Your daddy was better

Чонгук резко разворачивается назад на пятках, подходит ближе стремительно с нечитаемым выражением лица и вдруг выдаёт: — Ты, блять, стебёшься? — а на лице искреннее возмущение. — Сначала подвозишь, потом говоришь забыть, потом встретиться предлагаешь, а теперь это. Склероз замучил? Ещё один страйк в копилку. Неплохо пацан кроет. — Ты не так понял, — осторожно говорит Тэхён, ходя на цыпочках вокруг взбесившегося волчонка. — Просто мне не хочется сидеть одному весь вечер, и мы могли бы посмотреть фильм или что-то в этом роде, но, если у тебя планы… — Нет, знаешь, сегодня я как раз свободен, — фыркает парень раздражённо и идёт к стоящему на небольшой парковке перед зданием автомобилю, который успел запомнить с прошлого раза. Тэхён глубоко вздыхает, мысленно желая себе набраться мозгов на четвёртом десятке. Он ведь правда не имел в виду никакого скрытого подтекста, а хотел лишь провести ещё немного времени вместе… непонятно, правда, зачем. Обречённо потерев рукой лицо и ещё раз вздохнув, мужчина следом идёт к машине. Едут в гнетущем молчании под бурчание какой-то радиостанции. Внутри у Тэхёна грызётся и царапается странное чувство неправильности, а ещё он чертовски запутался в себе. Потому что голова говорит одно и говорит верно, между прочим, а что говорит сердце, мужчина не знает, потому что до недавней поры был уверен, что этот своенравный, лишённый логики орган у него уже атрофировался за ненадобностью. Ведь жить, руководствуясь лишь здравыми и последовательными умозаключениями, намного проще — столько проблем автоматически исключают сами себя только лишь потому, что ты не творишь всякие глупости. Да и время этих глупостей давно прошло. Сейчас уже и не по возрасту, и не по статусу — известность, пусть и не столь широкая, как у айдолов, привносит в жизнь свои коррективы, подчас подчиняя собственным прихотям и связывая путами невидимых обязательств, нарушение которых может стоить очень дорого. Нет, это точно последняя слабость. Тэхён стискивает кожаный руль пальцами, глядя строго на дорогу и даже не думая поворачиваться вправо. Последняя поблажка, которую он даёт себе, повинуясь непростительному безрассудству. На этом череда фатальных ошибок закончится, и он вольётся в привычную колею безболезненно и без последствий. Потому что он не инфантильный ребёнок уже давно и умеет остановиться, когда нужно, когда того требует здравый смысл. А он требует всё закончить, ведь так правильно и разумно, даже если не очень хочется. Осторожный взгляд на Чонгука в потоке собственных размышлений Тэхён всё же бросает, не сдерживаясь. Парень и сам о чём-то глубоко задумывается, отвернувшись к окну, вызывая у мужчины приступ уязвлённой совести, которая неустанно твердит, что он первоклассный мудак, водящий ребёнка за нос. В оправдание модельер может сказать лишь, что сам порядочно запутался. И всё-таки оставлять всё так нельзя. — Слушай, — выдавливает из себя Тэхён, ощущая отвратительное послевкусие собственного прокола, — давай проясним один момент. Я нравлюсь тебе. — С чего… — парень резко оборачивается на вопрос. — Да брось, это очевидно, — прерывает его мужчина, замечая отблеск паники в чужих глазах. — Думаешь, за сорок лет я не научился понимать, когда кто-то хочет меня? — у парня розовеют щёки, но сам он остаётся хмурым и твёрдого взгляда не отводит. — Мне льстит это, поверь, но ты же понимаешь, что кроме общения я не могу тебе ничего дать. — Но мы трахались на прошлой неделе, — вставляет Чонгук практически с невозмутимым видом, который не совсем вяжется с его милым румянцем. Нет, этот парень просто невозможен — его забавные реакции никак не могут оставить Тэхёна равнодушным. — Это было до того, как я узнал, сколько тебе лет. — И? — И ты должен понимать, что это неправильно. — А в чём проблема? Что именно неправильно? — кипятится Чонгук, повышая тон. Тэхёну думается, что он сейчас похож на маленького злобного кролика с этими его забавными передними зубами, что виднеются благодаря приоткрытым губам, полных цветущей нежной юности. И эти розовые губы вдруг произносят: — Если дело в возрасте, то это хуйня полная — мне девятнадцать через четыре месяца. Не думаю, что за это время что-то успеет поменяться — у меня внезапно не вырастет хуй и не отвалится жопа. И это с тобой нужно прояснить один момент: какого чёрта ты меня то посылаешь, то зовёшь к себе? Вот что неправильно, — выдыхает разгневанно, а Тэхён подвисает, несколько