Клетка

      Усталое тело покачивает, словно на ласковых невысоких волнах, вокруг слышится монотонный шелест веток и раздражающее чваканье чужих шагов, в пах что-то больно упирается, а к голове приливает кровь. Медленно, почти сонно раскрывая глаза, Итачи сначала видит только чьи-то пятки, а потом догадывается, что его несут на руках.       — Немедленно отпусти меня, — голос звучит невнятно и совсем не зло, хотя хозяин раздражён и смущён — это же унизительно, когда тебя вот так вот бесцеремонно тащат, перекинув через широкое плечо.       — Очнулись, Итачи-сан?       Его медленно, но не слишком бережно опускают, помогают сесть, облокотившись о высокое огрубевшее дерево и уперев руки в короткую сырую траву — глаза режет от непривычно яркого после пленительной темноты света, голова налита свинцом, а спина затекла. Сколько же его вот так волокли?       — Где мы и что произошло?       — Когда я разобрался с теми, в масках, и вернулся на поляну, увидел Вас под деревом, а дальше… Все как в тумане, — Кисаме хмыкает и опускает взгляд. — Видимо, меня поймали в гендзюцу, потому что, когда я очнулся, тел АНБУ уже не было, как и того парня. Я быстро подхватил Вас и постарался убраться оттуда незаметно, — он достаёт из сумки карту и тычет в неё большим синим пальцем. — Сейчас мы немного севернее нашей цели, но время на завершение задания ещё есть.       Итачи сдержанно кивает и опускает голову. Интересно, почему Кисаме не удивляет, что их так просто отпустили, почему он не задаёт вопросов? Но Учиха быстро решает, что это к лучшему, и принимается корректировать план действий: теперь, зная, что охрана приграничных лесов усилена, им следует быть вдвойне осторожнее, завершить задание как можно тише и аккуратнее, не попавшись снова — второй раз им не дадут уйти так просто.       Детали выполнения бесконечных миссий никогда не отпечатывались в его памяти — вот и сейчас он действовал, словно отлаженная машина, чётко следуя своему плану и требованиям задания. Кисаме предлагает не добираться до убежища, а переночевать здесь, в тёмном влажном лесу, и Итачи, пожав плечами, соглашается, делая вид, что ему совершенно всё равно. Но это не так. Из головы не идут навязчивые мысли о Шисуи: его друг все это время и правда искал его? Он действительно будет ждать его в полночь или Итачи так сильно ударили по голове, что разум принялся выдавать желаемое за действительное?       Время тянется подобно полузастывшей лаве — неторопливо, нервирующе, заставляя поглядывать на мелькающую за облаками луну в попытке определить, который сейчас час. Нервы накаляются до предела, когда наконец неумолкающий полвечера напарник засыпает, накрывшись широким плащом и не размыкая ладони на рукояти меча, и Итачи, медленно поднявшись, бесшумно запрыгивает на высокую ветку, кидает взгляд на посапывающего Кисаме, а затем направляется на северо-восток, нервно теребя кольцо на длинном среднем пальце.

***

      «Их местом» они с Шисуи называли небольшую поляну в двадцати километрах от Конохи — она была так глубоко в лесу, заставленная вековыми высоченными деревьями, за кронами которых порой было не видно неба, так сильно заросшая многолетними травами и колючими кустами, что вряд ли кто-либо, кроме них, мог до неё добраться. Много лет назад они с Шисуи повалили одно не очень большое, но широкое дерево и сделали его подобием скамьи, к которой было хорошо привалиться спиной, сев на мягкую траву, и отдохнуть от тяжёлых миссий и вечных забот клана.       Но сейчас луна скрыта за плотными тучами, и приходится использовать шаринган, чтобы найти нужное место. И вот, когда он отодвигает рукой очередную мокрую ветвь, только чудом не оставляя на себе никаких царапин или увечий, его взгляду открывается та самая поляна, окружённая исполинскими, сильно ветвящимися деревьями, пестрящая невысокими кустами и травами, устилающими землю подобно ковру. И неизменное поваленное дерево, словно делящее и без того небольшое пространство посреди такого плотного леса пополам, а прямо на нем — высокий юноша, с волнистыми растрёпанными волосами, сдерживаемыми только темным хитаем.       Шисуи сидит на широком бревне, подмяв одну ногу под себя, что-то вычерчивая на податливой поверхности тускло сверкающим в темноте кунаем. Вокруг так темно, что ни один другой человек не заметил бы его — брюнет почти сливается с зеленью позади из-за своей джоунинской жилетки и темных брюк. Он даже не поднимает голову и не отрывается от своего занятия, когда Итачи осторожно подходит ближе, а только грустно, тихо говорит:       — Я боялся, что ты не придёшь.       