуть накрывало подбородок. Тонкие ноги без одеяла слегка подмерзли, от чего Рейх принялся нервно стаскивать одеяло на ноги резкими бросающими движениями рук, помогая ногами так же. Вздохнув, мужчина перевернулся на живот, кутаясь по самый нос и прижимая руки с одеялом к груди. Этот сон был такой реалистичный, все так отлично походило на мечты Третьего... От этих мыслей нацист печально вздохнул, понимая, что в жизни все идёт в точности наоборот. И ещё сон так оборвался... Почему тот Рейх, который жил в том идеальном мире не узнал Союза? Лёжа молча в кровати, ариец не прекращал об этом думать, размышлял, пытался разгадать тайный посыл, воспринимая это как символ, пока сам не зная какой. А тем временем с той самой встречи в подвале прошло три дня, три дня, которые не беспокоили фрица напоминаниями о СССР, но все же везде, даже во сне, этот русский тебя найдет и обязательно нарушит всю идиллию. Да и ещё ко всему прочему Третий удосужился потерять ключ от той самой камеры. – Ich hasse dich.(Ненавижу тебя.) Рейх продолжал лежать в кровати, думая о предстоящем дне. Из-за отсутствия окон в помещении было трудновато определить сколько сейчас времени, а ближайшие рабочие часы стояли на столе, заведённые на пять утра. Дребезжание молоточка все не слыхать, что даёт немцу надежду на то, что у него есть как минимум двадцать минут на сон, от чего в душе становится намного спокойнее. Погипнотизировав серую стену ещё пару секунд, блондин еще глубже залез под теплое одеяло и под тихое, еле уловимое тиканье секундной стрелки прикрыл глаза, но его спокойствие продержалось недолго – будильник с дребезгом начал разрывать тишину своим раздражающим оповещением "пора вставать на работу".

***

– ...Seit gestern Abend isst er nicht mehr, mein Führer.(...Со вчерашнего дня не ест, мой фюрер). – Wie ist das, will nicht Essen?(Как это, не хочет есть?), – недоверчивый и сомнительный взгляд обжигал стоящего перед столом немецкого солдата, грудь которого была вся пропитана какой-то непонятной белой субстанцией, похожей вроде, на овсянку. – Mein Führer, am Anfang hat er einfach abgelehnt, und jetzt... Nun...(Мой фюрер, по-началу он просто отказывался, а теперь... Вот...), – немец развел свои руки по сторонам, открывая лучший обзор на свою перепачканную форму. – Und was soll ich tun?(И что мне сделать?), – рейхсканцлер встал из-за стола и, обогнув его, оперся ягодицами о столешницу, скрестив руки на груди. На данный момент его СССР вовсе не интересует, он ведёт себя отрешённо по отношению к русскому. Его чувства остыли и Рейх поскорее решил закрыть их в могилу. – Aber mein Führer, wir übersetzen nur das Essen!(Но мой фюрер, мы просто переводим еду!), – отчаянно выкрикнул солдат, стоя перед фюрером с разведёнными руками. А он прав на счёт еды. В достатке Рейх не жил, а есть мясо удавалось чуть ли не раз в месяц, а то и в два. Ещё не хватало, чтобы этот русский начал буянить и разбрасываться, как маленький ребенок, едой. Посмотрев на свои блестящие сапоги, нацист вздохнул так тяжело, будто его силой заставляют делать то, что он не хочешь совсем, хотя, оно так и есть. – Okay, ich werde mir was einfallen lassen...(Ладно, я что-нибудь придумаю...), – потирая переносицу тонкими пальцами и прикрыв глаза, спокойно ответил Третий. – Was ist mit der Kamera?(Что с камерой?) – Zu unserem Glück tobte die UdSSR nicht viel darüber. Es gab Nuancen, aber wir haben noch desinfiziert und die Union überprüft und gewaschen. Er hatte AH-Verdacht, aber alles hat sich gelohnt.(К нашему счастью, СССР не сильно бушевал по этому поводу. Были нюансы, но мы все-таки продезинфицировали, а Союза проверили и отмыли. Он имел подозрение на ЗКЗ², но все обошлось.) – Ich habe verstanden. Frei.