удивлённый таким напором и одновременно заворожённый поразительной открытостью. Не то, чтобы парень показался ему ангельским цветочком или воплощением стеснения (о нём вообще говорить не приходится, если вспомнить ту самую ночь, когда они впервые встретились), но столь агрессивной и прямолинейной, аргументированной тирады он не ожидал. Чонгук виделся ему в свете ребяческой несостоятельности и пока не выветрившегося подросткового максимализма. Возможно, так оно и есть, но и резон в его словах есть, а некоторые вещи подмечены очень точно. Но мужчина всё для себя решил, ведь так правда будет правильнее. И мальчишке этого не понять. А насчёт своего непостоянного поведения… что ж, неполадочка вышла. Мужчина молчит какое-то время, обдумывая слова парня, пока загоняет автомобиль на парковку. И снова говорит, лишь когда машина становится на своё положенное место. — Давай так, — он вытаскивает ключ из замка зажигания и садится вполоборота, глядя на насупившегося Чонгука, в чьих глазах скользит призрак надежды, — я не против видеться с тобой. Тем более, если ты будешь стажироваться у Сокджина, я мог бы помочь тебе в первое время. Но что касается всего остального… ты ещё ребёнок, Чонгук, — говорит на выдохе. Парень переваривает сказанное с каменным лицом, ничем не выдавая своей истинной реакции, только глаза резко отводит, опуская взгляд на собственные руки, сцепленные в замок до белых пятен на коже. Тэхёну кажется, что он сейчас рушит нечто важное в чужой наивной юности, и оно ломается с противным треском, отдающимся призрачным эхом. Но в салоне автомобиля тихо до неприятного звона в ушах. — Спасибо за… честность, — наконец выдавливает из себя парень, прикусывая губу и не поднимая пустующего взгляда, а Тэхён в эту секунду чувствует себя самым ужасным человеком на Земле. Сам надежду мальцу дал, сам и отнял. Обнадёжил своими глупыми предложениями, а теперь вспорхнувшее сердце втаптывает в грязь. Как-то несправедливо выходит. — Пойдём? — предлагает мужчина тихо, открывая дверцу, и Чонгук молча следует его примеру. Молча идёт следом по парковке, молча стоит рядом в лифте и молча идёт по коридору. Молчание это оказывается чрезвычайно тягостным и придавливает модельера неподъёмным камнем вины. Он… и правда чувствует себя виноватым? Но за что? Вводя код от входной двери, Тэхён хмурится, не понимая собственного тянущего вниз чувства, грозящегося придавить к полу намертво. Ведь он поступает правильно. Возможно, Чонгук сейчас чувствует себя отвергнутым, но он позже всё поймёт и даже спасибо скажет. В его юном возрасте любые привязанности не могут быть серьёзными, и эта очевидная симпатия к нему тоже пройдёт, не успев толком сформироваться. Лучше пресечь её на корню, чтобы потом не страдать от болезненных последствий. Тэхён знает, как это обычно бывает. Открыв дверь, мужчина замирает у порога, заметив незнакомую обувь — пара чёрных кроссовок от Баленсиага, аккуратно стоящих в сторонке у стены. Жестом пригласив парня внутрь, Тэхён разувается сам и настороженно направляется в сторону кухни, откуда доносятся шорохи и стук кухонных дверец. — Хён, ты вернулся! — Ты что здесь… делаешь? — выдыхает Тэхён шокировано, глядя на своего давнего «знакомого», видеть которого лишний раз не имеет никакого желания. Парень, стоящий перед ним, напялил нелепый клетчатый фартук, валявшийся на кухне на всякий случай, засучил рукава чёрной толстовки, оголив бледную кожу предплечий, и теперь улыбается ему деланно-искренне, обнажая дёсны и сжимая в одной из худых рук кухонный нож. Светлые волосы лежат в некоем беспорядке — выглядят они не очень здоровыми от всевозможных экзекуций, что с ними проводят стилисты, и Тэхён невпопад думает, что натуральный цвет ему шёл больше. — Готовлю тебе ужин, — парень жмёт плечами как ни в чём не бывало, продолжая орудовать ножом, нарезая сладкий перец и выглядя при этом так по-домашнему без всей этой косметики, модных нарядов и преследующих вспышек фотокамер. И голос. Этот низкий, до самых поджилок пробирающий своим удивительным тембром. А ведь Тэхён его в последний раз слышал ещё зимой, и то вскользь и совсем не в такой спокойной обстановке. Ему не очень-то и хотелось, на самом деле, но воспоминания против воли навевало. — Как ты вошёл? — У меня есть ключ не только от твоего дома, но и от твоего сердца, хён, — Юнги подмигивает и быстро меняется в лице, глядя за спину мужчине заинтересованно-удивлённо. — О, а ты не один? — Да, эм, — Тэхён