Зверь в клетке

Немец недовольно рыкнул в адрес русского, отворачивая голову, гордо задирая нос. Больше никогда. То, как Совок к нему относится – совсем не похоже на любовь или что-то отдаленное от любви. Только животный инстинкт – доминирование над слабыми, а Рейх уж точно под таким предлогом не собирается с ним спать. Пусть как-нибудь сам, с помощью своих конечностей разберётся со своими потребностями. – Да хватит тут строить из себя непонятно кого. Давай, оголяйся, – как ни в чем не бывало грубый СССР превратился в прилипалу. Его руки легли на костлявую талию, надавливая большими пальцами на выпирающие кости таза. Блондин слегка шикнул и вжался всем телом в стену, а его руки упёрлись в чужую массивную грудь, протестуя. Русский совсем будто отсутствовал в этой реальности, сосредоточив все внимание лишь на теле, что стояло перед ним. Руки ринулись с талии на ягодицы, плавно пробираясь пальцами, за что получил звонкую пощечину, а тот, кем сейчас был увлечен мужчина – выскользнул из его лап, но тут же был схвачен за плечи и его вновь притянут на прежнее место: к холодным и сырым кирпичам, только уже лицом его прижимали к стене, заламывая одну из рук. Щека горела и кровь начала приливать, проявляя форменный след ладони, от чего коммунист вздохнул раздражённо. – Снова распустишь руки – затрахаю на сухую до смерти. Я ж с тобой по-хорошему, – в голосе, да и в словах, что мерзкими порциями для слуха немца вылетали изо рта Союза, ощущалась не какая-то простая пошлость, а самое настоящее животное желание вперемешку с такой же зверской и резкой похотью. – Ты меня понял? В ответ он получил недовольный оскал и рычание, за что Рейх заработал себе повторную встречу со стеной своей правой стороной лица. Левая рука нациста, которая свободно упиралась в кирпич, сжалась в кулак, а в голове крутятся лишь проклятья, которые блондин хочет обрушить на этого поганца градом, но все же стоял смирно, боясь шелохнуться, боясь за свою, хоть и жалкую, но все же жизнь. – Ненавижу тебя. Ты просто не представляешь как я тебя ненавижу, – шипел змеёй немец, пытаясь выхватить свою руку, что была прижата к спине. – Ты мне своим одним присутствием в этом чертовом мире всю жизнь испортил. – Я тебе жизнь испортил? Да если б ты не возомнил себя невесть чем, остался бы серой мышью и не лез бы вперёд брата во всю эту политическую трясину, где ты ноль без палочки – всего этого дерьма бы не случилось. Но нет, Рейх резко поверил в себя, да? – резкие пальцы ухватились за чужую пряжку ремня, рваным движением руки расстегнув его, давая свободу худому животу и бёдрам, на которые было невозможно подобрать одежду нужного размера, из-за чего штаны слегка упали, повиснув на костлявых бедрах. Вторая рука тоже после этого вступила в бой, прижимая Рейха к Союзу и расстёгивая этому зубастому недоразумению черные галифе. Нациста будто переклинило и он без задней мысли сорвался на Союза. Блондин резким движением дёрнул головой от себя, заехав русскому в лицо своим светлым затылком. Шумно выдохнув, СССР отшатнулся назад на пару шагов, посыпая русским матом нациста. Фриц тут же проскользнул к решетке и припал к полу, просунув руку сквозь решетку в попытках достать ключ, но как бы он не старался, ему до ключика не хватало целых полметра, так что, можно сказать, что все было сделано впустую. У него был шанс схватить свое оружие, которое лежало где-то у решетки в углу, но адреналин затуманил разум, заставляя совершать глупые и необдуманные поступки. И так Рейх подписал себе, хоть может и не смертный приговор, но он все же пожалеет знатно за эти выходки. Оклемавшись после внезапного удара, разъяренный русский развернулся к нацисту, что в панике бился о решетку камеры, балбоча что-то на немецком. – Мерзопакостная сука... – процедил сквозь зубы раздраженно СССР, потирая рукой свой, на арийскую удачу, целый нос. Налетев на мужчину, зеленоглазый прижал фюрера к прутьям, из-за чего выгнул ему руку, которой тот пытался добраться до своего единственного спасения. Одиночный вскрик и эта боль заставила Третьего обернуться к своему палачу лицом, выкрутив весь корпус, валяясь на полу. Рука чертовски болела и поэтому пришлось ее все же вернуть к себе, что Рейх и сделал. СССР не долго думая, ухватился за горло нациста, а другая рука уже замахнулась, готовая произвести удар. Нацист зажмурился, спрятав свои голубые глаза от русского, а руками попытался