V
20 марта 2019 г., 20:00
В пыльной комнате, где нет практически никакой мебели, плотно задёрнуты шторы. Здесь давно не убирались, и воздух кажется липким. Под ногами полно грязных следов — отпечатки подошв друг от друга отличаются. Я вижу всего два использованных шприца. У меня просыпается стойкое чувство внутреннего протеста, но я осознаю, что помимо Ируки здесь ошивается кто-то ещё. Они колются абсолютно одинаковыми «струнами» и спят по разным углам. Скорее всего, этот кто-то — мужчина.
Сейчас тип в отлучке, в комнате только Умино. Лежит съёжившейся калачиком в постели, одеяло скомкано у самых ног, подушка валяется рядом на полу. Он одет в чужую одежду, я нигде не вижу его теплой куртки с дурацким меховым воротником. На улице минус десять, а здесь небольше семи. Как только я подбираюсь ближе, меня кидает в дрожь: я с трудом узнаю в этом человеке Ируку. Бледный, как полотно, и худющий до ужаса, он спокойно спит, блуждая в воспаленных героином реалиях. Я тянусь к его горячему плечу, мне кажется у него жар. Тормошу, а он только приглушенно стонет и, не открывая красных век, снова засыпает. Встряхиваю сильнее, зову по имени. Вижу, как слабо дергаются колючие ресницы, чувствую судороги в худом теле и слышу бормотание. С трудом разбираю что-то вроде: «Оставьте меня, я лишь хочу немного поспать». Тогда я просто беру его на руки, он даже легче, чем кажется, выношу из номера. И под ругань старой консьержки покидаю хостел. Старуха поливает нас грязью, но рада и кричит на всю улицу, пытаясь выгородить себя перед случайными зеваками: «Правильно! Я всегда подозревала его в нечистом деле! Забирай своего наркомана! Пускай проваливает!».
Я делаю вид, что ничего не слышу, и мысленно шлю её к чёрту. Да, этот наркоман только мой, и плевать я хотел на косые взгляды. Пусть подавятся своим презрением.
Дома Умино начинает соображать. Я трижды повторяю, почему он здесь. Ирука заторможено кивает и по просьбе сидит удивительно смирно. Я пытаюсь говорить с ним, щелкаю перед лицом пальцами — реагирует хуже, чем обычно.
— Сколько ты принял?
Умино сосредоточено моргает, проводит языком по нижней губе и закусывает её. Кусает до крови и ничего не чувствует. Лёгким движением пальцев вынуждаю его расслабить челюсти. Выходит, но с трудом. Приподнимаю за подбородок, долго смотрю в стеклянные глаза — есть в них что-то дикое и противное. Он ни чему не сопротивляется и не дёргается даже тогда, когда я заворачиваю рукава тонкого серого свитера и осматриваю посиневшие исхудавшие руки. Я думал, будет хуже. Но потом вспомнил, что Ирука как-то пробовал вмазываться прямо в вены на ногах. Я принюхиваюсь — от него пахнет так, будто он спал в собачьей будке. Да и от меня самого после скитаний по подвалам, наверняка, несёт уже ничуть не лучше. Наливаю ванну теплой воды, и, когда раздеваю его, Умино перехватывает мои руки. Мы смотрим друг на друга, словно незнакомцы, никогда не знавшие общих касаний. Я вижу это исхудавшее тело и стараюсь не думать о том, каким сильным оно когда-то было и сколько требовалось усилий, чтобы сдержать его.
— Тебе нужно помыться. — Говорю вполголоса, представляя какой ужас начнётся завтра, и лучше сделать все процедуры сейчас, когда Ирука под кайфом и в смятении. Утром, как можно раньше, я собираюсь обратиться в стационарные службы и просить, чтобы его забрали прямо из дома. Я снова решаюсь на этот шаг, но боюсь, мы угодили в колесо и бегаем по замкнутому кругу.