оборачивается резко, сталкиваясь со взглядом, полным растерянности и непонимания, а ещё в нём улавливается детская обида, которую дизайнер счёл бы умилительной, если бы не эта дурацкая ситуация. Да, на такое развитие событий он не рассчитывал. — Чонгук, это Мин Юнги — он модель в агентстве Сокджина. А это Чон Чонгук, мой… друг. — М-м-м, не знал, что ты якшаешься с малолетками, — тянет Юнги с ноткой равнодушия, чересчур громко ударяя ножом по доске. — Но, в любом случае, рад знакомству, Чонгук, — и улыбается фирменной искусственной улыбкой, настолько фальшивой, что даже жопа Ники Минаж покажется настоящей на её фоне. — Не могу сказать того же, — бросает парень в ответ на колкость и пятится назад. — Я пойду. Не буду вам мешать. — Я… — Тэхён было хочет пойти следом, но его тормозят одним жестом. — Дорогу сам найду. Не в первый раз, — и усмехается почти злобно, скрываясь в прихожей, а через пару мгновений хлопает входной дверью, выбивая из Тэхёна приглушённый беспомощный стон. Кажется, кто-то обосрался по полной программе. Юнги присвистывает, привлекая внимание мужчины, и он поворачивается к нему, подходя ближе и прожигая яростным взглядом бесстыдные глаза, никогда не отличавшиеся искренностью. — Зачем ты так? — А что такого? Я всего лишь поприветствовал твоего гостя. А он мне нагрубил, — обиженно произносит парень без должной эмоциональности на лице и ссыпает нарезанный перец в чашку к другим овощам, принимаясь всё перемешивать. Тэхён наблюдает за этим механическим действием тупо, пытаясь переварить происходящее, после чего лишь раздосадовано вздыхает и садится за стол, подпирая подбородок кулаком. Какое-то время он молча наблюдает за парнем, пока тот добавляет в салат масло и приправы, ориентируясь на кухне вполне неплохо, хотя и не был здесь год, если не больше. В прошлый раз он врывался примерно в похожем стиле, и Тэхёну пришлось на всякий случай менять код на двери. В этот раз, видимо, придётся делать это снова, хотя толку в этом, очевидно, никакого. Юнги, ступая по кухне, как по подиуму — профессиональная привычка, — ставит на стол салатницу, перед Тэхёном и прямо напротив — по тарелке, а рядом кладёт по вилке — в доме дизайнера они водятся наравне с палочками и активно используются. Во-первых, это отличное изобретение европейцев, которому грех просто так пропадать, а во-вторых, мужчине просто нравится Европейская кухня. Сняв фартук и лениво бросив его на соседний стул, Юнги усаживается напротив и принимается деловито раскладывать салат по тарелкам, мурлыча под нос одну из тех приставучих мелодий, что крутят по радио до тошноты. Вдруг цокает неодобрительно и подрывается на месте, возвращаясь с бутылкой красного полусухого, подхваченного со специальной полки из холодильника, и двумя изящными бокалами с округлыми гладкими стенками. Лишь открыв вино и разлив терпко пахнущий напиток, струящийся по прозрачным стенкам благородным бордовым, удовлетворённо кивает сам себе и садится напротив Тэхёна, наблюдающего за чужими манипуляциями с долей скептицизма. — Ну, вот, всё готово. — И что это? — Ужин, — говорит Юнги таким тоном, будто умственно отсталому объясняет простые истины и накалывает сочный помидор на вилку, засовывая его в рот. — Между прочим, очень вкусно. — Рад за тебя, — Тэхён поджимает губы, не сводя тяжёлого взгляда с наглой невозмутимой морды. — И всё-таки, что ты здесь делаешь, Юнги? — Пришёл проведать старого друга, — губы расплываются в натянутой улыбке, пока взгляд скользит по его лицу. — Что, уже нельзя и в гости заглянуть? — Ты мог бы сперва позвонить. — Зачем звонить, если можно устроить сюрприз? — замечает парень с усмешкой, поправляя упавшую на глаза светлую чёлку. Юнги не изменился ни капли. Всё тот же равнодушно-насмешливый взгляд, те же фразы, та же показная фальшь, которой он буквально насквозь пропитан. Он умеет быть другим. Тэхён это знает. Умеет искренне смеяться, умеет смотреть не как на говно, умеет быть ласковым, если захочет. Но в основном Юнги этого не хочет, поэтому ведёт себя как сука, которой все вечно должны. Тэхён не винит его за это, ведь прекрасно знает, что у парня за душой, но иногда всё же коробит от такого отношения. — Давно вернулся в Корею? — устало вздыхает Тэхён, сдаваясь, и берёт в руку вилку, принимаясь есть. Зря что ли «старый друг» тут на его кухне корячился? — Недели две назад. — И надолго? — Может, месяц, два, не знаю точно. У меня контракт с Гуччи, кстати, — говорит самодовольно, и