Шлюшонок

— Шлюшонок?.. Йен? Галлагер лежит на лазаретной койке, едва ли не более узкой, чем нары в камерах. По бокам койки видны кожаные ремни — чтобы привязать пациента, если начнёт буянить. Интересно, Йена привязывали? Хотя в том состоянии, в каком Зак отнёс его на руках в лазарет, он на буйного точно не был похож. Разве что себе навредить пытался — вот это, пожалуй, мог… Йен лежит в палате один. И на ближайшие полчаса или чуть больше они здесь вдвоём — врача сейчас нет, а с санитарами Зак договорился. Санитары хоть Йена не лапали?.. Хрен их… Впрочем, после группового изнасилования — вряд ли. Им тоже ни к чему, чтобы пациент окончательно кукушкой съехал. — Узнаёшь, шлюшонок? — Зак склоняется к Йену — похудевшему за проведённые здесь полторы недели, бледному, скулы остро обозначились под кожей. Глаза обведены тёмными кругами — не высыпается? Не докармливают? Нет. Едва ли. Скорее — просто после пережитого и оттого, что напичкан лекарствами. — Узнаю, — Йен улыбается — слабо, но в серо-зелёных глазах зажигаются искорки. Блядь, он правда рад… — Зак. Большой Зак, — Галлагер негромко хихикает. Обдолбан колёсами? Похоже на то. Блядь, какой же он сейчас сладкий. Худой, беспомощный, беззащитный… хочется обнять, прижать к груди, защитить, блядь, ото всех… …и в то же время — вытрахать. — Навестить тебя пришёл, ага, — Коннор тоже улыбается. — Можно? — Йен кивает, и Зак осторожно садится на край его койки. — Извини, что без апельсинов. Или ещё вкуснях каких. — Да ничего, — Йен снова смеётся, глаза подёрнуты мутной лекарственной поволокой, но всё равно искрятся радостью. — Меня здесь хорошо кормят. Даже лучше, чем в столовке. — Кормят хорошо, а худой как щепка, — Зак хмурится, касается ладонью щеки Йена, поглаживает большим пальцем линию скулы. На секунду мелькает мысль — не попытается отдёрнуться? А ну как переклинит сейчас… Нет. Не пытается. Улыбается, ласкается о руку. Шлюшонок. — Да это я так просто, — Йен приподнимается, вскидывает руки Заку на шею, сцепляет в замок на загривке. — От лекарств… Я скучал, — улыбка становится шире. — Зак, я скучал. По тебе. — И я скучал, — Коннор наклоняется, крепко целует Йена в губы. Поцелуй чуть горчит — точно, лекарствами напичкали. — Тоже скучал, слышишь, шлюшонок? Блядь. Он уже прямо говорит Йену, что скучает по нему. А и похуй. Кому какое дело. Да и здесь, кроме них, никого нет. — Слышу, — Йен тянется за новым поцелуем, пытается гладить его затылок, коротко стриженые тёмные волосы. — Зак… — в зеленоватых глазах мелькает тревога, — а где Микки? Почему он не пришёл? Почему вы не пришли вдвоём? Блядь. Снова этот Микки. «М.М.». Наколка ярко выделяется на похудевшей руке Йена, не прикрытая рукавом больничной пижамы — таким же коротким, как у жёлтого тюремного комбеза. Знать бы хоть, кто он, этот Микки. Знать бы, как фамилия. И как полностью-то — Майкл? Скорее всего. — Так охраннички вдвоём не пускают, — не моргнув глазом, врёт Зак и снова целует Йена. — Сегодня я пришёл, а Микки завтра. И хорошо бы до завтра Йен вспомнил, что здесь, в этой тюряге, его Микки нет и в помине. — Хорошо, — Йен с облегчением вздыхает, продолжая обнимать Зака за шею. — А то я думал — вдруг он злится… за то, что я его на границе бросил… Вот оно что. Бросил, значит. На границе. — На границе? — переспрашивает Зак. Взъерошивает чуть отросшие волосы Йена, убирает со лба. — На мексиканской, — поясняет Йен. — Зак, я его люблю… всегда любил, и тогда тоже… Я думал, так будет лучше. Я нестабилен… в бегах обострится… грузом ему стану… Ты ему скажи, ладно? Пусть не злится. Я его