Бабочки

Юньмэн был городом немаленьким, но гостиницы, где они еще не были, закончились скоро, приходилось возвращаться в одни и те же. И хозяева, и слуги, конечно, понимали, зачем у них снимают комнату. И не только из-за частых визитов — Вэнь Нин, такой скромный и тихий в обычное время, совершенно забывался в любовном порыве, а Вэй Ин вообще не имел привычки стесняться, когда ему было хорошо. Не ходить же по веселым домам, где никто не удивится стонам за стеной? Вэй Ин приезжал и уезжал, взгляды окружающих его почти не задевали, а тот, кто мог спросить у него отчета, все еще не знал, о чем следует спрашивать. Вэнь Нин оставался и должен был сталкиваться с чужим любопытством каждый день. — Если тебе кто-нибудь что-нибудь скажет… — Что? — Вэнь Нин потянулся, лежа на нем, улыбнулся беззаботно. — Про нас. Я же вижу, что люди… смотрят. Если кто-нибудь посмеет тебе что-то сказать, кроме девы Вэнь, конечно, я его… — Сестра молчит, — Вэнь Нин потерся щекой о его плечо, счастливо вздохнул. — Может, и смотрят… Мне все равно. Я хочу быть с тобой. — Я тоже, — от души немного отлегло. К больным и на ночные охоты Вэнь Нин надевал простую темную одежду, но в остальное время носил прежнюю с алыми знаками, то ли из гордости, то ли не замечая, как косятся на это окружающие. Зная его, Вэй Ин поставил бы на второе — Вэнь Нин многое умудрялся не замечать. А он сам и во сне не мог увидеть бы, что будет выискивать в толпе глазами клановый узор Вэнь, благо тот ярок и издалека заметен; что при виде огненных завитков вокруг действительно станет светлее, а внутри вспыхнет жар. Что бы ни случалось, после встречи с ним мир становился радостен и прекрасен. Вэнь Нин смущался, когда он привозил ему подарки: шпильки, заколки, духи, колокольчики, даже как-то рубашку тонкого шелка, не оттенка рассвета — предрассветного холодного лилового. — Мне же негде будет спрятать. — Я заберу. Позволь хоть посмотреть на тебя… Вэнь Нин позволял — позволял вообще все. Зато как колебалась полупрозрачная ткань, когда Вэнь Нин двигался на нем сверху — так он больше всего любил — как пылало его лицо по сравнению с рубашкой… — Кому ты это? — как-то рассеянно поинтересовался Цзян Чэн, когда они вместе шли по базару, и Вэй Ин не удержался, купив несколько заколок с трепещущими на них бабочками. — Сестра же такие не носит. — Кхм, — Вэй Ин вовремя прикусил язык и проглотил «не твое дело!» — Это совершенно не должно заботить главу ордена Цзян! Цзян Чэн фыркнул, смерил его взглядом и промолчал, за что Вэй Ин был ему крайне благодарен. Вэй Ину нравилось смотреть, как Вэнь Нин раздевается — и одевается тоже, только чтобы потом еще раз разделся, — как расчесывается… То, как Вэнь Нин расчесывается, вообще было зрелищем запретным, особенным и почти страшным по тому, как Вэй Ин от этого сходил с ума: в утренних сумерках, с сонно полузакрытыми глазами, стройное тело гибко двигается вслед за поднятой рукой, волосы колышутся, закрывая пеленой, и от них только что искры не сыплются… Даже удивительно, что в его собственных руках густые пряди были такими шелковыми, мягкими и послушными, легко укладываясь то в замысловатое плетение кос, которое Вэй Ин на ходу придумывал, то в сложную прическу — красота на один раз, которую он сам же со вздохом и разбирал потом. Если бы Вэй Ина спросили, что ему еще нравится, пришлось бы описывать всего Вэнь Нина целиком. Но если очень хорошо подумать, то он назвал бы еще губы — ласковые, отзывчивые, Вэй Ин подолгу мог даже не целоваться по-настоящему, а облизывать и нежить их языком. И руки. Руки у Вэнь Нина тоже были ласковые и очень умелые, изгоняли из тела усталость и дарили сперва отдых, потом ласку. — Какие у тебя красивые руки, — Вэй Ин взял его кисть, разгладил пальцы. — Красивые? — Вэнь Нин искренне удивился. — Очень, — он поцеловал в ладонь, тронул кончиком языка между пальцами, и Вэнь Нин вздрогнул. — Щекотно? — Не-ет… — А вот так? — озорство каждый раз пробивалось сквозь нежность, но в битве, кто кого защекочет, Вэнь Нин неожиданно одержал верх. — Пощади! Пощади! — задыхаясь и хохоча, Вэй Ин мотал головой. — Выкуп! — Какой? — заинтересовался