Тэхён закатывает глаза от бесстыдного хвастовства. Обоснованного, разумеется, и довольно заслуженного, но преподнесённого в собственном неповторимом стиле. — Неплохо устроился. — Ты тоже, хён, — хмыкает парень, подпирая подбородок рукой и глядя на старшего насмешливо, прикусив губу. — Теперь малолеток трахаешь. — Какая тебе разница, кого я трахаю? — довольно резко спрашивает Тэхён, недовольный внезапной сменой темы. У него даже еда поперёк горла становится, и он откашливается в руку с долей нервозности. — И с чего такие выводы? — Да брось, хён, по нему же видно, что он ещё неоперившийся птенец, — Юнги фыркает, очевидно, имея в виду Чонгука. — А вообще, птичка на хвосте принесла. Тэхён кладёт вилку со звоном и хмурится, глядя на привлекательное невозмутимое лицо человека, явно наслаждающегося ситуацией и чужим недоумением. В комнате само собой скапливается невидимое напряжение, концентрируясь в воздухе ощутимыми разрядами. Тэхён на мгновение как будто переносится в прошлое, года так на четыре назад, когда они вот так же сидели вместе и ужинали за этим самым столом на тех же местах. Они тоже пили вино, говорили совсем иначе и на другие темы, шутили и наслаждались очередным приятным вечером в компании друг друга. Сейчас всё похоже, но уже совсем не так. У дизайнера резче складки морщин на благородном зрелом лице, а утончённая внешность модели международного уровня расцвела только сильнее, привлекая всё больше денег в бездонные карманы. По сути, сейчас они очутились на одном уровне. Наверное, Юнги взобрался даже выше, почти на самый верх, оставив своего хёна куковать у подножия собственного недостижимого пьедестала. Неопытный мальчик Юнги, которого так хорошо помнил Тэхён, совершенно одинокий и бросивший вызов всему миру со злыми слезами на глазах, наконец оказался там, где мечтал, заткнув клыкастые пасти всем, кто не верил и издевался. Нет, всё-таки он изменился. Взгляд более осмысленный, говорит по делу и бьёт точно в цель, держит себя уверенно, зная цену каждому обесцвеченному волоску на своей голове. Этот Юнги больше не парень с улицы — он звезда мирового уровня, а слава меняет всех. Точит и полирует не огранённые самородки, доводя до одного ей известного совершенства, иногда ломает, натыкаясь на подгнившую середину. А если гниль уже везде — лишь покрывает слоем сверкающего лака, что работает как зеркало, скрывающее за собой истинную личину и выставляющее на показ то, что хочет видеть наблюдающий. Идеал. От закрутившихся вихрем мыслей Тэхёна отвлекает чужая нога, что касается его собственной под столом совершенно случайно. Мужчина вздрагивает, вываливаясь из раздумий нелепо и пытается вновь уловить нить застывшего разговора. Птичка, значит, принесла. — Ты говорил с Сынёль, — хмуро озвучивает свою мысль дизайнер, вновь беря вилку в руки. Салат, нужно признать, очень даже неплох. — Да, говорил, — соглашается Юнги с хитрым прищуром. — И, между прочим, узнал много нового о твоих похождениях. Тебе не кажется, что этот пиздюк — уже перебор? — А тебе не кажется, что лезть в мою жизнь — это перебор? — холодно отзывается Тэхён. — Ну-ну, почему же сразу лезть? Я просто констатирую факты. Может, выпьем? За встречу, м? — и поднимает бокал, обхватив его длинными узловатыми пальцами. — Обещаю, приставать не буду. Тэхён усмехается и поднимает свой тоже, иронично думая о том, что кто к кому мог бы полезть с приставаниями в самом поганом случае — вопрос довольно спорный. Звон бокалов переливом звучит в тишине квартиры, и алкоголь касается губ красным цветом в свете оранжевых лучей заходящего солнца, что разливается по светлой кухне утончёнными пятнами, навевая о прошлом. Столь далёком и таком неожиданно ярком.

***

Сегодня замечательный вечер субботы, но у одного конкретного человека настроение совершенно поганое, настолько, что он в полном одиночестве шатается по людной набережной, утопающей в завораживающе красивом закате, и не замечает ничего вокруг, кроме засевшего в груди болезненного чувства одиночества. Настолько сильного, что оно мешает нормально дышать и совершенно безжалостно стискивает рёбра. Чонгук болезненно улыбается и усаживается на одну из пустующих лавочек — явление в такой тихий и приятный вечер очень редкое. Вчера он пропустил традиционную попойку, сославшись на то, что очень устал, и весь вечер тупо просидел перед ноутбуком, а теперь бесцельно скитается по набережной, пытаясь уложить в своей голове то, что в ней укладываться