Зверь в клетке

– Да, ты, – чуть раздражённо подтвердил немец, застегивая немного подрагивающимися пальцами пуговицы на рубашке. А вправду, что СССР с ним сделает? Убьет, просто выстрелив в грудь или вспорет ему живот, оставив в горящей канцелярии? Можно ещё показательную казнь на площади в Берлине сделать, почему нет? А может просто взять в плен и мучать, пока от холеры какой-нибудь не помрет? – Не могу ответить. – Или не хочешь? – Не хочу я об этом говорить, понял? Не лезь, фашист, ко мне с такими вопросами. То мое дело. – Это моя жизнь и я вправе знать, что ты с ней хочешь сделать. Что тебе стоит сказать, м? Да я уже готов умирать, ты понимаешь? Готов понести наказание за все свои ошибки, – вскочив со скамьи, блондин начал нервно расхаживать по камере, активно жестикулируя, пытаясь передать так больше своих чувств и эмоций. – Я устал, понимаешь? Устал от своих ошибок и неудач. Да у меня на сорок третий год было столько проектов! А теперь что? Этими бессмысленными бумажками с чертежами я сейчас топлю камин в столовой! – Я не видел у тебя в столовой камина. – Я просто утрирую, Совок, не бери в голову. – Чего ты там делаешь? – шепотом, скорее сам у себя спросил сидящий на скамейке русский. – А знаешь что ещё? Я пробовал убить себя... Но не смог, – Третий стоял перед коммунистом и смотрел на него жалобным, но с какой-то долей безумия. Уставший от всего этого мира, в котором он ничего не смог сделать для своего народа. – Не смог, понимаешь? У меня в столе столько этих предсмертных писем для сына... Я... Я каждое сохранил. И знаешь сколько их? – Сколько, Рейх? – серьезно, с уважением и с неподдельным интересом спросил СССР. – Восемь. Их восемь, Совок. Последнее я написал три недели назад, представляешь? Сидел за своим столом, в руке с заряженным стареньким кольтом с одной пулей, дуло которого упирается мне в глотку. Сидел и смотрел на свои каракули, все не решаясь нажать на курок. Как только закрываю глаза, приготовившись к пуле, рука дрожит, а в мыслях мой маленький Гера... Я боюсь смерти, этого я не скрываю, но жить в этом мире, где тебя всю жизнь презирали, презирают и будут презирать – я тоже не могу и не хочу. Я хочу исчезнуть, хочу чтобы пуля прошла навылет, разорвав мой мозг и череп в кровавое месиво, но слишком слаб, чтобы сделать это. Я чёртово ничтожество, которое даже сдохнуть нормально не может, не то чтобы военные вопросы решать! – жилки на шее проступили, а лицо на мгновение покраснело. Крик был четок и пробирающим до костей. Голос срывался почти на каждом русском слове, а из-за резкого крика чуть закружилась голова. Кажется вот-вот и из глаз польются неконтролируемые потоки слез. – Почему ты мне это говоришь? – чуть склонив голову, спросил спокойно шатен, сложив руки на коленях. – Почему тебе? Может потому что ты единственный, кто меня слушает?! Единственный, кто знает и понимает меня?! Единственный, – глубоко дыша, Третий опустил руки и тут же рухнул на скамейку, рядом с СССРом, уставившись в потолок и заключительно вздохнул. – Ты думаешь, я начну тебя сейчас жалеть? – Союз склонил голову набок, смотря на немца. – Я просто поделился своими мыслями и чувствами. Я просто уже не мог держать это все в себе. Неужели я не могу это сделать? Коммунист лишь хмыкнул на чужие слова, отвернувшись от канцлера. Было ли его жалко? Нет, ни капельки. Да и презирать Союз не мог Рейха и никогда не презирал. Это война, на которой они, по неким, с помощью высших сил обстоятельствам, оказались по разные стороны. У русского на душе лишь обида на этого немца, который решил поиграть в злодея мирового масштаба. А нацист что думает? О себе – ничего. Он считает свою персону лишь пустым местом, пустой оболочкой. Рейх считает да и свято верит, что лишь его собственная смерть принесет ему облегчение. Не может он жить со своим именем. Смерть, что наступит с ярой болью, разрывающей душу, должна облегчить участь. Смерть от руки того, кто сидит сейчас рядом. Тот, кто его действительно принимает такого, какой он есть. Может принимает не всего, конечно, но он тот