На игле

      Я не знаю, откуда «друзья по игле» узнали наш адрес. Возможно, они просто проследили за мной. Даже обколотые до полнейшего одурения понимали, я не брошу Умино, и логичней всего искать его рядом со мной. Я плевать на них хотел. Молился только об одном, чтобы Ирука сам не разболтал им о том, где живет. Когда мы с ним оставались вдвоём, он говорил, что ни с кем из бывших знакомых не общается. Я верил, но стал осмотрительней и с нетерпением ждал результатов анализов. Так я, по крайней мере, знал, что он не колется. И мог спать по ночам.       Как-то вечером я пытался выпроводить очередного «баяниста» пришедшего к Ируке просить деньжат на дозу. Дальше порога не пустил и оставил топтаться у самых дверей. Помню, от него плохо пахло, он теребил грязные рукава желтыми гниющими пальцами и с диким отчаянием повторял: «Мне надо. Мне надо. Мне надо». Такуми приходил уже третий раз за месяц. Я сказал, что утоплю его в ванне с хлором, если он ещё раз сюда сунется.       Он послушно кивнул. И после трёх минут боданий всё-таки отступил. Но попросил передать Ируке, что заходил к нему.       Я сказал: «Проваливай».       Такуми обессиленно выдохнул, будто хотел отравить меня дыханием всех наркоманов на свете. А потом назло улыбнулся и пихнул мне прямо в лицо свою руку, без стеснения демонстрируя влажные нарывающие пальцы. — Врачи сказали, у меня гниют руки! Это очень больно, я кричу во сне. Но такому, как ты, не понять, что я испытываю. Легко говорить, когда сам не мучаешься! — Такуми шевелил сухими растрескивающимися губами, и я чувствовал его ихорозное дыхание. Представил, как трясущиеся руки коснутся Умино или хотя бы чего-нибудь в этом доме, я взбесился. Мне захотелось ударить грязную скотину, но всё, что я сделал, это оттолкнул от себя Такуми и захлопнул дверь.       В ванне я целых пять минут отмывал ладони с хлоркой и чувствовал себя ужасно. Мои мысли вертелись рядом с Умино, который не имел ни малейшего понятия о том, что только, что произошло. Я обнаружил, как сильно могу брезговать вне его присутствия. Хотелось прямо сейчас отскоблить всё крыльцо и посыпать золой дорожку в саду. Я почистил зубы, ещё раз ополоснул руки. А утром ничего такого уже не испытывал.       В маленьком доме, на углу улицы, мы прожили уже больше двух с половиной месяцев, в воздухе запахло подступающий осенью. Перелётные птицы начали сбиваться в стаи, небо чаще хмурилось, солнце стекало всё ниже к горизонту. Мне казалось, у нас всё идёт, как надо. Ирука работал, но продолжал отдавать мне зарплату. Для него это стало скорее мотивацией, чем контролем. Он начал бегать по утрам в парке и завёл пару нужных знакомств. По выходным от нечего делать мы с ним что-то планировали, куда-то ходили и не сидели дома. Потом ему взбрело в голову снести стену в узкой прихожей и пристроить веранду. Я, впрочем, был только рад, потому что за физическим делом мы оба чувствовали необходимую разрядку, которую не могли достичь разговорами. Зачем нам веранда, я понятия не имел: он боялся комариных укусов и начинал чесаться, а я всегда страдал от чуткого сна и просыпался от малейшего шороха. Чай мы могли попить на кухне. Для этого было не обязательно вылезать на свежий воздух. Но, тем не менее, веранда была готова. Мы снова красили стены, заставляли всё плетёной мебелью. — Может, работу сменишь? — Помню, спросил как-то, думая, что сидеть в маленькой конторке и разбирать чужие заявления не может быть интересным, в принципе. Тем более для Умино.       