не хочет никак. Он мог бы проводить время гораздо веселее вместо этого. Напиться вдрызг, найти себе кого-нибудь на ночь, чтобы снять напряжение, — а не трахался он с прошлых выходных, что для его спермотоксикозного возраста довольно большой и серьёзный срок. Но вместо этого он сидит один, как какой-то неудачник, которого только что отшили. Погодите, ведь так и есть. Не то чтобы Чонгук действительно надеялся на безоговорочную взаимность, но ему могли хотя бы дать шанс. Потому что, чёрт возьми, да, Тэхён ему нравится. Сильнее, чем кто-либо из его случайных партнёров, и это просто невозможно объяснить. Чонгука тянет к нему, как будто они половинки магнита, только вот другая половинка его лишь несправедливо отталкивает. И его обозвали ребёнком, хах. Это, кажется, обиднее всего. Чонгук не считает себя взрослым, отнюдь, но и ребёнком его назвать сложно. Хотя бы потому, что он вроде как заканчивает школу совсем скоро, и меньше, чем через четыре месяца ему по тому же пресловутому закону можно будет всё. И надуманной Тэхёном проблемы он попросту не видит. Да, нужно быть осторожнее, чтобы дизайнеру это не вышло боком, но кроме общественной огласки препятствий нет никаких. Тогда в чём же дело?! Чонгук резко поднимается с лавочки и бодро шагает по ровной дорожке дальше, через какое-то время сворачивая налево, чтобы спуститься по широким ступеням, лавируя между сидящими на них людьми, к самой воде. Присев на корточки, парень опускает руку в розоватую в лучах заката холодную воду, играя пальцами и пуская рябь по поверхности. Позади него кричат и визжат резвящиеся дети, отвлекая время от времени, вода шелестит приятно и отвечает громким всплеском, когда Чонгук черпает немного рукой, поднимая вверх столп искрящихся брызг. Может, всё из-за того, что он недостаточно хорош? Парень придирчиво оглядывает собственное лицо в неровном отражении, поджимая розовые губы. Может, Тэхёну по душе такие, как тот Юнги — тощие, бледнолицые и сильно ниже его ростом? Чонгук по таким параметрам проваливает все пункты. Или всё-таки дело в возрасте… Ну почему ему не девятнадцать?! Побродив по набережной ещё с полчасика, пока солнце окончательно не укатилось за горизонт, оставляя после себя лишь увядающее желтоватое пятно и полосу голубого неба, которое в скором времени должно полностью окраситься в иссиня-чёрный, Чонгук приходит к выводу, что выпить ему всё-таки нужно. Иначе он просто не вынесет это огромное количество мыслей в своей голове, что нестерпимо давят со всех сторон. Пить в одиночестве — первый признак алкоголизма, да ему и не продадут без документов, поэтому Чонгук уверенно пишет Намджуну о срочной алкоголической помощи. Старший отвечает спустя какое-то время, что сейчас на работе, но разрешает приехать к нему в один из клубов, где он сейчас проводит вечер. И проводит его не просто как гость, а как главный организатор, впрочем, как и всегда. Намджун — клубный промоутер. Чонгук об этом узнал не так давно от Чимина, а до этого даже не задумывался о том, почему они так легко попадают буквально в любое место города, причём не самого последнего уровня. Оказывается, всё до ужаса просто: их общий друг всего-навсего главный организатор каждого мероприятия, на которое они проходят без проблем с его лёгкой руки. И даже вставить за это Намджуну некому. Разве что он сам себе вставит… Старший встречает его у входа лично доброжелательной понимающей улыбкой, от которой на его щеках появляются забавные ямочки, и приглашает за собой внутрь, покровительственно шествуя впереди. Родимый грохот музыки, слепящий свет прожекторов и неповторимый запах тусовки окружают Чонгука со всех сторон, но отрываться он сегодня не намерен — только выпить. Или напиться — тут уже как карта ляжет. Они минуют заполненный танцпол и манящий в свои прелестные объятия бар, направляясь к служебным помещениям, где значительно тише и располагаются приваты. Заходят в одну из комнат с приятным жёлтым освещением, от которого белые стены приобретают кремовый оттенок, двумя большими красными диванами, столиком посередине, где уже стоит пара вскрытых бутылок, грязные бокалы, недоеденная пицца и кальян. А на одном из диванов сидит, развалившись и уткнувшись в телефон Чимин в белых джинсах с дырками на коленках, в свободной рубашке в тёмную полоску и с каким-то грустно-потерянным лицом. — Эй, привет, — Чонгук усаживается рядом с другом, глядя взволнованно, и сдавленно охает, когда парень убирает телефон от