Your daddy was better

У каждого обязательно должен быть такой человек, который в нужный момент подойдёт к тебе сзади и от души ебанёт по башке со словами «что ж ты творишь, скотина тупая?!». У Тэхёна такого человека, к сожалению, нет, поэтому с последствиями своих поступков ему приходится сталкиваться героически лицом к лицу. Честно, он не хотел. Он не думал и не предполагал, что его одурманенный мозг додумается до этого глупейшего в истории человечества поступка, но, да, он это сделал. А всё из-за чёртова Сокджина, который очень тактично и ненавязчиво поселил в его голову мысль, что нужно поменьше париться над объективной стороной вопроса и поддаться зову сердца (или что там за жестянка у тебя вместо него), когда Тэхён принялся изливать ему душу после не очень удачного разговора и добившей хоть какой-то позитивный настрой встречи с Юнги. Сокджин друга раскусил быстро, поняв, что к чему, хотя тот никаких имён не называл, и в который раз посоветовал не загружать себе голову, а просто жить в согласии с собой. Сокджин этой точки зрения придерживался по жизни всегда, сколько Тэхён его знал, и, что удивительно, на нём это действительно работало. Он всегда занимался только тем, что ему нравилось: сначала модельное, потом — работа с людьми и организация съёмок, кастингов, тренингов, модельной школы; делал так, как ему того хотелось, а не так, как предписывали всевозможные негласные правила. При этом он не страдал эгоизмом, обладал собственным моральным кодексом, который чтил безукоризненно, поступая в соответствии с ним по чести, преподнося людям добро. Многие считали его чокнутым, когда он вставлял свои тупые шутки невпопад и единственный над ними смеялся, когда провозгласил себя «всемирным красавчиком» на одном интервью, что многие посчитали самоуверенностью, но на деле было лишь беззаботным самоутверждением. Сокджин действительно постоянно улыбался и шутил, редко пребывая в скверном настроении, никогда не задумывался над тем, что сказать и как, озвучивая свои мысли без прикрас, иногда становясь чересчур прямолинейным, но всегда оставаясь честным перед другими и самим собой. Вот и в разговоре с Тэхёном он вывалил всё, что думал, без зазрения совести, чем нагрузил, на самом деле, ещё больше, пошатнув бережно выстроенную стену под названием «это неправильно». Вернее, пошатнул её ещё Чонгук своей неожиданной тирадой, а Сокджин очень ловко взял и добил, так что теперь всё упиралось в собственные предубеждения дизайнера, продолжавшие взывать к здравому смыслу, и поселившуюся по другую сторону баррикад мысль «а почему бы и нет». И мысль эта, очень нехорошая и порочная мысль, постепенно отравлявшая его сознание, подвела к тому, что он совершенно неожиданно решил написать кое-что с виду безобидное, но готовившееся возыметь значительный эффект у получателя. Тэхён был уверен, что произведёт, потому что не заметить очевидно никуда не ушедшей симпатии в красивых глазах было невозможно. Зато теперь его съедают сомнения, буквально пожирая с костями. И в самолёте, и в великолепной разноцветной Японии, радующей глаз, куда он прилетает на показ новой коллекции своего хорошего приятеля. Замечательная тактика — сделать и трусливо свалить в туман, пустив всё на самотёк, и при этом доставать себя размышлениями, не давая даже продохнуть спокойно. Очень зрело и очень логично. Тэхён изо всех сил пытается окунуться в чарующую японскую атмосферу, всегда его завораживавшую, пытается отвлечься, посещая несколько выставок перед главным событием поездки, но наслаждаться видом узких улочек, захватывающими дух коробками блестящих стеклянных небоскрёбов, соседствующими со старинными традиционными храмами, у него не получается. Гуляющая бесконтрольно мысль так и норовит вернуться к единственно значимому объекту его размышлений, постоянно воскрешая в памяти то слабую смущённую улыбку, то случайное соприкосновение пальцев. И Тэхён просто не понимает, почему его это так волнует. Почему какой-то мальчишка засел в его голове так крепко за какие-то пару встреч и один-единственный (невероятно ахуенный) секс. Показ выходит практически частным, так как людей не очень много, и почти все друг друга знают лично, не считая приглашённых журналистов. Да и сама коллекция