люблю. И, — широкая, обдолбанная, невинная улыбка, — тебя тоже люблю. Правда. Ох ты ж блядь. Чёртов ты рыжий шлюшонок… — Мы тебя тоже любим, — похуй, вряд ли Йен вспомнит их разговор уже через несколько часов. — Оба. И не злится Микки. Чего ж на тебя злиться, сову биполярную? Йен смеётся. Ластится, как щенок, ловит губами губы. Верит. Значит, бежали через мексиканскую границу. Значит, бросил. Побоялся стать обузой. Идиот. Сучонок рыжий. И хрен его знает, этого Микки, злится он или нет. Хрен его знает, жив ли вообще. Или, может, тоже сел уже — в другую только тюрягу. Были бы на воле — или были бы у Зака связи среди каких-нибудь адвокатишек, — можно было бы узнать. Поговорить с ним хотя бы, с Микки этим. Хрен бы ему, конечно, Зак Йена отдал — теперь, — но, может, хоть согласился бы с рыжим шлюшонком встретиться. Успокоил, всё такое. В натуре, что ли, он его сутенёром был? Похоже на то. Любовь сутенёра и проститута, вот же бля… — Тогда хорошо, — немного невнятно из-за лекарств лопочет Йен. — Хорошо, что не злится. Я его буду ждать. И тебя. Приходите оба. Я вас обоих… Зак снова закрывает Йену рот поцелуем, и «люблю» тот шепчет ему в губы. Похуй. Надо будет правда этого Микки разыскать. Как Йен придёт в себя, хоть фамилию вызнать. Йен продолжает ласкаться и лепетать о том, как сильно скучал, — и Зак чувствует, как в паху становится всё горячее. Сучка ты рыжая, ни на кого другого так не стоит… — Хочешь, шлюшонок?.. — он ещё никогда не спрашивал своих сучек, но сейчас — спрашивает. После того, что Йен пережил… Блядь. Раньше ведь ему никогда не было особого дела до того, кто какую сучку трахнул. Зак проводит ладонью по укрывающей Йена простыне, накрывает твёрдую выпуклость в паху — хочет. Стоит. Хоть и под лекарствами. Шлюшонок… — Хочу, — Йен улыбается, ластится, тянется за поцелуями. — Хочу. У меня зажило уже всё… там… Ты помедленнее только, ладно? Зак? — Я с тобой, блядь, нежным буду, — Зак снова зачёсывает ладонью волосы Йена, достаёт из нагрудного кармана комбеза маленькую одноразовую упаковку смазки — квадратный прозрачный пакетик. — Видишь? Сегодня вообще подготовился. Настоящую смазку в тюряге достать не так просто — но Зак достал. В этот раз. Ради Йена. Йен кивает; прядка волос снова падает ему на лоб. Сам отбрасывает простыню, приподнимается, помогает себя раздеть. Да, чуть похудел — но не сильно. Как перестанут колёсами пичкать, быстро откормится — даже на тюремных харчах. Зак уж проследит, чтобы ему в столовке порцию чуть побольше, чем другим, накладывали. Пока в норму не придёт. — Нормалёк всё? — Зак проводит широкой заскорузлой ладонью по груди и животу Йена, несколько раз ритмично и несильно сжимает член, заставляя окончательно затвердеть. Разрывает зубами упаковку смазки, выдавливает прозрачную вязкую субстанцию на пальцы, проводит ими между ягодиц с готовностью вскинувшего бёдра Йена. — Слышь, шлюшонок, ты говори, если что… Блядь, хули он?.. Как в какой-нибудь тупой романтичной киношке про пидорский первый раз. При том, что рыжий шлюхан, скорее всего, даже не помнит, какой он у него был — первый раз. И когда. А, похуй. Сказал же, блядь, что нежным будет. И не в том беда, если бы Йен с перепугу заорал — можно было бы рот зажать… Но блядь. Зак просто не хочет делать сучонку больно. И не хочет, чтобы с ним Йен вспомнил других. — Я скажу, — Йен снова кивает, чуть напрягается, когда Зак проскальзывает двумя пальцами в его анус. — Я скажу… спасибо… но с тобой хорошо, всегда хорошо… Зак… Коннор готовит шлюшонка чуть дольше обычного. Растягивает пальцами, целует в губы, лапает свободной рукой всё тело. Йен