закрыть лицо в целом, выставив руки вперёд. – Совсем уж страх потерял, – чужой кулак встретился с нижней челюстью нациста с гневом и наци почувствовал нотки крови у себя во рту. Голову слегка тряхнуло в сторону, а из груди вырвался перебитый кашлем выдох. Кашлянув один раз, канцлер все же распахнул глаза и скривил губы, почувствовав во рту солоноватый вкус собственной крови. Ухватившись грубо за ворот чужой рубашки, коммунист поднялся вместе с немцем на ноги, приложив того головой о металлическую решетку, показывая свое превосходство над арийцем. Тот лишь одарил СССРа презрительным прищуром и, продержав во рту слюну, сплюнул ее с красноватым оттенком, утирая рот рукавом кителя. – Думаешь, я с тобой тут шутки шучу? Я тебя...– но русского перебили. – Mach mit mir, was du willst!(Да делай со мной уже что хочешь!)– сорвавшись на крик, Рейх слегка удивил Союза, но не настолько, чтобы отступить и поменять свое решение. – Заткнись и не лай. Грубо повернув фрица лицом к решетке, коммунист дал ему возможность ухватиться руками за прутья, уж и на этом спасибо. Грубыми рывками Совок и с галифе разобрался, которые упали с бедер до колен, оголяя все такие же худющие ноги и бедра с задницей. Огладив тонкие голые бедра арийца, Союз выдохнул умиротворенно, словно это безобразное тело служило для него антистрессом, которого можно щупать и трогать во всех тайных и явных местах только ему. Своими шершавыми, грубыми руками, которыми он гладил кости Третьего, чувствовал в них напряжение, хотя это можно было понять и по недовольному пыхтению блондина. Китель с рубашкой были тоже уже расстегнуты, открывая торс мужчины и дрожащий от предвкушения живот. Рейх не любит его, нет. Он любит его грубость, но не его. Ни за что. Сам этот "Совок мерзкий дикарь, которому всегда будет чего-то не хватать и у которого все кругом не правы и вообще он самая настоящая русская мразь, унтерменш, скот и все остальные грубые нарицательные, которые я знаю". – Зачем ты это делаешь? – нацист опустил голову, уткнувшись в железо макушкой. – Ты ко мне ничего не испытываешь. – Разве это должно меня остановить? Мне нравится твоя "корма" и этого достаточно. С твоей натурой я уж как-нибудь справлюсь, не ссы, фашист, – его штаны свалились на пол. Закусив губу, блондин сдерживает, пытается сдерживать себя, чтобы не напоминать ни себе, не Союзу о тех словах, что были тогда сказаны немцу, из-за которых Рейх чуть с ума не сошел, ломая голову над этим. СССР следом стянул и белье, а после ухватился за бедра немчуры и по-хозяйски притянул ближе к себе. – Я не хочу. Не хочу после тех слов, которые ты мне тогда сказал. Ты мне противен, – не выдержав, прошептал Рейх, стоя на своем месте и ещё глаза закрыв. – Каких ещё слов? Я много чего тебе говорил, – Совок стянул трусы и с арийца, ноги которого прижались друг к другу. – Что же тебя тревожит, сын мой? – с улыбкой добавил он, сделав голос более высоким, чуть ли не писклявым, насмехаясь. В воздухе витала спокойная атмосфера, которая вовсе не заставляла никуда торопиться. Положив одну руку на поясницу канцлеру, шатен принялся разбираться со своим организмом, который пока что не показывал то, как ему "нравится" Третий Рейх. Смочив слюной свою ладонь, СССР обхватил пальцами свой детородный орган и принялся его приободрять. Рейху же ничего не оставалось, как просто ждать, вцепившись руками в железо. – Я серьезно, Совок. Хватит ребячества. Я просто выполняю роль твоей подстилки, ты пользуешься мной, а я просто не в силах тебе противостоять. Не могу и все. Этому нет объяснения. Был бы я другим, я бы давно тебя застрелил, но не могу... Совсем не могу... А у тебя ко мне никаких чувств нет, в конце концов! – нацист вздрогнул всем телом, когда почувствовал чужое дыхание на своем затылке. – Нет чувств к тебе? А как же неприязнь, отвращение? А ну-ка, подбери мне ещё синонимы к этим словам, – по интонации в голосе было понятно, что этот русский улыбается во все зубы. – Я повторяю: это не смешно, Совок. Я говорю серьезно, – слизав кровь с уголка рта, возразил ариец. – Ну... В твоём теперешнем положении только и серьезно разговаривать, да, Рейх? –Ты не ответил. Союз вздохнул, будто он находился в безвыходной ситуации, а его шутливость ушла на второй план. Даже мимические морщинки у глаз пропали, сделав лицо безэмоциональным. Он молчал, тянул резину, в надежде, что в голову придет очень весомый