не приурочена к конкретному сезону, а скорее является чем-то более искусственно одухотворённым. Тэхён сидит в первых рядах, наблюдая за моделями, что отточенной походкой несут себя по белоснежному полотну-подиуму, демонстрируя эксклюзивные наряды. Тема, как ни странно, цветущая юность — длинноногие девушки щеголяют в воздушных платьях пастельных тонов, преимущественно розовых, как цвет сакуры; короткая пышная юбка чередуется с плиссированной длинной, доходящей до щиколоток, мелькают фасоны, похожие на те, что носят школьницы, только ткань отделана неброскими бусинами или мерцающими пайетками, а в некоторых проглядываются похожие на юкаты силуэты. На парнях короткие шорты выше колен с яркой кислотной строчкой книзу, контрастирующей со спокойным тоном лёгкой ткани, чередуются с модными в последнее время джоггерами со множеством карманов непривычно спокойных пастельных тонов; наверху — воздушные рубашки с надетыми под низ белыми водолазками без рукавов, распахнутые накидки на манер кимоно с изящными рисунками на спинах. Тэхён, прежде увлечённо наблюдавший за моделями, в какой-то момент будто бы отключается, поглаживая крупный камень одного из колец, и в голове сами собой мелькают смутные силуэты, пока неясные, но отчего-то побуждающие прямо сейчас пойти и сесть с карандашом за бумагу. Показ завершается неожиданно быстро выходом дизайнера на сцену, и мужчина отвлекается от своего состояния оцепенения раздавшимися всюду восторженными аплодисментами. На фуршет после мероприятия не остаётся, извинившись перед хозяином и сославшись на плохое самочувствие, идёт прогуляться по вечернему Токио с его мерцающими всюду разноцветными вывесками, шумом машин и толпами людей, минуя которые, дизайнер бредёт по менее оживлённым улочкам, сворачивая то тут то там, пока пешком добирается до отеля, в котором остановился. Ветер обдувает лицо приятно, играя с длинными прядями волос, и Тэхёну невольно вспоминается одна поездка в Японию, когда они так же бродили поздним вечером с Юнги, над чем-то смеялись, и мужчина тогда ощущал себя счастливым. Мин Юнги. Самое неоднозначное, что случалось в его жизни. Самое загадочное и самое непонятное. Они знакомы уже лет пять, но Тэхёну иногда кажется, что он никогда его толком не знал по-настоящему, а видел он его разным. И искренним вроде как тоже видел, хотя, может, это была лишь игра его богатого воображения. Даже их знакомство вышло сумбурным и каким-то непонятным. Тогда Юнги было только двадцать, он сбежал из родного Тэгу, потратив последние деньги, стащенные у отца, и просто чудом не оказался на улице без гроша за душой, буквально столкнувшись с Сокджином на улице, который по доброте душевной и острой необходимости в симпатичных лицах взял его в недавно основанное агентство с улицы. Вот так просто и непринуждённо, всего лишь заметив ту самую искру в нагловатом взгляде. С Тэхёном они встретились всё в том же агентстве, с которым дизайнер активно помогал своему другу. Это были одни из первых пробных съёмок, и Тэхён пришёл посмотреть на отобранных в будущие модели молодых парней и девушек, когда их взгляды случайно пересеклись. Нет, это пересечение ничем не закончилось, и впервые заговорили они гораздо позже, но что-то неясное пробежало между ними уже тогда. Промелькнуло, ненавязчиво оставляя внутри мутный осадок ожидания, которое в итоге не подвело. Это… сложно назвать отношениями. По сути, никто из них никогда и не заявлял, что они встречаются, просто Юнги в какой-то момент стал оставаться у него на ночь чаще, чем нужно, а потом переехал насовсем, обосновавшись в фешенебельной квартире одного из дорогих жилых комплексов. Оборванец с улицы, колючий, но чертовски талантливый на изображение нужных эмоций, понятливый и готовый работать двадцать пять часов в сутки, чтобы пробиться, вовремя оказался рядом с человеком, который мог ему в этом помочь. И Тэхён помогал. Не за секс, а просто считал, что этому парню нужно быть намного выше, потому что именно в этом его главное предназначение. Сейчас дизайнеру иногда кажется, что его просто использовали. Но эту мысль он обычно быстро отбрасывает в сторону, не желая забивать голову ненужными переживаниями, которые между ними всё равно ничего не изменят. Никто из них