лица. — Что… кто это сделал? — спрашивает почему-то шёпотом, потянувшись пальцами к припухшей скуле с распустившимся на ней бледно-фиолетовым синяком. — Папаня отмудохал, — невесело усмехается Чимин, когда друг убирает руку и распахивает глаза в неверии. — За что? — Мать нажаловалась, что по пятницам я куда-то вечно пропадаю вместо того, чтобы учиться, и сегодня, когда вернулся, мне устроили допрос с пристрастием. Я не сдержался и ляпнул, что меня достало, что меня так прессуют, потом ещё всякого наговорил, вот и… — он указывает пальцем на пострадавшую скулу, которую даже немного замазали консилером, что не слишком помогло в итоге. Чимин отводит взгляд, и Чонгук берёт его за руку, ободряюще поглаживая пальцем по коже. Намджун оставляет их одних, пообещав скоро вернуться — нужно решить пару организационных вопросов, и Чонгук, если честно, даже не знает, что сказать. Он не мастак подбадривать и говорить нужные слова не умеет, и единственное, что ему остаётся — молчаливое плечо, в которое в случае чего можно выплакаться. Чимин не заслужил такого к себе отношения. Он пашет как проклятый, учится больше них всех вместе взятых, стабильно входит в тройку лучших по успеваемости, и буквально по струнке дома ходит, выполняя прихоти родителей. В основном прихоти матери — та вцепилась в сына ежовыми рукавицами, пожелав сделать из него великого умника, удовлетворив собственный комплекс отличницы. Отец — это отдельная тема. Нервный, вечно всем недовольный, пропадает то на работе, то в командировках, а когда бывает дома, поносит жену, как только может, и срывается на собственном сыне. А поскольку Чимин — единственный ребёнок, то достаётся ему по полной. Так было всегда. Они подружились ещё в средней школе, и уже тогда Чонгук заметил неадекватность родителей Пак. И если в его семье родители были нейтрально-дружелюбными, иногда срываясь на ругань исключительно по делу, то у Чимина творилось нечто запредельное. Ему запрещали всё. Скорее, легче было перечислить то, что ему можно, чем то, чего ему не разрешалось. Чимин рос замкнутым и совершенно запуганным, и, если бы не общительный распиздяй Чонгук, с которым они подружились как-то случайно (Чон был уверен, что это судьба их свела), сейчас Пак был бы типичным ботаником, которого бы чмырили все, кому не лень, а великой сплетницы бы не существовало. Рядом с Чонгуком Чимин по-настоящему впервые раскрылся, покинув ту отвратительную скорлупу, в которой его держали насильно. Сквозь годы принятия себя и неустанной работы над личиной гадкого утёнка, благодаря незаурядному уму, которым парень и правда отличался от своих сверстников, он умудрился оказаться там, где находится сейчас. Сумел подстроиться и не потерять окончательно ту безжалостно задавленную поначалу, столь прекрасную и яркую индивидуальность, которая Чонгуку невероятно нравилась. Это стоило Чимину сна, нервных клеток и огромного количества сил как душевных, так и физических, но он сумел стать независимым в условиях тотального контроля, создав лишь видимость подчинения. Но держать столько масок сразу — задача невероятно сложная, и даже виртуозы могут сорваться. Один вот сорвался. — Куки, ты не представляешь, как я, блять, устал, — говорит парень спустя пару выпитых бокалов вина. — Каждый день улыбаться и строить из себя хорошего мальчика, держать язык за зубами и лезть из кожи вон, чтобы не слететь с рейтинга. Я много думал: а нахуя я вообще это делаю? И единственное, что меня останавливало от ошибки — понимание, что мне просто никуда от них не деться. От родителей, в смысле. До совершеннолетия я связан по рукам и ногам. Не только финансово, но и законом как бы, здесь ничего не поделаешь. Но недавно я задумался… Когда мы с Джуни начали встречаться, я понял, что больше так не могу. Совсем. Не могу больше терпеть её тон, делающий из меня виноватого, её «ты можешь лучше», когда набираю девяносто семь из ста, чего, блять, никто больше не делает. Отцовское «воспитание» особенно нравится, когда он начинает затирать за ужином по поводу семьи, появляясь при этом дома раз в неделю с таким невозмутимым видом, от которого мне тошно, потому что я знаю, сколько раз он уже изменил матери. Кстати, сегодня помимо всего прочего, что на душе лежало, сказал им, что ухожу. — Прям вот так и сказал? — тянет Чонгук недоверчиво, получая утвердительный кивок. — Жесть. И что? — Что-что, собрал вещи и ушёл, — Чимин пожимает плечами и тянется за бутылкой виски, потому что