И Итачи действительно не хотел приходить, хотел бы никогда с ним не сталкиваться, а от мысли, что придётся предстать перед другом, которому наверняка противен, он чувствует волнение всей своей истерзанной, израненной душой, которая, как он думал, уже была неспособна чувствовать что-либо. Но нет. Встреча с Шисуи вновь всколыхнула его сердце, заставила хоть какие-то эмоции проявиться, и сейчас он стоит, подавляя желание убежать, скрыться от этих внимательных, пытливых глаз, до чёртиков боясь, что его друг не поверит ему, раскроет его секрет.       Так и не дождавшись ответа, Шисуи поднимает свои большие черные глаза и грустно улыбается.       — Ты просто мерзавец, ты знаешь? — он опять принимается что-то карябать на старом иссохшем стволе, сейчас немного влажном ввиду пропитавшей все вокруг сырости, а потом резко поднимает голову, смело и твёрдо смотря на Итачи, но на лице нет и тени улыбки. — Я был в секретных архивах, я всё знаю.       Все внутри стынет, обмирает, нервы натягиваются до предела — кажется, Итачи даже не дышит. Нет никакой необходимости уточнять, как Шисуи попал в архивы — с его навыками можно сделать и не такое, поэтому не остаётся никаких сомнений, что он сказал то, что сказал, и Итачи понял его правильно. Желание убежать достигает своего апогея, когда Шисуи хмыкает, опять опуская голову:       — Боги, ну ты же не думал, что я так просто поверю? Ты бы слышал, какую ахинею нёс Хирузен. Картина настойчиво не складывалась, и я пошёл в архивы, — он снова поднимает глаза, и в его взгляде сквозит такая злость, что Итачи непроизвольно ёжится. — Ты кем себя возомнил? Великомучеником?       Мысли в голове несутся бешеным потоком, сердце гулко стучит в груди, а руки и ноги упорно не слушаются, пока Шисуи пристально скользит взглядом по нему, ожидая… чего? Объяснений? Оправданий? Они просто смотрят друг на друга, пока ветер шуршит кронами деревьев, кидает волосы в лицо, колышет плащ, заставляя ёжиться от его ледяных порывов. Или от ледяных глаз, упрямо не желающих оставлять бедного Итачи в покое.       Терпение Шисуи лопается, и в следующее мгновение он невозможно быстро кидается вперёд, сбивает Итачи с ног, склоняется сверху и прижимает его коленями по бокам, не давая вырваться, а затем, приставив к горлу острый кунай, которым секунду назад что-то вычерчивал на стволе, впивается горящими кроваво-красными глазами в юношу, вкладывая во взгляд всю горечь и злость, которую, как Итачи догадывался, он заставил его испытать.       — Родители и Саске ведь поверили, — тихо-тихо проговаривает Итачи.       Он думал, что давно смирился с этой мыслью, но теперь, когда он произнёс её вслух, к горлу опять подступает горечь, а к глазам соль. Его семья и правда считает его предателем и убийцей, но ему в очередной раз, стиснув зубы, приходится напомнить себе, что так нужно для их счастья и безопасности. Даже если это будет значить непроглядный ад для Итачи. Ярость в глазах Шисуи сменяется горьким удивлением и скорбью, он ослабляет хватку и убирает холодящее кожу лезвие, но все равно не оставляет Итачи возможности встать.       — Я не знаю. Я не говорил ни с кем из них, — бесконечная грусть читается во всем существе друга, заставляет печаль захлестнуть Итачи с головой, ещё сильнее давя на виски и горло, вынуждая все внутри сжиматься от непроходящей боли. — Но я принял решение, — голос Шисуи играет стальной уверенностью. — Я не дам тебе нести эту ношу в одиночку. В конце концов, — гораздо грустнее и тише добавляет юноша, — я обязан тебе жизнью.       Удивление быстро сменяется застилающей глаза яростью, а затем удушающим страхом. Итачи резко вырывается из ослабшей хватки друга, перехватывает его руку, несильно бьёт в живот и спешно вскакивает на ноги, скидывая его с себя на холодную траву.       — Нет! Ни за что! Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, — паника хлещется внутри, заставляя широко распахнутые глаза умоляюще смотреть на друга в попытке заставить его забрать эти чудовищные слова обратно. Итачи костьми лёг за его безопасность, а тот хочет все это обесценить.       — Не будь эгоистом! Что мне делать в этой проклятой Деревне, зная, какой ценой я там нахожусь? — Шисуи уже не может сдерживаться, срываясь на злой крик, сверкая своими красными глазами в темноте.       — Это безумие, я не допущу подобного. Не вздумай больше меня искать, вопрос закрыт.       Не оставляя другу шанса опомниться, Итачи срывается с места, ныряет в густое, мокрое месиво деревьев и кустов, уносится прочь от увиденного и услышанного, а… а потом перед глазами плывёт, и он снова лежит, прижатый к холодной земле телом Шисуи, пока стальной клинок упирается ему в горло.       — Ты просто трус, если решился сказать мне это, только когда заманил в гендзюцу! — Итачи опять пытается вырваться, с силой бьёт друга коленом в живот, но тот только морщится, не ослабляя хватку ни на йоту, и сильнее прижимает острый кунай к нежной коже.       — Я знаю тебя лучше, чем ты думаешь. Твоя реакция была предсказуема.       — Ну конечно! — он почти кричит, ярость заслоняет глаза, а руки сжимаются в кулаки, надеясь побольнее ударить друга, который так бессовестно и умело обвёл его вокруг пальца. — Ты хоть понимаешь, что предлагаешь? Нет, Шисуи, ни за что! Что скажет клан, узнав о втором предателе за полгода?       — Меня не волнует клан.       — Что скажет Хокаге? Они дали задание только мне, тебя же они сочтут нукенином!       — А тебя, ты думаешь, не сочли? Твоё имя в книге Бинго, а сам ты считаешься преступником S-класса. Ты никогда не сможешь вернуться в Деревню, и тот факт, что Третий знает о твоей невиновности, ничем тебе не поможет — тебя все равно казнят, если поймают.       Правда режет слух, заставляет от каждого слова стискивать зубы все сильнее, а кровь кипеть в жилах. Итачи последний раз отчаянно пытается скинуть с себя друга, дёргается всем телом, но после смиренно затихает и тяжело дышит, покорно принимая своё поражение.       — И что ты собираешься делать? В Акацуки не поверят, что второй Учиха ни с того ни с сего решил предать клан и Деревню. А ради чего? Это неубедительно.       — Оставь это мне.       — Шисуи, пожалуйста, — Итачи почти шепчет, распахивает свои уставшие черные глаза, убирая шаринган, и старается передать всю мольбу и предупреждение взглядом и голосом.       Его худший кошмар сбылся — близкий ему человек опять в опасности, а он ничего не может сделать.       — Ты правда не понимаешь? — лицо Шисуи принимает почти ласковое выражение, голос смягчается, только глаза по-прежнему светятся алым, боясь непредсказуемой реакции Итачи. — Ты мой единственный друг. Мне будет лучше рядом с тобой. Я понимаю, на что иду, и правда этого хочу. Тем более, — его лицо опять принимает печальное выражение, — посмотри на себя. Сам ты не справишься с этой ношей.       Итачи удивлённо смотрит на него, а потом шумно выдыхает и устало прикрывает глаза — Шисуи все ещё нависает сверху, почти полностью ограничивая движения. Итачи растерян и напуган, он чувствует полнейшую неопределённость, его пальцы дрожат, но причина тому не холод, сковавший уже давно прижатую к сырой земле спину, а полнейший ужас и непонимание: что делать дальше? Он не может позволить Шисуи пойти с собой — это значило бы обречь его на те же муки, что пришлось пережить Итачи. Но он также не может не признать, что его друг прав — он не справляется. Он был так убеждён в своих силах, так уверен, что пережить подобные гонения и презрение со стороны Деревни и родственников будет несложно, если нести в себе веру, что ты совершаешь благо. Но это не так. Невыносимо думать, что тебя считают последним уродом, бессовестным убийцей, чудовищем — поэтому и снятся кошмары, где мать и брат горько плачут, а отец стыдливо и скорбно склоняет голову.       Это правда — Итачи не справился и сломался. Сломался в тот самый момент, когда глядел с высокого обрыва вниз, думая о собственном перекошенном теле на тех влажных, сырых камнях, сломался, когда закрылся от всего мира, перестав пускать любые чувства в своё сердце, сломался, когда впервые почувствовал всепоглощающую ненависть. А Шисуи так непрошено врывается в эту разъедающую изнутри идиллию и снова заставляет чувствовать — пусть стыд, горе, скорбь и боль, но чувствовать — напоминает, что так нельзя. Доказывает, что Итачи не один и одним никогда не был. Его друг правда хочет уйти вместе с ним? Правда хочет его поддержать, помочь ему?       — И как теперь я должен себя чувствовать? — голос звучит очень хрипло, скрывая в себе невероятную тоску. — Было бы так эгоистично позволить тебе пойти со мной. Просто чудовищно.       — Я все равно сделаю так, как решил — просто вычислю ваше убежище и заявлюсь туда один, но вряд ли останусь после такого цел. Поэтому и нужно, чтобы ты привёл меня.       Он не просит разрешение, не спрашивает, он ставит Итачи перед фактом: «я тебе помогу, даже если ты этого не хочешь». Даже если это будет значить ещё большие страдания. Но Итачи, как ни старается отогнать эту мысль, понимает, чувствует всем телом отвратительную правду — он хочет, чтобы Шисуи пошёл, хочет, чтобы его друг был рядом, и это так неправильно, Итачи так омерзителен себе, но ему ничего не остаётся, кроме как одними губами обессилено прошептать «ладно», гадая: он поступает непростительно и ошибочно или пока неведомо, неявно, но правильно?