(Я понял, свободен). Подчиненный вскинул правую руку в известном всем жесте и развернувшись на месте, вышел из кабинета рейхсканцлера, мысленно проклиная своего фюрера, который заставляет их делать эту бессмысленную работу, которая никак не связана с войной. Фриц остался в кабинете один. Молча тупя взгляд в пол, мужчина вздохнул и выпрямился, оставив стол в покое. Сдержанно и обрывисто вздохнув, блондин все же решил покинуть это надоедливое помещение. Решил он это через силу, заставляя себя же, что удивительно. Под всяческими предлогами немец отговаривал сам себя, пока идет по коридорам, пока есть возможность. Покусывая нервно нижнюю губу, наци с каждым шагом напрягается всем телом, а мысли о Совке начали понемногу, но эффективно просачиваться в сознание, вызывая у блонда при этом самое настоящее отвращение. Он совсем не настроен на встречу с этой гнилой крысой, что засела в подвале, но все же разобраться с этим надо бы. Руки за спиной сильнее обхватывали друг друга за предплечья, пальцами сминая ткань кителя, а зубы перестали терзать тонкие губы и перебрались на внутреннюю часть щек, принявшись мучать уже их. Спустившись в подвал, канцлер остановился на последней ступеньке и его цокот каблуков замер вместе с ним. Ариец тут же захотел развернуться обратно, под предлогом "у меня и так дел по горло", но его остановили. Точнее остановил глубокий горловой смешок. Эхо разлетелось по всему подвалу, добравшись и до немца, который тут же обернулся. Но после этого настала прежняя тишина. Поджав губы, нацист закрыл глаза на секунду и уже было сделал шаг назад, как его остановил чужой голос: – Что, уже стали меня бояться, ефрейтор? Избегать? А я вот сижу и думаю... – таинственно замолчав, русский, а уж после продолжил, – Как обычная шестерка, стукач, стал нацистским фюрером? Честно скажу – я ставил на вашего старшего брата, который, к сожалению, покинул нас по вашей вине... Он был умен и имел большую возможность стать великим! В отличие от вас. Такие слова в свою сторону Третий никак не ожидал. Какую-нибудь легкую колкость – допустим, но это просто немыслимо и так больно прожигает в итак прогнившей душе новую рану, словно на грудь пролили пузырек щелочи. Сжав кулаки, блондин сдержанно выдохнул, зачесал левой рукой свои слегка уже потрёпанные волосы и не позволял себе двинуться с места, а коммуняка продолжал: – А я помню, какой ты был на самом деле... Совсем не имел ораторских способностей, целыми днями стоял перед зеркалом и репетировал, репетировал... Я помню, как ты мне тогда это в письме своем написал и радовался как девка. Эти слова были словно острым лезвием по горлу. Вскипев, наци все же не выдержал, направившись твердым шагом к дальней клетке. Это отвратительно. Отвратительно слышать от Союза такое. Отвратительно и снова больно. Никто и никогда не воспринимал Рейха всерьез. Он всего этого добился сам! Третьего народ называет фюрером только по его собственной заслуге, чем Рейх и гордился, а русский, черт бы его побрал, закатывает под асфальт его достижения и считает арийца пустым местом. Как же это нестерпимо больно. СССР стремительно начал отдаляться от немца, причиняя нестерпимую боль, из-за которой хочешь лезь на стену. Как только камера была в зоне досягаемости, рейхсканцлер вцепился в прутья своими тонкими пальцами правой руки, злобно оскалившись. Можно было заметить, как он хотел уже было что-то предъявить, приоткрывая рот, но его тут же перебили: Союз вылетел из камеры так быстро, что Рейх и сообразить ничего не успел. Горячая рука вцепилась в горло блондина, пережимая трахею и не давая свободно дышать. Что вообще происходит?! Совок что, выломал эту дверь?! Не может быть. Кровь бурлила и заглушала окружение: злобное рычание и пыхтение шатена и шлепок, когда Рейх полетел в камеру, на холодный пол, который отдавал слегка хлором. Кожа фрица побледнела от ужаса, будто