единственный, который даже в нынешних условиях и ситуации не отвернулся от него, хоть они и воюют каждый за свою сторону. Никто из них двоих не осмелится предать свою родину, да и это ни к чему. Их отношения обречены на провал. Сейчас совсем не то время, чтобы думать о подобном. СССРу нужно думать о том, как поживают его дети без отцовской поддержки или же банального его простого присутствия. Как обстоят дела у армии и на каком они сейчас этапе? "Гонят ли немцев уже к стенам Берлина или же ещё ведут кровавые бои на наших землях?". Ни весточки, ни абзаца из газет. Ничего. Сидит как крот под землёй и вслепую предугадывает исходы битв и самой войны в целом. А Третий Рейх что? Кажется, что совсем о войне не печется, а лишь играет страдальца, которому нет места в этом мире. Который не хочет жить, но и смерти боится; вот это амбивалентность. Два взаимоисключающих состояния, которые пытаются ужиться в одном теле простого неудальца с манией величия. – Конечно можешь. Мои уши всегда готовы выслушать твое нытье. Только вот ещё вопрос такой, а точнее я хотел уточнить: что ты там мне про любовь затирал? – Мне пора Совок. Прошу прощения, но у меня нет времени отвечать на твои вопросы, – ариец профессионально переменился и нацепил на себя очередную маску, будто ничего и не было. Вот совсем ничего. Даже Союза перебил своим серьезным лепетом. Встав шустро со скамейки, мужчина подошёл к двери камеры и тут же замер, ухватившись одной рукой за прутья из металла. – Ну, давай. – Что тебе давать? – Вон ключ на полу валяется по твоей глупости. Я сейчас заперт с тобой в твоей камере, если ты не заметил. Давай быстрее, у меня дела... – блондин нервно отбивал ногой ритм по бетонному полу. – Чего это у тебя так резко неотложные дела появились? – русский хлопнул себя звонко по коленям и встал на ноги. Косточки в теле приятно захрустели, СССР довольно улыбнулся, потянувшись и раскинув руки по бокам, от чего стал казаться вдвое больше. – Только сейчас вспомнил. Вот и все. – Ну да, ну да... – с загадочностью вздохнул шатен, подходя к немцу. Ухватившись рукой за один из железных прутов, Союз обперся на эту руку всем своим весом, опираясь на одну ногу, а вторую чуть подогнул. Смотря на Третьего сверху вниз, он вскинул густые брови, улыбаясь. – Ну и чего мы ждём, фриц? – Как это чего? Меня не волнует то, как ты откроешь эту дверь, но ты обязан это сделать прямо сейчас. – А сам что? Рейхсканцлер заметно напрягся, начиная вскипать, как чайник, но из всех сил держал себя в руках. Скрипнув своими белоснежными зубами, блондин вздохнул, таким образом унимая своей гнев. Сколько раз он уже будет уверять себя, что этот русский просто невыносим? К этому коммунисту нужно срочно вырабатывать какой-то иммунитет, а то так скоро загонит в могилу все оставшиеся нервные клетки. Увидев недовольную змеиную физиономию, Совок закатил показательно глаза и сразу же зарядил ладонью по решетки двери. Та с лязгом открылась, стукнувшись о стену снаружи, от чего у нациста глаза на лоб полезли. Он же видел, как СССР закрывал эту дверь на ключ! Может СССР усыпил его внимательность или это все была иллюзия, которую создал русский одним своим присутствием? – Чт... Но я же видел и слышал, как ты закрывал эту чертову дверь! Как это понимать?! – Это называется русская смекалка, фриц. – Смекалка? Я довольно редко встречал это слово. Что оно значит? – Это значит, что я не закрывал ничего. Ключом туда-обратно. Ферштейн? – русский безжалостно обвалил свою большую грубую руку на пшеничные локоны арийца и растрепал их без капли сожаления. – Убери руки от моих бедных волос! – скинув руку шатена и извернувшись, Рейх отошёл от русского, злобно пыхтя и приводя свои пряди волос в порядок, укладывая. – Да ты не рычи, а то сейчас ещё раз по своей морде змеиной получишь, – в голосе коммуняки проскакивала нотка позитива. Даже смешок проскочил между слов. – Ещё этого мне не хватало... – недовольно зашипел наци, облизав корочку засохшей крови на губе. Ещё секунд пять Третий мысленно уже раза три забил русского до смерти, запинал его ногами и