Наркотики и вода — вещь несовместимая, как только Умино оказывается в ванне, тут же звереет. Едва утихомириваю его. А после, когда насухо вытираю полотенцем, Ирука ведёт себя послушно. И как только я провожу по его обнаженному торсу, он усмехается и уязвлённо отмахивается от моих рук. Я понял, что меня страшно влечёт к нему даже такому: дурному, плавающему на своих волнах. Выкидываю грязную одежду в мусорную корзину и помогаю Ируке одеться в чистое. Мне кажется, я мог бы делать всё гораздо быстрее.
Доза начала выветриваться резко, когда к нему вернулась способность последовательно мыслить, и он очнулся в утробе героина — совершенный, не знающий ни страха, ни боли. Теперь я не мог покинуть его комнату и оставить одного. Сознание Умино открылось для внешнего мира, и в любую секунду он мог пойти куда угодно. Сбежать от меня и снова пропасть на два месяца. Я ложусь к нему в постель, не раздеваясь и не откидывая одеяла. Ирука смотрит в потолок, и я не могу понять, о чем он думает. Его мысли витают где-то выше всего этого, они недосягаемы. Я слышу шорох его мягких ресниц, вижу, как медленно он дышит. Только это и больше ничего.
— Я искал тебя повсюду. — Мне хочется упрекнуть Умино и как следует с ним разругаться, довести до истерики, но мой голос сломан и звучит мягко. А сам я слишком устал, и у меня нет сил, чтобы злиться так долго.
— Не надо было. — Томно выдыхает Ирука. И я ощущаю на своём затылке и плечах колючую россыпь мурашек, ничего не могу с этим поделать. Мгновенно желаю обнять худое тело и крепко прижать Умино к себе. Мне плевать, что у него могут оказаться вши, чесотка, микоз — да все что угодно.
— Знаешь, я продал твою куртку. Ту, что с дурацким воротником. Мне не хватало на дозу, а она кому-то приглянулась. Потом я сильно пожалел, начались морозы, и без неё было очень холодно.
— Я куплю тебе новую.
Ирука устало улыбается. Эта улыбка поражает меня своим равнодушием.
— А я опять её продам. Так? — Говорит Умино скрипучим манящим к себе голосом. Я киваю. И мы молчим, слушая связующий нас шум пустых стен. Мне кажется, что за окном шумят волны, что ветер засыпает песчаные берега, стирает воображаемое море. И весь мир летит в тартарары. Я стою над гигантской пропастью, я хочу прыгнуть вниз и, может быть, разбиться.
Ирука переворачивается на бок. И мы долго смотрим друг на друга. Я успеваю рассмотреть его прекрасное бледное лицо, замечаю небольшое родимое пятнышко прямо под нижней губой. Мне всегда оно нравилось, а его — раздражало. Я всегда считал Умино обаятельным, он говорил — это не правда. Я называл его особенным, он отвечал — ничуть. Я целовал его, он замолкал.
— Тебе бы понравилось, если бы я был сверху? — Безмятежным шепотом спрашивает Ирука, заставляя меня вернуться на несколько лет назад, в ту тесную гостиницу, где я впервые понял, как сильно мне нравится Умино. И я желаю лишь одного его с таким безрассудством и с полным самозабвением. С угаром таким же сильным, как ломка.
Умино медленно касается моей руки, я вижу его синие вены и вспоминаю жуткие картины из диспансера. Чувствую, как переплетаются наши пальцы. Его рука шероховатая и ледяная. Он опускает ресницы и серьёзно улыбается. Мне кажется, я слышу его мысли и хочу поцеловать немедленно.
Но он останавливает меня в самый последний момент, чуть касаясь холодными пальцами моих горячих губ.
— Я кололся, чем попало, — слабая улыбка не сходит с его лица. — Он не сказал мне, что болен. Наверное, и я теперь тоже. Заразный…
Я смотрю на Ируку и не перестаю спрашивать себя, как прийти ему на помощь. Почему всё, что я делаю, не спасает его? Почему он слетает с рельсов и уходит глубже на самое дно? Неужели я делаю недостаточно?