расстёгивает чуть дрожащими пальцами его комбез, помогает стянуть с плеч, лезет горячими ладонями под майку. Сучка ты рыжая… — Ну что, шлюшонок, готов? — Зак поспешно раздевается сам, забирается на протестующе скрипнувшую койку — хоть бы выдержала двоих, — подхватывает Йена под бёдра. Заглядывает ему в лицо — блядь, это беспомощное и доверчивое выражение, сейчас хочется его затрахать, как никогда… Сладко затрахать. Чтобы сам скулил, просил и благодарил. Ещё один кивок. Йен обхватывает Зака за шею, напряжённо смотрит в лицо — хочет видеть, хочет помнить, что это он? Чтобы не представились другие лица? Вот и правильно, шлюшонок. Со мной ты ни тех уёбков не будешь вспоминать, ни даже своего Микки. — Смотри, шлюшонок, смотри, — выдыхает сквозь зубы Зак и куда медленнее, чем привык, толкается в Йена. Тот прикусывает губу, приглушённо скулит — кажется, скорее от удовольствия, чем от боли, — и подаётся навстречу так поспешно, что от сжавших член горячих мышц у Зака вырывается полувздох-полурычание. — Тихо ты… сучка течная… рыжий лобок… — Зак придерживает Йена за бёдра, не давая насаживаться слишком усердно, снова толкается по основание — всё ещё медленно, но уже чуть быстрее. — Порвёшься, а я виноват буду, да? Йен хихикает. Льнёт к Заку, обхватывает его руками и ногами, захлёбывается стоном, когда Коннор в первый раз ведёт бёдрами по кругу. Зак поспешно зажимает ему большой ладонью рот, и Йен чуть шевелит приоткрытыми губами, целуя кожу. Толчок, ещё, ещё. Йен пытается потереться членом о живот, просяще заглядывает в глаза. — Потом, шлюшонок, — Зак ухмыляется, поняв без слов. — Сам сперва кончу, ага? Йен послушно кивает, снова обвивается вокруг него, пытается насадиться глубже. Зак ритмично вколачивает его в скрипящую койку, ловит губами горьковатые от лекарств губы — и в какой-то момент кончает, глубоко вонзившись в Йена и выдохнув ему в рот что-то о сладкой сучке. — Лежи как лежишь… — Йен всхлипывает, когда Зак чуть резче, чем следовало бы, выскальзывает из него. Спускается ниже, устраивается между широко разведённых ног — белая кожа, рыжий пух, чёртова ты любимая сучка, — и, промедлив долю секунды, накрывает ртом уже подтекающий от возбуждения член. Вот так, шлюшонок. Сказал же, нежным буду. Ты и не думал, что настолько, а? Йен, кажется, правда не думал — потому что у него вырывается что-то похожее на удивлённое мяуканье. Он едва ощутимо дёргается, словно порываясь поначалу отстраниться, — но Зак кладёт руки ему на бёдра, удерживая, и Йен с блаженным вздохом расслабляется. За всю свою жизнь Зак брал в рот всего пару раз, да и то очень давно — но приноровиться удаётся быстро. Член у шлюшонка большой — пока рукой дрочил, особо и не замечал, — во рту солоноватый вкус предсемени, чувствуется запах казённого мыла и куда более приятный — вспотевшей кожи Йена. Забрать глубже, сжать губы плотнее. Обвести языком, легонько царапнуть зубами — для остроты ощущений. Вот так. У меня, может, опыта и поменьше, чем у тебя, шлюхан рыжий, но ты после меня ещё ни разу недовольным не оставался. Йен скулит и снова вздрагивает. Кажется, теперь ему хочется податься навстречу, но он не решается. Ещё бы. Пожалуй, уже и не найти кого второго, кто смог бы похвастаться, что Зак Коннор ему сосал. Ничё. Ты, шлюшонок, тоже не похвастаешься. Ты у меня умный, умеешь свой сладкий язычок за зубами держать. Я знаю. Йен осторожно, нерешительно кладёт руку ему на затылок. Зак поощряюще хмыкает, и пальцы зарываются в короткие пряди волос, чуть надавливают. Осмелел, шлюшонок? Вот и славно. Зак прикрывает глаза, удваивая усилия, и