тому подобные процедуры произвел, прежде чем поправить на себе растегнутый испачканный мундир, глядя на открытую дверь. – Я сейчас передумаю и закрою камеру. Выметайся отсюда, раз так рвался на свободу, орел общипанный, – ухватившись своей длинной рукой за открытую дверь, ближе к петлям, коммунист подтолкнул фрица коленом в зад, от чего тот недовольно буркнул на немецком. Обернувшись коротко на Союза, запоминая его дикие черты лица до каждого волоска в щетине, блондин вздохнул печально. Чертова война все портит. Рейх все портит этой страшной войной, на которой погибают люди, сражаясь за нациста и против него. Погибают люди в подземных лабораториях Третьего Рейха, выполняя роль подопытных крыс для ввода и проверок различных вакцин или же наоборот, сильнодействующих ядов, которые как радиация, заставляет организм гнить живьём. Голодают дети, старики, попадают под пули простой, ни в чем не виноватый мирный люд... А фюрер что? Смотрит на это все сквозь розовые очки, пытаясь сам себе вдолбить в голову, что все у него под контролем. Смотрит на СССРа и думает о том, что упустил его... А война для него совсем что ли значения не имеет? Решил, что не справится и пустил все на самотёк? Боже, как его вообще мир носит... А что насчёт СССРа, он совсем никак не настроен на то, чтобы Рейх остался с ним. Он в первую очередь враг, а уж потом утеха для русского. Нельзя на войне следовать только своим принципам и желаниям. Он следует принципам своего народа, защищает его, гордиться им, а Третий... Он не нужен Союзу. Будущее им обоим не светит так это уже точно, да и сам коммунист не горит желанием связывать свою дальнейшую судьбу с этой змеей. Во-первых, народ не поймет, а во-вторых, зачем это надо? То, что они два раза переспали, шатен пропустил мимо, будто этого вовсе не было. Чувства к немцу? Возможно они и присутствуют, но эти чувства надёжно заперты под замок, не давая им малейшего шанса на свободу. Из-за этих мыслей голова стала будто тяжелее, от чего коммуняка опустил ее, смотря на чужие сапоги. – И пожалуйста, перестань швыряться едой в моих солдат, – глянув краем глаза на свое именное лезвие, что валялось около другого края решетки, внутри клетки, ариец поджал губы и пулей покинул темное и влажное помещение, что звалось камерой. Подобрав в руку ключ с пола, ариец подошёл вновь к решетке и медленно принялся ее закрывать, глядя на Совка, пытаясь таким образом тянуть время, чтобы хорошенько запомнить его лицо, на которое скромно ложатся пучки тусклого жёлтого света и грубые черные тени, добавляя остроту его чертам. – Ничего не обещаю, – игриво ответил русский, склонив голову на холодное железо. – Лучше поешь сегодня хорошенько, мой тебе совет, – канцлер, промахнувшись ключом в скважину, поковырял его, а уж и потом послышалось три шумных, звучных щелчка. – А что, завтра у меня казнь? Ну знаешь, это твое "поешь" смахивает на последнее желание перед казнью. – Думай, что хочешь. Я тебе просто дал совет, – вытащив зубчатый ключ из замка, блондин всунул его в грудной карман, похлопав по нему и удостоверевшись в его надёжности. – И давай уже без всяких фокусов с этой камерой и что-то подобное. Просто сиди, ешь то, что принесут и жди. Можешь выполнить это простое распоряжение? – К чему это все? Что ты уже выдумал? Решил поиграть со мной? – ударив несильно кулаком по решетке, Совок показал этим свое недовольство. – Ты меня уже совсем запутал! Но ответов на вопросы не последовали, как должно было быть по сценарию. Немец просто молча развернулся и направился вон из этого сырого и темного подвала, а его уход сопровождался постепенно отдаляющимся цоканьем каблуков. – Вот же... Чудо в перьях... – отпрянув от железа, русский вздохнул, устроив руки на поясе. Заприметив краем глаза что-то у решетки, СССР внимательно пригляделся. Вскинув брови, он подошёл к вытянутому предмету и опустился перед ним на корточки. Подхватив с пола именной стилет Рейха, СССР усмехнулся сам себе под нос, вертя в руке оружие. Ну, от подарков не отказываются, так что мужчина приписал себе эту зубочистку.