сердечная мышца разорвалась от нарастающей паники и перестала доставлять по организму кровь. СССР скалился и выглядел пугающе. Густые брови налегали на глаза, а на переносице появились морщинки. Два горячих пламени смотрели на Рейха и больно обжигали даже на расстоянии. Закрыв за своей спиной дверь, мужчина просунул руку сквозь решетку и вставив тот самый потерянный ключ, начал закрывать камеру на замок с внешней стороны. Послышались два щелчка в замочной скважине и немец вздрогнул от каждого, будто это был хруст чьих-то, а точнее его же костей. Разорвав союз между замком и ключом, русский легко попрощался с ключиком, выкинув его наружу, что тот об стену металлическим звоном разорвал напряжённую обстановку. Лязгнув и об пол, ключ вырвал фрица из оцепенения, заставив резким движением встать на ноги, что от этого даже в глазах потемнело. Быстро проморгав это неприятное ощущение, нацист вспомнил неужто, что он не совсем уж и безоружный. Выхватив правой рукой резким движением свой стилет из ножен, немец тут же и оскалился, показывая, что не намерен все терпеть и готов рваться в бой, при этом аккуратно шагая спиной к противоположной стене от решетки. – Не подходи ко мне, русский! – Третий перехватил пальцами свое оружие поудобнее и встал в угрожающую позу, взведя стилет лезвием в сторону коммуниста. Вид и настрой этого глиста в немецкой форме и с этой зубочисткой забавлял Союза – он даже показал из своей щетины улыбку, которая вгоняла в панику, которая своим таинственным посылом пугала. Упёршись спиной в кирпичную стену, фюрер замер как кобра, готовясь уже бросаться в бой, напряжение так и сочилось из кожных пор нациста. А вот СССР совсем будто не напрягается, находясь во всей этой ситуации как в своей тарелке. Кажется ему хватило лишь в начале запугать Рейха своим взглядом, а там уж разберётся с ним налегке. Угрозу нациста Союз вовсе не воспринимал как угрозу, а как простое ребячество. Остановившись перед щуплым в метрах трех, он тут же без какого-либо предупреждения налетел на рейхсканцлера с голыми руками, когда тот в свою очередь имел отличную возможность для нанесения точного удара в грудь, но чужая рука в одно мгновение оказалась на шее Рейха, в очередной раз. СССР не медля кинулся на мужчину и приложил того слегка затылком о стену. Стилет вылетел сразу же из руки пыхтящего и дезориентированного блондина, ударившись об его сапог, а потом и пол. В голове гудело, а мысли взболтались в однородную массу, под названием – непонимание. Подтянув ногой оружие немца поближе к себе, коммунист замахнулся ею и пнул нож назад, за спину, который с протяжным металлическим звуком проскользил по полу до железных прутьев. Ну вот, теперь Третий Рейх точно безоружен и беспомощен. Своими ручонками он лишь смог ухватиться за руку, что сжимала его горло чуть ли не до хруста костей. – Не думал, что немцы на самом деле такие пустоголовые идиоты. Я считал, что вас такими описывают так, для того, чтобы солдат потешить да посмешить, а тут передо мной самый настоящий немец-идиот, – увидев, как страдает фриц из-за нехватки воздуха, цепляется словно когтями своими пальцами за ткань рубашки и краснеет, как помидор, русский все же перестал его мучать, расслабив хватку, но от арийца руку не убирает. Такие странные слова и расслабленные чужие пальцы у горла дали понять канцлеру, что смерть его миновала стороной. Вдохнув наконец свободно воздух, продолжил цепляться за рукав СССРа руками, злобно пыхтя и заглядывая в самую душу русского сквозь свои пшеничные пряди, что упали на глаза. Присмирив немца одним лишь взглядом, Союз ухватился под самую его челюсть и придавив ногами костлявые бедра, выдохнул горячий воздух изо рта на губы нациста. – Тебе особое приглашение надо? Давай снимай свои панталоны и поскорее. В темпе вальса.