Ирука качнул головой, ввинчивая лампочку в плафон. — Да, наймусь к тебе в столяра или электрики. Годится? — Он улыбнулся, и в этой улыбке я впервые что-то заподозрил. Она была неимоверно лёгкой, совершенно чужой для него, принадлежала кому-то, кто никогда не знал горя. Я попытался прогнать дурные мысли, но они умели приклеиваться ко мне и тащить в глубины опасного омута. Я перебрал в голове всё, чем мы с Умино занимались сегодня, выделил фрагменты, когда он оставался один. У меня паранойя, но я хочу залезть под его рубашку и убедиться, что его вены девственно-чистые. — У тебя хорошее настроение? — Спросил я, как бы между делом, желая узнать причину таких пронзительных улыбок. — Я просто рад, что мы закончили! — Умино спрыгнул со стула и шлёпнул по выключателю на стене. Свет вытеснил из веранды поздние сумерки. Маленькие лампочки горят, как мотыльки. В этом тёплом свете я вижу, как Умино скрещивает на груди руки и, всё ещё улыбаясь, осматривает наше с ним творение. Ему нравится, и он щурит глаза, я впервые замечаю какие длинные у него ресницы. Но мне начинает казаться, что ему просто больно смотреть на эти ослепительные огни, и он хочет сомкнуть веки. Может быть, он устал? Или устал не он, а я сам? — Пойдём, выпьем кофе? — Предлагает Ирука, мельком смотря на меня, больше не улыбается. Я понимаю, всё нормально. Иду за ним. Он рассказывает, что надо перекрыть крышу, поставить новый забор. Я только киваю и почему-то думаю о гнилых руках Такуми. Мне хочется возвести вокруг нашего дома гигантскую каменную стену, а вместо крыши поставить прозрачный купол. Я хочу уберечь Умино от исколотых вен и увядающего тела, хочу стереть прошлое и научить жить заново. Знаю, он хочет того же.       Я начал терять Ируку в середине октября, когда полились промозглые дожди и напали молочные туманы. В доме стало прохладно, по утрам приходилось разжигать камин, чтобы хоть немного прогреть воздух. Центральное отопление обещали включить не раньше, чем на следующей неделе. Так что мы частенько торчали в зале у огня. Ирука всё чаще утыкался в какую-нибудь книгу или делал что-то по дому с безразличным выражением лица. Стал реже выбираться на улицу. Говорил, он мёрзнет, и там слишком сыро.       Сегодня мы опять сидели в зале, я попытался заговорить о происходящем: «Как ты?».       Ирука перелистнул страницу в книге. Мне показалось, он даже не успел дочитать до конца.       «Я устал» — ответил, не поднимая глаз. — Устал? От чего?       Мой сожитель тяжело поморгал, смотря в пустоту перед собой, а потом перекинул на меня внимательный взгляд. Я терпеливо ждал ответа, каким-то чудом чувствуя, что давить нельзя. — Ерунда всякая. Давай не будем? Пожалуйста. — Думаешь действительно не надо? — Я не хочу говорить об этом.       Мне нечего было возразить — жать на все сто значило бы сделать хуже. Я уступчиво кивнул, но внутри меня шла страшная борьба. Хотелось пролезть Ируке в голову и узнать его мысли. Я был уверен, он думает о дозе. И обязательно разбесится, если начать что-нибудь выкачивать. Умино закрыл книгу, решив избежать со мной любого контакта. Сказал, что чувствует слабость и пойдёт поспит немного. Я посмотрел ему вслед и принял решение обыскать дом в следующий раз, когда он уйдет на работу. А если я найду следы наркотиков, запихну Умино обратно в клинику и больше не выпущу.       Однажды Ирука вернулся поздно, практически под ночь. Он не предупреждал, что задержится, и я прождал его до десяти вечера в зале, предварительно позвонив в офис и спросив там Умино. Мне ответили, что он уже как две недели у них не работает. Помню тогда шёл дождь, и я слушал биение капель. Самый длинный день в моей жизни никак не заканчивался. Мне в голову лезла какая-то дрянь: видел Ируку на улице, он ловил с неба хлопья героина, ему становилось хорошо, и он начинал танцевать. Мурашки проносились по моим плечам, я был практически уверен, он вернётся домой обколотым до полного безумия. И не допускал никакой другой мысли. Ещё больше боялся обзванивать все больницы и все морги.       