***

Глубокая ночь. Звёзды были погружены в молочную пену из облаков и лишь сквозь маленький просвет на тайном черном небе пробивалась одинокая и печальная луна. Дневные тени выросли до неимоверных размеров, накрыв Берлин густым мраком; лишь фонари да прожекторы на рейхсканцелярии спасали некоторые участки на улочках от этого страшно молчаливого мракобесия, в котором иногда могли слышаться лай и вой неунимающихся собак. Было невероятно наблюдать за спящим Берлином, двоякое чувство насчёт этого нарастало в груди. Такая же тишина присутствием своим не обделила и саму канцелярию, даже в подвале можно было услышать сопение, которое иногда перебивалось храпом. Это затишье перед бурей. На стенах подвального коридора на мгновение ярко вспыхнул свет, а потом, немного унявшись, он чуть потускнел, а точнее лампочки потускнели до их привычного состояния, но это не нарушило сна Союза, который устроился на лавочке, обнимая себя поперек тела. – Совок... Совок, просыпайся, ты слышишь меня? – шепот нарушил почти идеальную тишину. Понимая, что Союза так просто не добудиться, незваный гость отпустил мех на пол, который он держал в одной руке перед этим. Покопавшись в кармане своих темных штанов, он достал ключик и аккуратно просунул в замок, открыв клетку со спящим. Захватив с собой свой пузатенький мешок, мужчина зашёл на носках внутрь. Склонившись над храпящим коммунистом, ариец выдохнул через рот, думая над тем, как бы разбудить СССРа так, чтобы остаться в живых. Нервно облизав губы, Рейх протянул свою руку к лицу русского и вытянув два тонких пальца, зажал ими крылья носа, из-за чего Союз перестал храпеть и начал сопеть через рот. Попытка завершилась неудачей и нацист убрал руку, недовольно фыркнув. Бросив эти глупые затеи, блондин поправил на голове фуражку и чуть пихнул шатена в плечо, но тот как спал, так и продолжил спать. Немного напрягшись, немец аккуратно поднял руку и шлепнул ладонью по щеке коммуниста, настороженно отскочив. Интуиция Третьего не подвела: Совок после удара махнул рукой, резко вскочив с места. Волосы растрёпаны и торчат отдельными прядями в разные стороны, а взгляд не может сфокусироваться на невысоком худом силуэте. – Ты чего тут делаешь? – растерянно спросил СССР, потирая одной рукой заспанные глаза. – Давай раздевайся. Быстро, – Рейх ухватился за мешок, начав что-то из него доставать. Наконец окончательно проснувшись, шатен узнал голос, что принадлежал силуэту: – Прямо сейчас приспичило? – Сейчас не время для шуток, Совок. Живо раздевайся. Я принес тебе форму. – Какую ещё форму? Ты что, бредишь? Нацист швырнул какую-то ткань русскому в лицо и шатен недовольно хрюкнул, рассматривая в полумраке, как он понял, какой-то пятнистый мундир. – Так. Ты устраиваешь мне побег или что? – со смешком спросил коммунист, вставая на ноги. – Давай без вопросов. Просто одевайся, – Рейх зарядил в СССР ещё одеждой и наконец выпрямился. – Ты кстати это, забыл у меня кое-что... – попутно снимая с себя грязную одежду, начал Союз. – Если ты про стилет, то я его не забыл. Считай это повод вернуться в Берлин и вручить мне пропажу лично. В грудь, прямо в сердце. И давай быстрее! Ты что, в армии не служил? Должно быть раз-два и готово! – недовольно фыркнул немец, сложив руки на груди и нервно топая ногой. Приняв слова мужчины как