На игле

      Он пытался заменить героин дешевым винтом. Варил его прямо на кухне. Он увязал в этом всё глубже, и я тонул вместе с ним. На работе часто приходилось брать отгул и сутками напролёт выхаживать идиота. Начальство начинало искоса поглядывать на меня и крутить пальцем у виска. «Зачем тебе эта морока? Живешь под одной крышей с наркоманом, лучше бы сплавил его куда надо. И к чёрту! Все они конченые. Ирука твой туда же. Только работу из-за него потеряешь, а гордиться будет нечем» — говорили мне. И я в тайне начинал их ненавидеть, может быть, за правду: проблемы ширились у меня под носом, ни о каком диспансере Умино и слышать больше не хотел. Я таскал его туда насильно, а в благодарность получал одну лишь ругань. Врачи выполаскивали его, держали под наблюдением ещё какое-то время и возвращали домой. Он тут же одевался и шёл искать дозу. Когда его накрывало и он ещё мог соображать, говорил мне: «Ты самый добрый человек на свете. Я люблю тебя». Он хватал меня за руки и утыкался в ладони носом. Не существовало ничего хуже этих минут, когда я чувствовал горячее дыхание наркомана на своей коже и лёгкое практически такое же нереальное, как его галлюцинации, касание губ — настоящий муар. Он становился другим, когда начиналась ломка — вся нежность ко мне исчезала и появлялась вопиющая душу ненависть. Ирука говорил, что однажды уйдёт прочь, лишь бы не видеть мою «физиономию». Я хорошо представлял себе эту картину: он берёт все деньги, пока меня нет дома, и хлопает дверью. Но когда остаётся на мели, возвращается. Большую часть наличных я перевёл в банк. Изредка на Ируку нападало просветление, и он терпел до белого колена, не кололся больше двух недель и слетал опять.       Как-то раз я застал его за этим делом в зале. Он рассмеялся и сказал: «Сделай лицо попроще. Ты мне нравишься».       Я подумывал сделать ему подшивку, хотя всегда был против, считал, нет смысла: потерпит пару недель и вырвет всё к чёртовой матери. Но теперь я метался от отчаяния, видя как Ирука садит в вены, словно это посадочные полосы для самолёта, который летит с бешеной скоростью на автопилоте. Потом я слышу взвизг шасси и взрыв. Я бы согласился на эту проклятую подшивку, но в его случае оказалось уже поздно — плохие анализы. Шиоми сказала об этом с равнодушными глазами: через её руки проходила сотня таких же наркоманов, как Ирука, и она никого из них не выделяла. Каждый день я становился свидетелем страшной картины: я видел, как рядом со мной чахнет человек. Об Умино на работе теперь только шептались «Это он-то Ирука? — переглядывались люди. — Тот самый Ирука, который наркоман?».       Я вернулся домой поздно. Не думал, что застану его. Он сидел в зале у холодного камина и не делал абсолютно ничего. Умино находился в очередной «завязке», и, мне казалось, я впервые за долгое время могу нормально поговорить с ним. Но сил, чтобы открыть рот, не было. Я разжёг камин и поймал его сконфуженный взгляд. Наверное, он чувствовал, что я злюсь. Потом я развернул плед и укрыл им Ируку. Умино закутался. Я услышал тихое: «Спасибо». Словно только что спас ему жизнь. Но ничего не ответил. Сел в кресло и продолжил молчать. Мне было тяжело находиться рядом с ним, а ему со мной в пять раз тяжелее. Мы молчали о том, о чем хотели говорить. И слова накапливались у нас в горлах, как злокачественные опухоли. Недавно я обнаружил чудесное сравнение — выхаживать наркомана всё равно, что болеть раком. Ждёшь, когда пробьют часы, и в одиночку борешься со всеми демонами на свете.       Я сказал об этом Ируке. И мы умудрились посмеяться. — Мы с тобой оба больны… — Словно врач, выношу заключение и чувствую, как полегчало нам обоим.       Умино поднимает грустные серьёзные глаза. Веки у него красные, он осунулся ещё больше. Я начинал испытывать такое чудовищное чувство, что мне хотелось бежать, бежать очень быстро. По утрам я бегаю до сих пор, ускоряюсь до предела, извожу себя. И когда мимо меня плывёт этот мир, я пытаюсь вспомнить, о чём мы разговаривали в тот день.       Ирука трёт веки, и я слышу, как он вздыхает. — Я хочу, чтобы ничего этого не было. Не было порошка, не было «струн», диспансеров, бессонных ночей — ничего. Просто нормальной жизни хочу!       