Умино сжимает ладонь, его истощенная рука никак не может отогреться, она кажется мне призраком. Я вижу в его глазах смирение. Сначала злюсь, но потом становиться страшно: он не хочет бороться, он выбился из сил.
— У меня есть полтора часа до того, как начнётся ломка и я снова стану чем-то мерзким. Кажется, я принял слишком много сегодня, — он начинает мелко дрожать, я не сразу соображаю, что это лишь судороги беззвучного смеха. — Знаешь, я живу лишь такими моментами, но что делаю после того, как отпускает, не помню. Я даже не помню, когда в последний раз что-либо ел. Ты представляешь, а ведь мне не понравилось, когда я принял первый раз. Я блевал целый час, потом у меня болела голова, я снова блевал и снова мучился головной болью. На игле хорошо стало не сразу…
Я замечаю, что он плачет. Хочу прижать к себе, дать утешение, но Ирука упирается, он не хочет, чтобы его жалели. И слёзы сами высыхают на его щеках. У меня ворочается душа, я мучаюсь вместе с ним. И, мне кажется, так справедливее.
Ирука успокаивается самостоятельно, касается пальцами моей груди и начинает легко водить. Щекотно, очень приятно. Даже через рубашку я отчётливо чувствую его, моя кожа превращается в сенсор. Я не хочу смотреть ему в глаза, он нарочно опустил ресницы. Мы молчим.
— ВИЧ не излечим, да? — Умино знает — нет.
Я вспоминаю, как покупал в аптеке шприцы и отдавал ему их, лишь бы колоться чем попало не приходилось. Тогда на меня находила ярость, а сейчас я чувствовал себя идиотом, потерпевшим сокрушительное поражение.
Я утвердительно вздыхаю.
— Не излечим.
Ирука замирает. Я слышу, как в полной тишине шуршат его ресницы, и могу представить его страшные мысли. Вспоминаю, как кричат люди на улицах: «Сами виноваты в своей болезни — кололись, сношались с кем попало. Пусть получают по заслугам!». Я вспоминаю, и в груди моей растёт огромная глыба льда — отвращение к ним. Они правы — за свои поступки человек всегда должен отвечать сам. Но их презрение льётся кипятком в мои уши, и я понимаю, ведь я точно такой же.
Умино поднимает напуганные глаза.
— Я совсем не хочу болеть этой дрянью! Но ведь именно к этому всё шло… Даже не верится.
Я киваю и жадно сгребаю Умино обеими руками, крепко прижимаю к себе его худое тело, целую в висок. Он не сопротивляется, расслабляется и доверчиво утыкается в ключицу, как если бы мы снова оказались в одной постели в той уютной гостинице. Горячие дыхание наркомана больно обжигает кожу. Острых ощущений катастрофически мало. У меня щиплют глаза, в горле встаёт клубок. Я не хочу видеть никакого завтра.
Тяжелая ночь. Короткий сон, словно обморок, возвращаюсь к реальности. У него ломка, отдаю припрятанную дозу. Этого хватает, чтобы немного успокоить нападки. В девять утра его забирает стационарная служба.
Ирука выглядел подавленным, курсы реабилитации продлевали дважды. Со здоровьем у него стало совсем плохо. Не знаю, в чём тут была причина, в том, что он подхватил ВИЧ, или в том, что перенёс воспаление лёгких. Но на поправку Умино пошел только к апрелю, когда солнце разогрело землю, и из-под снега пробилась первая зелёная травка. Я навещал его по субботам. Он говорил, что хочет всадить дозу героина, но всегда просил принести немного яблок. Оживал медленно, я набирался терпения. И мне казалось, на этот раз всё обязательно получится, потому как в противном случае — это будет концом. Мы много разговаривали о ВИЧ и СПИДе, привыкали к тому, с чем теперь предстояло жить Ируке, а следовательно и мне. Помню, он спросил: «Брезгуешь?». Я ответил, что нет. Но стоило мне представить на месте Ируки кого-нибудь другого, и тут же пробуждалась враждебная осторожность. Мне казалось, я согласился жить с ним под одной крышей в любом случае. Я люблю его — вот почему. Не знаю, что ещё здесь можно сказать. Я просто принимаю Умино со всеми недостатками: с дурацкой наркозависимостью, принимаю с ВИЧем, принимаю даже тогда, когда всей душой ненавижу и проклинаю.
