Палач

Известный не только в поселении Ягодном, но и во всем королевстве, землевладелец, меценат и извращенец Донька Пидораскин обитал в роскошном особняке на старой Загробной улице, которая располагалась по другую сторону от кладбища и той новой Загробной, где сейчас проживали юный палач Рэйл и многодетное семейство могильщика Теодора. Для того, чтобы добраться до них, достаточно в течении минуты быстрым шагом пересечь по узкой тропке обширный погост. Могил Донька с детства не боялся, спокойно разгуливал среди них и днем, и ночью. Он вообще давно никого и ничего не боялся — ни людей, ни чертей, ни покойников, ни даже самой смерти, однако это не мешало ему уметь анализировать свои поступки с оглядкою на будущее. Как старший альфа в семействе, будучи чрезмерно богатым и унаследовав от рано почивших родителей огромное состояние, плюс разрешение выращивать мак, коноплю и табак, жил он не бедствуя, и с виду без забот. Но единственная огромная проблема имелась. Смолоду Донька питал страсть к альфам — интерес крайне пагубный и, по всеобщим меркам, ненормальный. Конечно, неспроста. В подростковом возрасте юноша перенес опасную инфекцию, которая дала осложнения на половую функцию. Он стал бесплодным. Потенция сохранилась, но положенный узел в основании члена не завязывался, и сперма текла пустой. По сути, он превратился в бету. Но по документам по-прежнему являлся альфой, что Доньку вполне устраивало, так как он и хотел им быть. Отсюда исходило его влечение к альфачам, их силе, запаху и сексуальности. И он ничего не мог с собой поделать. Лишь в мечтах завидовал каждому из них и жил с надеждой припасть к крепкому телу, чтобы впитать в себя часть той энергии, которой сам оказался лишен. Что только он не перенес за свои тридцать лет! И избивали его до полусмерти, и смеялись, пальцем показывая, и оскорбляли публично. Но Дон стойко всё сносил, не теряя надежды однажды обрести истинного альфу, который поймет его и примет таким, какой он есть. С тех пор, как в их поселение заявился Рэйл, рыжий и вовсе потерял покой. Не мог ни спать, ни есть. Не палач это был, а загляденье! Стройный, как скульптура, высеченная талантливым мастером. Красавец, каких свет не видывал. Совсем ещё молодой. И… Уже убийца! И это заводило более всего. Много раз Пидораскин раздумывал, а смог бы он сам живому человеку отрубить голову топором? Хватило бы духа? А вот Рэйл мог. И как же чертовски шёл ему тот топор, будто они являлись с ним единым целым! Смешавшись с толпой и набросив на голову капюшон, Донька присутствовал на обеих казнях. Ах, как же жаль, что они не завершились ожидаемым финалом. Никогда в жизни ранее он не испытывал подобного возбуждения, настолько сильно хотелось увидеть, как из-под топора юного палача фонтаном брызнет кровь казнимого! Но, увы, всё вышло по-иному. Разумеется, Донька не был наивен и отлично понимал, что Рэйла влекло, как и полагалось, исключительно к омегам. И подозрение, что таковой уже имелся, возникло очень скоро. Рыжий затеял слежку за воротами палача и убедился, что к нему регулярно бегал омежка. А приглядевшись пристальнее в оптический увеличительный прибор, называемый подзорной трубой, он поразился. То был Эйли, сын рыбака Гурда! Надо же! Этот малолетка слыл серьёзным, и вроде в семье за ним должным образом присматривали. Однако жизнь продолжала преподносить немыслимые сюрпризы. Злость, отчаяние и жгучая зависть овладела тогда рыжим. Почему он слыл всеми презираемым и ущербным? И не было от того проклятия никакого спасения. По сути, не омега он, не бета и не альфа. Так кем же он являлся? Уродом? Самое печальное, что даже его покалеченный смолоду младший брат, альфа, имея истинного омегу, пребывал в счастливом браке, от которого благополучно прижил троих детей — альфенка, беточку и омежку. Десять лет назад, перед самым венчанием, с Гомором произошел несчастный случай. Он в дым укурился и свалился с груженой телеги, в результате чего по бедрам его проехались тяжелые колеса, раздробившие кости, и он лишился обеих ног, которые, во имя спасения жизни, пришлось ампутировать. Так и остался безногим, способный передвигаться лишь ползком. Но истинный омега Гомора отнюдь не отказался от брака. Сочетался с ним положенным образом, в церкви, обряженный в венчальный наряд, при всём честном народе, да ещё и произвел потом на свет за десять лет, по очереди, троих здоровых ребятишек. Завистливый Доня до сих пор склонялся считать, что Юрди повелся исключительно на их семейное богатство. Хотя… Кто знал? Ведь столько лет омега спал с искалеченным супругом в одной постели, ухаживал, ласкал… Это было странно и чудно… Видимо, всё же существовала на свете любовь, но только не для него, Доньки Пидораскина. В общем, окончательно измучившись и доведя себя до полного исступления, Дон решил заявиться к Рэйлу, чтобы признаться в своей любви. Он отлично понимал, что ни малейших шансов не имел. И знал, что неминуемо морду ему набьют, но согласен был, настолько ему хотелось ощутить на себе силу Рэйла, почувствовать прикосновение его рук, принять от него что угодно. Пусть даже боль. Стоило вспомнить, с какими ненавистью и презрением