Ирука зашёл домой тихо, словно вор. Проплыл мимо меня чёрной тенью и даже не обратил внимания. Не заметил. В комнате было сумрачно, горел только один торшер. Я окликнул его. И призрак послушно остановился. — Где ты был?       Ирука не ответил, просто пожал плечами. Я весь напрягся, ладони у меня вспотели. Думал, не вынесу этих минут. — На работе задержали?       Умино невнятно качнул головой и обернулся. — Ну, да… — Врёшь! Тебя уволили! — Я поднялся с кресла и в два шага оказался рядом. У моего сожителя были безучастные глаза с вывернутой наизнанку душой. Он неловко улыбнулся мне, его спящий мозг отказывался контролировать тело. Я в бешенстве задрал рукава его рубашки, он не сопротивлялся. И когда разглядел еле заметный синеватый штришок, оставленный от укола, был готов исколотить Ируку, запихнуть в комнату и закрыть дверь на замок. — Я принял, — пробормотал Умино, смотря на собственную конечность, как на что-то чужое и ему никогда не принадлежавшее. — Мне пока хорошо.       Я крепко стиснул его запястье, даже пальцы заломили. Умино растерялся и попытался выпутаться. По крайней мере, к нему уже возвращалась какая-то чувствительность. Наверное, торкнулся около пяти часов назад, а через три полезет на стены. — Где взял?!       Он безуспешно вертел рукой, пытаясь освободиться и удрать от меня. — Я просто хочу спать, пусти меня.       Я повторил вопрос, надеясь получить ответ уже сейчас, чтобы завтра обезопасить Ируку и сдать очередного барыгу властям. Но Умино не знал ни его лица, ни тем более его имени. Просто запасной человек, у которого всегда найдётся в случае чего. «Подкожный клещ» — сам не колется, но колет других.       Ирука отключился быстро, едва коснулся головой подушки. Утром его тошнило, а исторгнуть из себя он ничего не мог. Час торчал в ванной комнате. Ещё час околачивался возле камина и, когда начало трясти, попросил меня обратиться к Шиоми. Сказал, что хочет вывести из себя дрянь. Я помню удивился, но даже не прокомментировал это драгоценное желание, просто взял его и попёр в стационар. Шиоми была предупреждена ещё в семь утра, в десять мы были на месте. Немного раньше, чем я рассчитывал.       Я смотрел, как двое уже хорошо знакомых мне санитаров уводят Ируку, он послушно следует за ними. Ломка не такая сильная, наверное, из-за курса реабилитации. Год назад он бы уже начал сходить с ума и лезть на стены.       Я жду, пока двери в терапию закроются и исчезнут мутные силуэты за желтыми стёклами. Мне кажется, что мы с Умино в бесконечно-долгом лабиринте. Выход находится у нас под носом. Но ни я, ни он его не видим. Я ненавижу передавать его врачам. Всякий раз я представляю, как Ирука остаётся среди этих железобетонных стен, и я чувствую его одиночество. У меня щемит где-то в груди, гораздо глубже — в самой душе. Сейчас мне, как никогда прежде, хочется быть с ним. Кто-то зовёт меня по имени, я соображаю не сразу. Мои мысли вязнут. Оборачиваюсь, вижу Шиоми. Она просит пройти в кабинет и поговорить. Женщина садится за стол и достаёт личное дело Умино, вносит сегодняшнюю дату. И потом долго смотрит на меня из-под своих стареньких очков. Мы понимаем друг друга с полуслова, я сажусь в кресло напротив, сцепляю пальцы рук перед собой и немного наклоняюсь вперёд. Осознаю, что устал. Даю волю немного выговориться. Все лишние эмоции съедаю или прячу в самые потаённые закутки своего сознания, и начинаю говорить: — Вчера вечером пришёл домой под дозой. Через два с половиной часа начало отпускать. Успел поспать немного. С утра потошнило, потом попросился сюда. Сам… — Мы сделаем ему лёгкую детоксикацию. Понаблюдаем пару недель.       