вино непростительно быстро закончилось. — Буду жить у Джуна. Если честно… — он залпом опрокидывает налитое в себя, морщась и закусывая холодным куском пиццы. — Я их ненавижу. Знаю, что они мои родители, что дали мне жизнь, обеспечивали безбедное существование и так далее, но в плане воспитания они провалились полностью. Да и как люди — полные мудаки. Хотя, нужно отдать им должное, если бы не наседали так с учёбой, то неизвестно, какие шансы у меня были бы на бюджетное обучение, — горькая усмешка кривит губы, и парень откидывается на спинку дивана, потягиваясь. — Ты решил, куда будешь поступать? — интересуется Чонгук, доливая к виски шипящей колы. — Попробую в несколько, а там уже куда пройду. Хочу на экономику пойти или на финансы — смотря с чем получится лучше. Про тебя, думаю, спрашивать бесполезно. — Очень смешно, — Чонгук притворно обижается, закатывая глаза, а друг взрывается своим звонким смехом, заставляя Чона улыбнуться. Видеть Чимина подавленным ему совсем не нравится. — Может, я и тупой, но не всё так плохо. — Ты совсем не тупой, просто ленивый и безответственный, — «обнадёживает» Чимин, постепенно возвращаясь в своё нормальное состояние под действием алкоголя. — Кстати, как прошла встреча с Тэхёном? И почему ты так внезапно связался с Намджуном? Он сказал, что тебе срочно нужно напиться. — Именно это Чонгук и сказал, — подтверждает вошедший на последней фразе парень, появляясь с характерным взрывом музыки из приоткрытой двери. — Что за повод хоть? — устало плюхается на соседний диван, беря один из уже подсохших кусков пиццы. — Ким Тэхёна знаешь? — промоутер кивает, подумав с пару секунд. — Вот Куки с ним сегодня встречался. — По делу, — бурчит Чонгук, по дурацкой привычке вцепляясь зубами в край бокала со своим пойлом. — Скажем так, всего новости две. Первая — я познакомился с Ким Сокджином, и тот готов взять меня на стажировку в своё модельное агентство, если удастся это как-нибудь провернуть без ведома родителей. — Это же отлично! — Чимин воодушевлённо хлопает в ладоши. — А вторая какая? — Походу меня отшили, обозвав ребёнком, — невесело сообщает Чонгук, пригубив виски. — И мне от этого как-то хуёво. Чимин прищуривается хитро и тыкает друга кулаком в плечо, играя бровями. — Что? — не понимает Чонгук, на что Чимин вздыхает преувеличенно печально, возводя глаза к потолку с немой мольбой, одному ему известной. — Всё-таки с не тупым я погорячился. Парень заходится заразительным смехом, едва не сползая с дивана, и вот Чонгук бы ему обязательно дал в лицо, но один синяк там уже есть, да и злиться на это солнце просто невозможно. Так он и замирает с занесённым в полупьяном порыве кулаком, и стукает по здоровой щеке совсем легонько, не удерживаясь и начиная беззвучно угорать следом. Намджун на увеселения пьяных подростков почти никак не реагирует, только улыбается тепло, потому что эти двое друг друга по-настоящему стоят, и он даже рад, что у его мальчика есть такой хороший друг. И правда местами тупящий страшно, но отзывчивый и по-настоящему преданный. Удачливый до чёртиков и настолько же потерявшийся в жизненной розе ветров, унесённый в совершенно ином направлении. Намджуну иногда даже по-доброму жаль его, и он очень надеется, что парень наконец справится с тем, что так упорно тянет его не в ту сторону, заставляя черстветь изо дня в день и навешивать на себя всё больше всевозможных лиц, теряя своё собственное в попытке подстроиться и отгородиться. И пусть мальчишке в очередной раз повезёт — только воспользоваться этим везением нужно правильно. До дома Чонгук так и не доезжает, пребывая в состоянии не самом для этого пригодном, поэтому ночует у Намджуна, развалившись на не самом удобном диване, что его крепкому сну никак не мешает. Наутро чувствует себя погано, страдая от зверского похмелья, какого не испытывал давно — сдуру мешал ночью всё, что попало, не внимая здравым попыткам старшего его отговорить от очевидно хуёвой идеи. Чимину, на самом деле, не лучше — тот даже с кровати не встаёт, только подаёт некоторые признаки жизни, отзываясь обречёнными стонами. Кое-как собрав себя в кучу часам к четырём вечера, Чонгук возвращается домой с отсутствующей миной и внушительными мешками под глазами, даже не думая над тем, что ему снова скажут родители по поводу его самовольных уходов из дома, которые заканчиваются пропаданием где-нибудь без каких-либо объяснений. Телефон он как выключил посреди ночи, чтобы никто звонками с утра