Мне становиться дурно, в горле застревает ком. Тошнит. Молчу и представляю, как люди обсуждают Ируку и брезгливо озираются. Нет, его уже не примут обратно. До смерти затыкают пальцами в спину. — Как я до этого докатился? — Умино сухо усмехается и отнимает от лица руку, смотрит уставшими глазами, на долю секунды мне кажется, сейчас он способен видеть меня насквозь. — А ты? Почему ты всё ещё возишься со мной?       Мы условились никогда не обсуждать свои чувства друг к другу. И я не мигаю, гляжу в упор. — Сам знаешь.       Ирука приоткрывает рот, чтобы ответить заранее приготовленную фразу, и я вижу, как дрогнули его ресницы. — Я утяну тебя за собой, в могилу…       Этот мягкий и поскрипывающий от усталости голос остаётся звучать в моей голове, мне кажется, я готов записать его на плёнку, чтобы потом годами слушать, оставаясь на берегу моря в полнейшем одиночестве. Я опускаю взгляд, рассматриваю пятнистый ковёр. Я думаю о СПИДе, вспоминаю гнилые руки Такуми. А дальше помню смутно, как протираю хлорным раствором столовые приборы, выкидываю в мусорку погнутые ложки и покупаю в аптеке чистые шприцы.       Он ушёл из дома в середине января. Рано утром я проснулся, а его уже нигде не было. На столе стоял недопитый холодный чай и разобранная аптечка. Его куртка исчезла, оставленные в доме на всякий случай деньги тоже. Первое о чём я подумал — где смог бы найти Ируку. К какому из своих наркоманов он рванул? Я скидал в аптечку все её разбросанные по столу внутренности, недосчитался марганцовки. Выплеснул в раковину чай и швырнул кружку на место. Его друзей я знал наизусть вдоль и поперёк. Мне было известно, где они обитают, я понимал в какой части города их искать, но был уверен, Умино обратиться к ним в самый крайней момент. И если бы я только знал, что Ирука не собирался ко мне возвращаться, я бы понял, что этот момент уже настал. Я присел за стол и подумал немного: кроме героина он не хочет ничего принимать. Я обхватил виски, вспомнил о «Подкожном Клеще». Скорее всего, Ирука уже у него. Поторчит и, как обычно, вернётся домой. Начнёт извиняться, а через неделю опять по новой. Он не сможет себя контролировать. Нет, нужно тащить эту скотину в диспансер.       Вечером я так и не дождался его. Я не спал в ту ночь и думал, в какой дыре и под каким кайфом лежит Умино. Я представлял его в обществе догнивающих друзей на какой-нибудь трухлявой хате. Там они по-братски колются одной иглой и принимают общий наркотик. Кто-нибудь из них обязательно болеет, но молчит об этом. Они часами плавают в метафорических реалиях, уносятся прочь, взлетают выше, а утром разбиваются вдребезги. По спине у меня бегут мурашки, я бесконечно ворочаюсь.       Чтобы обнаружить где зависает Ирука, пришлось искать Клеща целых две с половиной недели. Как выяснилось, за всё время Умино ни разу не был у своих друзей. Возможно, они просто покрывали его, но я мотался по всему городу, посещая одну сомнительную квартиру за другой. Вскоре стали открывать незнакомые лица. Они с порога сообщали, что не видели Ируку уже очень давно и быстро выставляли баррикаду — иногда с руганью и хлопком закрывали дверь прямо перед моим носом.       Шёл снег, было холодно, я боялся, что Умино ночует под каким-нибудь мостом. И не понимал, почему он до сих пор не вернулся. Те копейки, которые он прихватил из дома, уже давным-давно должны были закончиться. Я брожу по дорогам целыми днями, на работе плету какие-то нелепейшие сказки. Мне перестают верить, и я понимаю, что должен вернуться. Иначе уволят. Клещ оказывается моложе меня на целых семь лет, я не знаю, есть ли ему хотя бы двадцать. Мы встречаемся на заброшенном складе, укрываемся от холодного ветра за раздолбанными стенами, здесь воняет мочой и псиной. Он спрашивает, сколько грамм мне нужно, чтобы расслабиться, а я перебиваю его.       Парнишка недоверчиво замирает и сжимает руки в карманах, он что-то прячет. Нож возможно. Из-под капюшона я вижу плотно поджатые губы, он соображает, что я не его клиент. Даю ему фотографию, сделанную после первой выписки из диспансера. С тех пор Ирука похудел и коротко остриг волосы. Клещ отказывается даже смотреть, я начинаю уговаривать его. Он машет руками и кричит: «На кой-чёрт мне лишние проблемы?! Я лишь толкаю дурь, и никаких вопросов. Так-то!».       Я не отступаю, говорю, что этот человек слишком дорог мне, и я не могу потерять его.       