аргумент по этому поводу. Ухватившись руками за ягодицы немца, мужчина выдохнул еле слышно и наконец подал немного мрачноватый голос: – Это точно не любовь, Рейх. Не надейся на это и заруби на носу, – разведя чужие ягодицы пальцами, коммунист, не долго думая, резким движением бедер ворвался в горячее нутро нациста, перед тем как он уже начал спрашивать: "Как это вообще можно зарубить да и ещё на носу?", что у того аж звёзды из глаз посыпались, а изо рта чуть не вырвался на всю канцелярию крик, если бы не рука русского, что зажала рот немчуре. Последующие толчки не последовали, Союз решил дать Рейху привыкнуть, а его руки легли на талию немца, на белоснежную кожу под расстегнутую одежду. Кусая свою и так разбитую в кровь губу, наци прогнулся в спине, пытаясь грудью прижаться к решетке, но руки русского вновь грубо прижали к себе по-хозяйски. – Чего ты орёшь, как резаный? – из-за плеча послышался голос СССРа, который вновь толкнулся бедрами в Рейха. Тот вновь хотел вскрикнуть, а может что-то да и ответить, но крик получился еле уловимым из-за вновь вовремя накрывшей рот руки Союза. Отметив у себя в голове эту закономерность, коммунист все же решил не убирать руку с чужого рта. Пусть орет себе на здоровье. Другая же рука уже начала с талии ползти к паху арийца, от чего тот начал ерзать в руках рабочего, за что получил третий грубейший и беспощадный толчок в наказание. Блондин вскинул голову вверх и взвыл печально в чужую ладонь понимая свою провинность и поэтому перестает попытки выбиться из цепких лап. Чужая рука аккуратно накрыла член, что был в состоянии покоя. Зажмурившись, фриц мыкнул протяжно, глядя как чужая рука начала скользить по чреслам туда-обратно, разогревая. Член тут же отреагировал на столь нежные и бережные ласки от Союза, которые, казались совсем незнакомые этому варвару, которому в клетке и жить только. Недовольное шипение или же болезненные выкрики превратились в удовлетворенное мычание. Этого немец ждал с того самого момента, когда произошел их настоящий первый и, кажется, последний поцелуй, но эти медленные и такие сладкие ублажения прервались, а после совсем уж перемешались в одну смесь с грубым и свойственным для русского проникновением. Последующие грубые и резкие движения СССРа бедрами совсем уж не отличались от первых. Та же грубость и то же старательное пыхтение со стороны зеленоглазого мужчины. Грудь Рейха собирала с округи больше тяжёлого воздуха, пытаясь надышаться и напитаться кислородом. Болезненные стоны начали проигрывать, уступая стонам и выкрикам наслаждения. Ладонь шатена отлично справлялась со своим предназначением. Максимум, что можно было услышать в начале этого коридора так это то, что из конца подвала кто-то, а точнее если предположить, стон русского пленника, хотя... Колючесть и противную, чуть грубую остроту в голосе, как у Третьего Рейха, даже сквозь стоны можно было прочувствовать. Так что было действительно возможен тот факт, что местонахождение фюрера можно здесь обнаружить. Дышать через нос становилось немцу все тяжелее и сдерживать стоны уж подавно. Воздух вокруг этих двух мокрых тел, что слились воедино нагревался, от чего становилось невыносимо душно. Резкие толчки выбивали из арийца последний здравый смысл и заставляли цепляться за прутья металлической решетки так, словно это последний шанс чтобы выжить. Вдалбливая бедного и неудавшегося художника в решетку, СССР совсем уже ни о чем не думал. Вот совсем. Голова не забита никакими мыслями о происходящем, о таком притягательном, как магнит, костлявом теле, которое он желает чуть ли не каждую свободную от своих великих размышлений минуту. Союз лишь наблюдает за своими движениями, за тем, как выгибается спина немца и следит за тем, чтобы рука с чужого рта не соскочила. Его движения заставляют немца выкрикивать с каждым толчком с новой силой. Вжимая арийца к своему телу, русский набрал максимальный темп, с мокрым и звучным шлепком встречаясь с тощим задом. Внутри тесно и горячо, от чего желание и силы возрастают вдвое. Та самая нежная и одновременно грубая рука обхватывала ствол арийца, продолжая скользящие поступательные движения, ублажая вечно недовольную немецкую змеюку, что сейчас довольно стонет в такт с движениями Союза. Рейх уж совсем стал более развязным и услужливым, начиная понемногу самостоятельно толкаться в чужой кулак. Пару десятков толчков и немец, мечтая об этом ещё с первого их раза, изливается на руку коммуняки, выдавив из себя что-то похожее на скулеж. Мышцы кольца потуже сдавили в себе Союза и тот лишь довольно выдохнул, шлепнул ладонью по бедру Рейха и чуть уменьшил свою напористость, сделав темп полегче. – Ах ты ж... – Совок отстранил руку от головки члена и глянул краем глаза на нее, продолжая толкаться в тесный зад блондина словно поршень, не сбавляя темпа. – Сейчас языком слизывать будешь, скорострел. – Mmm... M-maul...