не донимал, так и не включал, поэтому об уровне опасности можно только догадываться. Но Чонгуку как-то похуй. Дома парня поджидает сюрприз. Неприятный. Не успевает он зайти внутрь и разуться, как в прихожей его ловит отец и ведёт, точно на экзекуцию, на кухню, не сводя тяжёлого взгляда, который Чонгук прямо нутром чувствует. За просторным столом сидит мать с привычно собранными в аккуратный хвост волосами и с задумчиво-прискорбным выражением лица. При появлении сына переводит взгляд на него, и Чонгук, ожидающий увидеть в чужих глазах осуждение, замечает там лишь безграничную усталость без намёка на упрёк. А вот вид отца целиком и полностью кричит о неодобрении. — Садись, Чонгук, — говорит отец жёстко, усаживаясь рядом с женой и кивая на одинокий стул напротив них. Парень иронично усмехается: вот так и выглядит их семья — родители по одну сторону от стола, а он совсем один по другую. — Нам нужно поговорить. Очередная порция нравоучений. Как скучно. Чонгук плюхается на свой стул одиночества, будто делая всему миру одолжение, и скрещивает руки на груди, не глядя на людей напротив. Потому что достали уже. Отец хмурит густые брови и стягивает с носа очки в прямоугольной оправе, откладывая их в сторону. Сейчас он выглядит совсем обыденно и по-домашнему, без своих вечных строгих костюмов, похожих один на другой, но взгляд даже при обычной футболке носит суровый, поистине директорский, а Чонгук никто иной, как провинившийся школьник. Даже сейчас, в стенах родного дома, где всё должно быть проще, парень как будто сидит на приёме в кабинете директора, ожидая выговора за проступок. — Мы недовольны твоим поведением, Чонгук, — чеканит жёстко, сцепляя руки в замок и кладя на стол перед собой. — В школе учителя жалуются, что ты ничего не делаешь, да и оценки твои говорят сами за себя. Дома вообще не появляешься, а если и приходишь, то бессовестно игнорируешь мать, а она, между прочим, очень волнуется за тебя. Чонгук косит взгляд на поникшую голову женщины, будто это её отчитывают за непослушание. — У тебя скоро экзамены, — продолжает сокрушаться отец, но говорит всё так же холодно и строго, — а ты тратишь время на непонятные гулянки, дома не ночуешь, как будто тебе уже всё можно. — Да наплевать мне на ваши экзамены, — бросает парень небрежно, с удовольствием отмечая, как по мужскому лицу ходят желваки и как он пытается не сорваться. Что ж, Чонгук ему поможет. Пусть хоть ненадолго вылезет из приросшей к нему шкуры директора и поймёт наконец, что перед ним не очередной ученик его обожаемой школы, а сын. Единственный и неповторимый. — Я-то дома как раз появляюсь, чего не могу сказать о тебе, отец. И зачем мы вообще сейчас время тратим? Мог бы прочитать мне нотации в своём кабинете в школе. Или у тебя есть дела поважнее собственного сына? — Чонгук, не говори так! — жалостливо просит мать, потянувшись было к сыну рукой, но одёрнув себя. — Твой отец так много трудится, чтобы дать тебе достойную жизнь… — Я сам, Миён, — прерывает мужчина на удивление мягко и сурово смотрит на сына, неподобающе вальяжно развалившегося на стуле. — Жаль, что ты такого мнения обо мне, Чонгук. Да, возможно, здесь есть моя вина, ведь я правда много работаю, но это вовсе не значит, что мне безразлично твоё будущее, — он вздыхает тяжело и смотрит на жену, немо спрашивая о чём-то, и женщина в ответ понуро кивает. Чонгука этот молчаливый обмен взглядами настораживает и не зря. — Мы подумали и пришли к выводу, что до начала каникул ты будешь под домашним арестом. Если вопросов нет, можешь идти. Чонгук вскакивает со стула резко, скрипя по кафелю ножками, и с неверием смотрит на родителей, которые со своих мест не двигаются и на его возмущённое лицо никак не реагируют. Да как они вообще?.. На каком основании?! Но вопросы остаются невысказанными, а Чонгук пулей летит наверх, перескакивая разом через несколько ступенек, и в комнату влетает со злыми слезами на щеках. Обижается, точно ребёнок, но ведь по делу! Арест на неполные два месяца — это же немыслимо! А как же его стажировка? Неужели он всё просрёт? И из-за чего? Какого-то тупого решения родителей, которые решили вдруг серьёзно взяться за его перевоспитание, крайне несвоевременное. Блять! Яростно потопав ногами и для верности ударив в стену кулаком, что тут же отдалось в руку острой болью, Чонгук совершенно беспомощно падает на кровать, то ли смеясь, то ли плача от сложившейся ситуации. Прав был Тэхён. Он всё ещё просто ребёнок.