мельком думает, что брать в рот у рыжего шлюшонка вроде как и не зашкварно. Хули. Его сучка. Что хочет, делает. И на вкус он приятный. И на запах. Когда бёдра Йена начинают дрожать перед оргазмом, он снова пытается отстраниться, но Зак удерживает крепко. Дожидается, пока член шлюшонка обмякает и рот наполняется густой солоноватой спермой; не глотая, быстро подтягивается вверх и глубоко целует Галлагера в губы. Вот так. Сосал тебе я, а глотать свою кончу будешь сам. Йен, поняв, охотно размыкает губы; собственная сперма, смешанная со слюной Зака, проливается ему в рот, размазывается вокруг. Коннор усмехается, небрежно вытирает мордашку рыжей сучки пальцами. — Только между нами, да, шлюшонок? — спрашивает он, и Йен с улыбкой кивает. Зак приподнимается, натягивает на него больничную пижаму, укрывает простынёй. Одевается сам. — Я сейчас пойду уже, слышь? — Зак наклоняется к Йену, снова гладит по голове, целует солоноватые от спермы губы. — Отдыхай. Всё путём будет. Сказал: выйдешь — будешь моим. — Да, — Йен выглядит сонным и удовлетворённым, на лице блуждает счастливая улыбка, зеленоватые глаза заволакиваются мутной дымкой, моргают. — Да, я помню. Я тебе верю. Я больше не боюсь. Микки пока что не вспоминает. И то ладно. — Тебя, говорят, к концу недели выпустят, — ещё один поцелуй; блядь, сучка рыжая, хули так не хочется от тебя уходить? — Если ничего не… а, похуй. Выпустят. Денька три-четыре осталось. — Да, — Йен улыбается шире. — А если не выпустят… приходите сюда. Оба. Ты и Микки. Опять двадцать пять. Ладно, шлюшонок. Перестанешь принимать колёса — вспомнишь, что к чему. А Микки твоего постараемся разыскать, хули нет-то. Потолкуете хоть, авось тебя глючить перестанет. — Ну всё, шлюшонок, пускай меня… Увидимся. Скоро. Йен кивает, послушно роняет руки на простыню. Моргает всё чаще; вот-вот уснёт. Провожает сонным взглядом до двери. Зак широкими шагами идёт по коридору, удаляясь от лазарета, и ловит себя на том, что всё ещё думает о Йене. Ничего, шлюшонок. Вот выйдешь из больнички — и… — Коннор! — Да, сэр, — Зак останавливается, смотрит на приближающегося надзирателя. — Собирайся. Тебя переводят. — Что?.. — Зак настолько опешивает, что забывает как о вежливом обращении, так и о том, что задавать вопросы ему здесь не слишком-то полагается. — Оглох? Что слышал. На три недели. Здание там большое строят, как раз верзилы вроде тебя нужны. Блядь. Блядь. На три недели. А Йен выходит из лазарета через три дня. — Я… — Зак машинально дёргается обратно в сторону больничного крыла — хоть и понимает, что никто его сейчас второй раз к Йену не пустит. — Что ты? Вернёшься, говорю, через три недели! Кореша твои и сучки соскучиться не успеют. — Мне сказать надо, — Зак чувствует себя полным болваном, но всё равно порывается броситься обратно к палате Йена. Только сказать, сказать, что придётся чуток подождать, сказать, что вернётся, что велит, чтобы никто до его возвращения пальцем не тронул… — Мне… — Чёрт, Коннор, ну ты же не дурак вроде! Потом всё скажешь. Через три недели. Здесь без тебя никто никуда не денется. Всё, в камеру. Собирайся. Блядь. Понимая, что выбора нет, Зак неохотно шагает в сторону камеры — и, хоть и понимает, что его авторитета должно хватить, чтобы Йена никто не тронул за три недели, всё равно чувствует себя виноватым и не сдержавшим слова. Я сказал тебе, что будешь моим, шлюшонок. Что будешь моим — как выйдешь. А теперь даже не могу успокоить и сказать, чтобы подождал чуть подольше. Не нарвись хоть снова ни на что, пока вернусь. И сам ничего не учуди. Сучка ты траханая. Рыжий лобок. Шлюшонок…