Парнишка волнуется, непреступно фыркает, но выхватывает у меня фото и минуту упрямо глядит на него. — Ну да, заходил ко мне пару деньков назад, брал в долг.       Фотография возвращается в мои руки. Я расспрашиваю об Умино и надеюсь разузнать что-нибудь полезное. Но Клещ ни в чём не осведомлён. Тогда я пихаю ему деньги и предлагаю неожиданный даже для самого себя уговор. Парнишка быстро оживляется, я понимаю, что с ним можно договориться: — Перед тем как этот человек появиться в следующий раз, предупреди меня о месте встречи. — А ты не полицейский-ли? — насмешливо спрашивает собеседник, пересчитывая деньги. — Тут слишком мало, чтобы так лихо рисковать. К тому же этот тип мне должен…       Я начинаю злиться, терпение вот-вот лопнет. Сейчас ну совсем не до торговли! Если бы во мне не говорило ещё большее отчаяние, я бы припёр сопляка к стене, содрал капюшон с его головы и сфотографировал его бесстыжее лицо, а после отправил властям. Я мысленно вижу, как проворачиваю всё это дело, не чувствую удовлетворения и добавляю сверху суммы ещё столько же.       Клещ кивает. — Как объявиться, так сразу сообщу.       Мне начинает казаться, что он обязательно обманет и что все эти поиски заведомо бесполезны. Я вспоминаю Такуми, соображаю, что не видел его среди друзей. И спрашиваю про него у Клеща.       Тот жмёт плечами и безразлично отвечает: — Не знаю, пропал он. Может, помер. У него СПИД.       На работе я часто отвлекался, мысли летали далеко, шарили по подвалам и хламовникам, забирались под мосты, посещали притоны. Меня всё реже спрашивали, как у Ируки дела, признаться, я этому только радовался — не нужно было никому ничего объяснять. Но у людей появлялась своя собственная правда: они прикладывали руку к лицу, качали головами и вздыхали «Бедный Ирука», а в курилке морщили носы и плевались. Клещ молчал неделю, молчал две и весь месяц. Умино не объявлялся. Я подключил к его поискам соответствующие службы. Не знал, жив он или нет. Я сходил с ума, я мучился каждую минуту. Вечерами бродил по городу, спускался в наркоманские норы, искал везде, где мог. Меня охватывало чудовищное отчаяние, пока однажды не попался какой-то анашист; он сказал, что разговаривал с Ирукой пару дней назад и одолжил ему немножко на дозу. Это дало мне стимул, я вдохнул воздух, который у меня отняли. Умино влезал в бесконечные долги и все те люди, у которых он занимал, становились моими маяками. Я был готов платить этим наркоманам за любую весточку и надеялся в один день выйти на Ируку. Я спонсировал в их медленную смерть, а когда сидел один на кухне, думал о том, что делаю и вдруг обнаруживал, как сильно мне надоедает эта возня. Она выкачивает из меня соки. Тогда я ложился спать с дикими мыслями — прекратить безумные поиски и наплевать на Умино. Я не хотел больше ничем заниматься. Но утром всегда вскакивал с ужасным чувством опустошенности и жгучим стыдом. Я вспоминал его красивое лицо, и сердце у меня дробило удары, невозможно отдышаться! Мне его не хватало, не хватало его ненавязчивых улыбок, не хватало отстранённых глаз. Такое сильное желание смотреть, как он живёт. Да, качается где-то там, на своих волнах под дозой героина, но живёт ещё немного.       И когда исчезает это невыносимо. Я чувствую себя разбитым.       Проходит ещё месяц, я наконец-то отрабатываю все свои отгулы. Их больше, чем я думал. Утром узнаю, что Клеща накрыла полиция, и тем же вечером иду в наркоманскую яму. Мне предлагают крэк, мне предлагают джанк, предлагают проклятые соли, а я во всём этом дерьме ищу Ируку. Помню, узкие подвальные переходы, сырые стены, тусклый свет, помню запах псины и немытых грязных тел. Помню пятнистые синие руки и хруст горячих ампул под ногами. Помню, как выходил из одного притона и тут же нырял в другой. На следующий день всё то же самое: опять подвалы, опять грязь, и я срастаюсь с чувством отвращения к потусторонней жизни, где полно потерянных душ. Я ненавижу их, а они меня. Мы готовы убить друг друга. Я блуждал в этом лабиринте, и на двенадцатый день меня остановил какой-то темнолицый барыга, толкающий героин. Ладони у него были розовые, как крысиные пятки, а вместо псины от него пахло мятным шампунем. Не знаю, кто он был таков. Я видел его в первый и в последний раз, но он наклонился ко мне и сказал: «В хостеле напротив подземки, в комнате номер три. Забери его оттуда».