(З-заткнись...) – прошептал в полупьяном состоянии, отходя от состояния полнейшего наслаждения, которое лёгкой пеленой начало оседать внизу живота. – Мауль, мауль, – с каждым последующим грубоватым толчком повторил СССР, вытирая руку о китель фрица и улыбаясь. – Вместо лая уже мяукать начал, облезлый? Заключительный толчок приблизил шатена к разрядке и он наконец покинул изнеможденное тело, взяв все в свои руки, в прямом и переносном смысле. Немец облегчённо вздохнул, оставив все позади. Лишь руки держали его в вертикальном положении, а ноги изредка подкашивались, будто кто-то под колени бил палками. – Из... Извинения приняты, Совок... – на вдохе еле выговорил нацист, стаскивая со своих плеч черный мундир. Наконец получив уже свою порцию желанного оргазма, СССР рыкнул довольно, выпустив белое горячее семя на пол, а после подошёл к лавочке, принявшись ковыряться в черной стене. – Извинения? С чего бы мне извиняться перед тобой? Если ты про свою форму, то это ты ее обмазюкал, фриц, – вытащил чуть мятую пачку немецких сигарет из небольшого темного отверстия между полуразвалившимися кирпичами. – Ты мне губу разбил, мерзкий русский. Это я ещё не говорю о том, как ты не следишь за своим грязным и паршивым языком. И где ты вообще эти сигареты достал? – Да что ты меня пилишь, а? Ты мне вообще кто? Может баба моя? Жонка? Нет? Ну так и захлопни пасть, мяукало ты фашистское, – вытряхнув из пачки сначала такой же помятый коробок спичек и, слава коммунизму, целую сигарету в руку, сразу же взяв ее в рот, чтобы закурить. – Где, где... Спёр у твоих, поня́л? – Колхоз... – буркнул недовольно Рейх, натягивая свои чёртовы штанины поочередно, которые сейчас казалось добавили вес из-за усталости. – Псина сутулая, – русский наконец почувствовал горечь никотина, стараясь проглотить его как можно больше. Он уже успел натянуть обратно одежду и усесться на скамейку, зыркая с прищуром на нациста. – Vom Hund höre ich...(От псины слышу...) – Чё ты там вякнул? Что-то твоя интонация мне вот совсем не понравилась, – СССР оживился, собираясь встать. – Говорю, лучше сначала побрейся, а потом уже лезь в чужие трусы, – недовольно кривясь русскому, ответил немец, добираясь еле до скамейки. – Усики – пропуск в трусики, дорогой, знал такое? – с усмешкой выпалил коммунист, глотая серый дым. – Не в твоём случае. И так на дикаря похож, так эти твои "усики" только ухудшают ситуацию... – усевшись на край скамьи и отвернувшись спиной к Союзу, Рейх вздохнул недовольно от сигаретного дыма. – Да ты мне вроде и так даёшь... Так что давай не гунди мне тут под руку. А рука у меня тяжёлая, ты же знаешь. И чего это ты отвернулся от меня, фашистик? – Ты куришь. Этот противный запах напоминает мне об отце. Он тоже курил, как ты помнишь... Мне неприятно об этом вспоминать. Союз, кажется, даже побледнел от сказанного мужчиной, который сейчас сидел к нему спиной и зачесывал свои волосы рукой. Отстранив сигарету ото рта, русский спрятал ее из виду за ногу. – Ну... Прости тогда что-ль... – неловко произнес шатен даже без капли издёвки. Рейх хрюкнул нелепо, прикрыв рот рукой и посмотрел на русского через плечо, подняв брови. – Ты совсем что ли дурак? Это я просто так сказал. На самом деле я так сижу, потому что ты мне противен. Неужели это не очевидно? – Тц, сученок, – усмехнулся Совок, продолжив спокойно курить. – Совок, а можно вопрос? – глядя рассеянным взглядом на свой валяющейся стек, спросил канцлер. – Ты уже задал его. – Нгх... Ты когда-нибудь можешь быть нормальным человеком? – Я не человек. Я – держава, Я – мой народ, Я-... – Да замолчи ты уже! Пожалуйста и послушай мой вопрос. Закатив глаза, СССР докурил папироску и швырнул ее остатки куда-то в угол, показывая своим молчанием, что готов слушать. – Что ты сделаешь со мной, когда твои солдаты войдут в Берлин и будут штурмовать эту канцелярию? – Я... – впав в ступор, выдал Союз, никак не ожидая такого вопроса.