Вэнь Нин. — Сейчас увидишь, — он высвободился, съехал вниз и прижал его бедра к постели. — Только постарайся не шевелиться, а то не получится. — Ч-что не получится?! — Сейчас увидишь… Вэнь Нин честно старался не дергаться хотя бы поначалу и только стонал, вцепившись в его плечи до синяков. А когда Вэй Ин откашлялся, отдышался и вернулся на подушки — прильнул всем телом так, что слышно было, как колотится сердце. — Вэй Ин… Как жалко, что я сам так не догадался раньше! — Если ты хочешь… — Да. *** Вэй Ин приезжал обычно через несколько дней, иногда на день, иногда на два, иногда только на ночь. Первые пару суток после разлуки Вэнь Нин ждал спокойно, да и некогда было тосковать — от соседей молва о добром молодом целителе разошлась по всему городу, особенно среди бедняков. Почему они обращаются к нему, а не к сестре, Вэнь Нин не понимал и решил, что побаиваются, предпочитая просить через него. — Ты слишком много времени на них тратишь, — ворчала Вэнь Цин, если он просил ее «хотя бы посмотреть». — Такие болезни излечит и деревенский знахарь, а ты еще не выучил то, что я тебе показывала вчера! — Сестра… — Вэнь Нин кланялся и ждал, пока та, продолжая ворчать, быстро и привычно накинет плащ и возьмет шкатулку со всем необходимым. Иногда ей действительно было достаточно посмотреть на больного, иногда они возвращались домой только утром после полной трудов ночи, вырвав еще одну жизнь у смерти. «Вэнь Цин Золотые руки». Это имя вспоминали тихо, но все чаще. Вэнь Нин гордился, что сестре начали кланяться на улицах — и кланялись даже ему, всего лишь ее брату. На первые дни разлуки забот хватало, а потом Вэнь Нин начинал вскидывать голову и оборачиваться на каждый шорох. Сквозь поцелуи Вэй Ин всегда шептал, как скучает по нему и как хотел бы не расставаться. Вэнь Нин верил и понимал, что иначе нельзя, и не обращал внимание ни на что остальное — в том числе на недовольство Вэнь Цин. Каждый раз, когда он кланялся и еле слышно просил разрешения вечером уйти, сестра недовольно хмыкала; по возвращении утром отправляла спать, а оставшиеся полдня ей лучше было не попадаться под руку. — Сестра… — Позови-ка его сюда. — Вэй Усяня? — А тебя кто-то еще караулит? — Подожди на крыльце, — кивнула Вэнь Цин, когда недоумевающий Вэй Ин переступил порог дома. — А-Нин, ты слышал, что я сказала? Вэнь Нин оглянулся с порога, но взгляд сестры возражений не допускал. А за дверью Вэнь Цин разлила чай по пиалам и поставила одну напротив Вэй Усяня. — Молодой господин Вэй, у меня есть к тебе просьба, — только тон ее был совсем не просительным. — Чем я могу услужить деве Вэнь? — Не приезжай больше сюда. Улыбка Вэй Усяня поблекла было, но ненадолго. — Дева Вэнь говорит от себя? — От себя. А-Нин только о тебе и думает. Если он привяжется к тебе еще сильнее, а потом ты его оставишь… Я боюсь, как бы мне не пришлось вынимать его из петли или прятать ножи и яды. Улыбка сползла с лица окончательно. — Почему дева Вэнь думает, что я его оставлю? Вэнь Цин вместо ответа поднесла пиалу к губам, отпила и налила заново. — Вэнь Нин… не может без меня? — Да. — Благодарю деву Вэнь, за сказанное, которое ей было неприятно произносить. Я тоже не могу без него. — И что ты думаешь об этом? — А что-то надо? — Вэй Усянь тоже отпил глоток чая. Вэнь Цин нахмурилась. — Скажи мне правду. Когда ты вез Вэнь Нина с тропы Цюнци… — Нет! Я всего лишь хотел помочь ему и выполнить обещание, которое тебе дал. Могу дать еще одно: я скорее причиню вред себе, чем ему. — Не успокаивает. Насколько я знаю, ты нередко попадаешь в ситуации, где можешь навредить себе. Послушай меня, Вэй Усянь. Я знаю, какое положение ты сейчас занимаешь в ордене Цзян. Я помню, на чьей земле и чьей милостью мы живем. Но если с моим братом что-то случится по твоей вине, ты об этом пожалеешь. Даже если это будет последним, что я сделаю в жизни. — Если с Вэнь Нином что-то случится по моей вине, яд из твоих рук будет для меня милосердием. Могу я попросить у девы Вэнь еще чая? — Вэй Усянь опустошил пиалу и поклонился. — Благодарю тебя. Он вышел так же быстро и легко, как пронесшийся сквозь комнату ветер от распахнутой двери.