В апреле Ирука смеётся над моей новой прической, говорит: «О, боже! Нет. Только не это!». Разлохмачивает меня — дурачится, как ребенок. И я позволяю немножечко поиздеваться над собой. Ему это нравится. Мне, в общем-то, тоже. Но его тёплые руки и смех пробуждают желание, которое прежде я с успехом подавлял, а теперь теряю над ним власть. Дома мне тайком приходят копии результатов повторного теста на ВИЧ. Положительный — таймер запущен, Ирука болен, это не лечится. Это не лечится, и я пью в одиночестве. Думаю о гнилых пальцах Такуми. Во сне болею СПИДом. Утром убегаю на работу, там ко мне клеится симпатичная молодая сотрудница, и я решаю закрутить с ней лёгкую интрижку. Мы играем в любовь две недели. Это проверка на секс-устойчивость, которую я с треском проваливаю — моё тело послушно откликается на все её сумасшедшие ласки, а душа противится и ускользает к Ируке. Я узнаю, что у неё есть муж — это идеальный повод расстаться. Помню, она развела руками и посмеялась.
Когда я рассказываю обо всём Умино, он смиряет меня серьёзным взглядом, задумчиво улыбается и говорит вполголоса, будоража мою память: «Правда, в той гостинице нам было очень хорошо?».
Последние недели вдвоём похожи на сон. Мы вернулись домой в середине мая. Я взял отпуск, чтобы проводить с Ирукой больше времени и не оставлять одного ни на минуту. Он смеялся и называл меня своей нянькой. По вечерам мы часто выбирались на улицу, гуляли вдоль реки. Иногда бродили всю ночь под слабым светом уличных фонарей и наслаждались видами только что просыпающейся Конохи, а после заскакивали в первую попавшуюся кафешку. Заказывали завтрак и по-привычке пили ристретто, пока все остальные нежились в своих постелях. Вздыхая и закрывая глаза, Умино скрещивал на груди руки и откидывался на спинку кресла, он начинал рассказывать мне про свои странные сны: они снились ему, когда он был под дозой и ошивался на улицах. Эти сны были красивыми, и он описывал их не спеша, восстанавливая по крупицам. Мне казалось, жизнь пошла заново, и я впадал в глубокую бесшабашную юность. Думаю, причиной послужила болезнь Ируки: мне просто хотелось запомнить всё то хорошее, что происходило с нами. Я бы записал те дни на плёнку, но не думаю, что когда-нибудь решился бы её посмотреть.
Двадцать пятого мая Ируки не стало. Я отлучился буквально на десять минут, купить лекарство, которое теперь регулярно принимал Умино, он сказал, что случайно выбросил его в урну, когда мы ужинали в кафе. В десять вечера, закрыв дверь в ванну и включив холодную воду на весь оборот, Ирука сделал себе золотой укол. Лекарство я обнаружил на следующий день у него в кармане…
Я не знаю, о чём он думал в последнюю минуту своей жизни. Возможно, он хотел найти то утешение, которого не находил в моих объятиях, в моих словах и поцелуях. Не знаю, была ли его передозировка случайной, или же он сделал это преднамеренно — ускользнул от целого мира. Ирука мог бы разделить со мной жизнь в ближайшие пятнадцать лет. Я не знаю, любил ли он меня по-настоящему.