смотрел на него Рэйл, когда они на днях столкнулись возле оружейной лавки! Говорил, а сам будто огонь изрыгал, ядом плевал, готовый на месте убить. А в мыслях своих, не способный простить нанесённое оскорбление, точно уже раз сто убил. Донька, поразмыслив, всё же предпочел рискнуть, настолько сильно образ прекрасного палача запал ему в душу. И повод заявиться в гости, кстати, имелся. Ведь он оставил у альфы в хате свою посуду — кувшин и горшок. По идее, их следовало забрать. Размышляя над этим, Пидораскин сидел на лавке за столом в главной горнице, медленно цедил из кружки холодный квас и горевал, вцепившись пальцами в рыжие вихры. В это время дверь распахнулась, и в комнату, опираясь на сжатые кулаки, проворно вполз его брат-калека. Доня тут же вскочил и ринулся навстречу. — Налей-ка мне тоже кваску, — суровым басом попросил Гомор. — Пить страсть, как хочется. — Конечно, держи. — Дрова рубил, в горле пересохло, — лаконично пояснил Гомор причину своей усталости. Он подтянулся на руках и без видимых усилий взобрался на стул. Опираясь на них, он порой передвигался даже быстрее и проворнее, чем человек на здоровых ногах. И делал всё по хозяйству, не желая прослыть увечным дармоедом, что неизменно вызывало в Доне уважение и восхищение. — Будто, кроме тебя, больше дров наколоть некому, — слегка пожурил его Пидораскин. — Гом, у нас же десятки работников, им всё оплачивается. — И что ты предлагаешь? — тот хищно прищурился. — Ничего не делать? Мне раньше срока себя живым закопать? Я — альфач, поэтому должен работать. Сейчас немного передохну, и поползу в огород, тяпкой грядки прополю. — А где же твой Юрди? — не желая с ним спорить, примирительно поинтересовался Дон. — Отправился с детьми на речку, белье прополоскать и заодно искупаться. Когда вернется, с малиной пирогов напечем. Тесто, должно быть, уже подошло. И Гомор вытянул жилистую шею, махнув рукой в сторону печки, где пригрелась большая кадушка с замешанной с раннего утра квашней. — А с тобой что? — хрипловатым тоном, мрачно поинтересовался калека у брата, — Сидишь тут в темноте, как сыч. — Влюбился, — коротко бросил Доня. — В палача? — А ты откуда знаешь? — взвился рыжик. — Я же… Никому ничего не говорил. Ни слова! — Я всё про тебя знаю. Как чужак у нас объявился, ты стал сам не свой. Вместо того, чтобы дважды в день объезжать плантации, ты четыре раза на сутки гоняешься то на Новую Загробную, то в поселение. Даже ночью в увеличительную трубу следишь за его домом. — Есть такое, — обреченно вздохнул Пидораскин и отвернулся, часто моргая и стараясь скрыть навернувшиеся на глаза слезы. — Что думаешь делать? — Выяснил, что Рэйл с омежкой встречается, сынком рыбака Гурда. Что уж тут поделаешь… Когда Эйли затечкует, всё и решится. Сбегут они, наверно. А у меня, видимо, совсем шансов нет. Но сегодня я решился дойти до него. Хочу сцепиться с ним в драке. Чем закончится — не знаю. Но и так просто, ничего не предпринимая, тоже сидеть не могу. Тошно мне, Гомор! — Зря ты надеешься по-хорошему договориться, брат. Наверняка, как и все альфы, Рэйл зациклен на омегах. А почему бы нам не поступить по-иному, как тогда? Помнишь пьяного крестьянина, которого мы удачно захватили в лесу прошлой осенью? Сколько он у нас прожил? — Почти два месяца. — Вот. Сначала он был твоим, а потом — моим. Так давай и с Рэйлом сделаем так же. Похитим и посадим на цепь в подвале. Одному тебе с ним не справиться, но я помогу. И с этими словами Гомор внушительно пристукнул по столешнице огромным мозолистым кулаком, отчего в горнице даже пол содрогнулся. — Признаться, я тоже подумывал о том варианте, но никак нельзя, — терзаемый сомнениями, возразил Пидораскин. — Пойми, палач — человек казённый. Король, да хранят его земные и небесные Владыки, неминуемо объявит розыск, вооруженный отряд сюда пришлет. Они здесь всё перевернут. — А где искать-то будут? — сверкнув глазами, ухмыльнулся Гомор. — В лесах, оврагах да болотах. По домам поселян, может, и пройдут, но к нам уж точно никто не сунется. А если такое и случится, сам знаешь, что вход в ту секретную часть подвала надежно скрыт. Решайся, брат. Сначала молоденький альфочка твоим будет, а потом, когда надоест, уже я им займусь. — Хм… А твой омега нас не выдаст? — Нет. Юрги предан мне душой и телом. Ручаюсь за него. В тот раз не выдал, и сейчас будет молчать. — Черт, — изрек Донька, ибо соблазн поступить подобным образом был весьма велик, а в словах младшего брата имелась весомая доля истины. — Черт! На что ты меня подбиваешь? На государственное преступление? — Не иначе, как испугался? Давай, брат, решайся. Ты же — Дуб? Так докажи это! От ярости Пидораскин скрипнул зубами. Да, признаться, те деньки, когда они на пару с Гомором удерживали в плену молодого альфу, мучили, истязали и по очереди насиловали, оставили в душе Дона неизгладимый след. И ему невероятно хотелось вновь повторить то чудовищное и оставшееся безнаказанным злодеяние. — Я подумаю, — наконец, после значительной паузы, процедил он. — А ты пока приготовь всё в подвале. Если Рэйл добровольно не согласится стать моим любовником, то, скорее всего, так и поступим. Иного выхода я не вижу.