Я киваю и соглашаюсь со всем, что говорит врач. Смотрю в пол и вижу, как санитары уводят Ируку, мне становиться больно.       Шиоми поправляет подкрашенную седеющую прядь и сосредоточенно заполняет необходимые документы, мне останется только подписать их якобы от имени самого Ируки. Молчим ещё одну минуту. Я чувствую себя солдатом, которого вновь отправляют на фронт после передышки, мне нужен новый резерв для храбрости. — Вы замечательный друг, Какаши, — женщина говорит, и её голос становиться особенно серьёзным, он возвращает меня в бесцветный кабинет, пропитанный лекарством. — В стационаре редко приходится говорить подобное. Ируке очень повезло.       Сейчас я с грустью вспоминаю, какая дружба меня с ним связывала. И вытаскиваю из потаенных уголков души укрытые от посторонних глаз чувства. Я перебираю их, как бисер, и пытаюсь вспомнить, что же ответил тогда. Ведь не мог же просто промолчать.       Ируку выписали спустя две недели. Помню в тот день, когда я забирал его, выпал первый снег и ударил мороз. Лужи покрылись хрустящий коркой льда, на траве образовался иней. Пришлось купить Умино куртку. Не знаю, почему я выбрал с натуральным меховым воротником. Но приняв её, Ирука опустил глаза, серьёзно улыбнулся и совершенно без всякого стеснения назвал меня дураком. Она и правда стоила слишком дорого.       Мы вернулись домой, пообедали и сварили по чашке кофе. Я заметил, что Умино похудел, но не сказал об этом. — Снег выпал, я только сейчас обратил внимания… — Немного отстранёно сказал Ирука, глядя в окно. Он отклонился на спинку стула и прищурил глаза. Я пытался разгадать, о чём он думает. Казалось, мы снова болтаем на разных языках, и между нами вырастает пропасть. Мы то сближались, то снова разбегались. Это подбешивало.       Ирука подтянул к губам согнутый указательный палец, похмурился и глянул на меня. Вид у него был виноватый, он вздохнул. — Слушай, прости меня! Я слетел. Чёрт знает, как так вышло. Меня уволили, взяли какого-то смышлёного мальца. Я пытался устроиться в другие фирмы, ничего не выходило. И я пошёл выпить в бар, там наткнулся на старого приятеля. Мы разговорились. Он сказал, что знает человека, который мне может помочь. Я сказал, что завязал…       Мне казалось, я смотрю на Ируку слишком пристально, чувствовал, как на лбу у меня напрягается вена, и я хмурю брови. Он впервые за две недели решился рассказать обо всём, я сгорал от нетерпения. — И что же потом? — Потом… — Умино без интереса поковырял палочками в недоеденном завтраке и пожал плечами. — По коже начали бегать мурашки, зажгло в желудке, и я понял — хочу.       Я глотнул кофе только для того, чтобы подождать и найти нужные слова. Но почувствовал в молчании какую-то ужасную нежность. Мы затихли, как мыши, и целую минуту слушали голос жизни за окном. Он наполнял нас единым ощущением, и мы, как будто, проснулись вместе, в одной постели, зная всё-всё про друг друга. — Ладно, но почему ты не сказал мне, что тебя уволили? — Я собирался. Просто хотелось для начала найти что-нибудь.       Я пристально прищурился. — Нет-нет, чёрт возьми, послушай, это правда! — Ирука не сводил с меня глаз, боялся, что я больше не верю ему. Отчасти, это действительно так. Но я киваю головой и даю понять, что ещё доверяю. Злюсь и понимаю, если он ещё раз упадёт, я буду поднимать его со дна, отряхивать от грязи и снова ставить к берегу, ждать пока он прыгнет в воду, чтобы успеть одёрнуть за руку. Я буду это делать, потому что больше некому. А ещё просто потому, что он такой же живой человек, как я сам. Он очень дорог мне. И я не перестану заботиться о нём, даже если у него отгниют все пальцы.