вызов, Союз уже шустро натягивал на себя штаны, а потом уже и военные сапоги начал завязывать. – Ты мне ещё поговори тут, – СССР выпрямился, поправив на себе форму, что улеглась на нем как на влитом. – Давай, пошли. Держа в руке пилотку с вышитым орлом, немец подошёл к Союзу, под предлогом надеть ещё один элемент одежды. Тот послушно стоял, пока Рейх укладывал дикие волосы, а поверх них нацепил, своего рода, военную кепку с козырьком, чуть прикрывая глаза. Глянув быстро на русского, Третий ухватил мужчину за плечо и повел из клетки. – Стой, стой! – шатен вырвал свою руку и подошёл к скамье, забрав из стены ту самую пачку сигарет и стилет. Выйдя наружу, к фюреру, СССР кивнул. Нацист твердым шагом направился прочь из подвала и Союзу ничего не оставалось, как последовать следом за фрицем. – Ты зачем это делаешь? Погеройствовать решил? – Союз не отставал, шел рядом. – Не говори на русском, прошу тебя. Просто иди за мной. Так и прошли они в полном молчании по всей канцелярии. Изредка встречались с ночными патрульными, которые что-то говорили своему фюреру, кажется с недоумением, на что Рейх отвечал максимально отстранённо и холодно, что удивило русского. Он не видел его такого уже давненько и смотрел на серьезного, холодного Рейха с интересом из-под своей пилотки, не поднимая глаз. – Что они тебе говорили? – шепотом спросил Совок, чуть склонив голову. – Пытались отговорить от ночной прогулки. Не важно. Выходя из светлого коридора, двое мужчин наконец прошли в холл, где уже ощущалась прохлада ночи. Толкнув огромную дверь, нацист вышел первый. Его тут же встретила пара непонимающих глаз: – Mein Führer? – Kommando zurück.(Отставить.), – перебил солдата Третий, кивнув в сторону улицы Союзу и тот послушно вышел, глянув быстро на охрану. – Warum ein? Wo sind die anderen? Ngh... Keine Disziplin.(Почему один? Где остальные? Нгх... Никакой дисциплины.) Решив не выслушивать ответ подопечного, блондин пошагал по улочке неспеша, заправив руки за спину. Вздохнув и натянув кепку на глаза, русский догнал фрица, идя следом за ним. Лучи света от прожекторов один раз даже проскользнули по этим двум силуэтам, но тревога, конечно же, не поднималась. Идя в тишине, оба мужчин ощущали жуткое напряжение, которое источали они же. Говорить не о чем, язык сейчас не был настроен на разговоры ни у одного, ни у другого. Завернув за угол через метров тридцать, Рейх остановился, остановив и Совка, притянув его к себе за угол. – Где мой стилет? – Я его в рукав заныкал, – коммунист дёрнул правой рукой перед наци. – Слушай меня внимательно. Идёшь все время на восток. Восток – это туда, – блондин указал рукой за спину Совку. – Тебе придется идти где-то шесть часов. Увидишь большое озеро, Штиницзе называется, значит ты на верном пути. Там небольшой отряд русских остался. Своих солдат я уже увел от туда. Главное по дороге никому не попадись. – Какой нахрен отряд? Ты уже с ума начинаешь сходить? Что ты вообще творишь? – шипел недовольно русский, иногда оборачиваясь по привычке. – Я тебе даю шанс уйти от сюда, идиота ты кусок! Что непонятного? Даже если я тебя убью – ничего не изменится. Какой смысл мне тебя держать тут? – Какой смысл был вообще меня сюда везти, мучать, а? – Не тебе меня судить, так что давай уходи, пока я не передумал, – Третий пихнул мужчину в грудь.