друг другу ничего не обещал. Никто из них не клялся в чувствах, которых и не было. Тэхён даже не может объяснить толком, что их связывало, почему он так спокойно позволил жить совершенно постороннему человеку рядом с собой целых полтора года. Просыпаться рядом с собой, готовить на своей кухне, проводить вместе ленивые вечера, путешествовать и доставать иногда своей невозможностью, которая, впрочем, только раззадоривала. После бывшей жены это был второй человек, обосновавшийся в его жизни на длительный срок, даже не являясь при этом его парнем или чем-то вроде. До этого Тэхён никогда не заводил себе кого-то на постоянной основе. Развлекался, вдохновлялся случайностью и непостоянством, а потом вдруг как-то неожиданно заключил себя в клетку с открытой дверью, из которой отказывался выходить. И его это устраивало. Возможно, подсознательно он как раз искал постоянства на смену опостылевшей неопределённости, но как-то не до конца. Сделал самому себе одолжение, а в итоге запутался так, что, когда Юнги молча собрал свои вещи и ушёл, долгое время не мог понять, почему стало так пусто. И в квартире, и где-то внутри. Ещё одна странность — тот факт, что парень прекрасно поладил с его дочерью, которая всех отцовских любовников на дух не переносила, хотя и заставала далеко не всех — Тэхён старался максимально не светиться, что не всегда получалось. Четырнадцатилетняя Сынёль с интересом проводила с Юнги время, просила брать её с собой на фотосессии и с восторгом вешалась на него, считая оппу самым красивым. Об их не самых дружеских отношениях девочка догадалась как-то сама, но против не была, хотя и высказывала Тэхёну периодически на тему того, что спать с другими мужчинами плохо, ведь так говорит мама. Про Джихё Тэхён в принципе вспоминать не любит, считая их отношения ошибкой своей молодости. Они тоже сошлись странно, являя собой пару не менее необычную — студент и преподаватель с разницей в возрасте в десять лет с перевесом в сторону девушки. Всё быстро закрутилось и завертелось, а там вдруг она беременна, хотя долгие годы у Джихё никак не получалось, и она искренне считала, что бесплодна. По долгу чести пришлось жениться, ведь там бы родители совсем не поняли, после — пытаться уживаться вместе, хотя не подходили друг другу характерами совершенно, а возраст накладывал свой отпечаток. После окончания университета и жалких потуг чем-то заняться, сопровождавшихся затянувшимися спорами и скандалами и иссякнувшей страстью, потухшей столь же быстро, как и разгоревшейся, Тэхён понял, что больше так не может. Отцовский инстинкт в нём так и не проснулся в полной мере, поэтому дочь он оставлял с полной уверенностью в том, что так всем будет лучше. Ему и правда стало гораздо свободнее дышать, а с плеч будто свалился неподъёмный груз ответственности, взваленной на хрупкие юные плечи так неосмотрительно рано. А теперь он пришёл к тому, что не может выбросить из головы малолетку, фактически, годящегося ему в сыновья. Неплохой выбор, очень в его стиле. В отель Тэхён возвращается уже за полночь, уставший и игнорирующий собственного менеджера, который начал искренне волноваться за его сохранность. Он должен улетать уже завтра, но почему-то просит Нэяна купить ему билет на парочку дней попозже, решив остаться в стране восходящего солнца подольше и просто отдохнуть от всего, раз представилась такая возможность. Тем более что ему и правда есть над чем поразмыслить.

***

Последние пару дней Чонгук чувствовал себя… странно. У него как будто крылья за спиной выросли, и любое дело теперь казалось таким привлекательно-интересным, и даже домашнее заключение не было больше столь обременяющим — парень пытался и из этого извлечь плюсы, с чистой совестью посвятив себя компьютерным играм и улучшению собственной физической формы. Он нравится Тэхёну. Ахуеть не встать. У Чонгука правда не укладывается в голове эта фраза, и он по несколько раз в день вертит тот самый листок с рисунком на скорую руку, перечитывая слова всё снова и снова, смакуя на вкус. Уши краснеют предательски, и Чонгук с головой зарывается в одеяло, желая распасться на атомы и впитаться в постельное бельё мокрой лужей. На подкорке сознания сидит тревожная злюка-мысль, периодически вламывающаяся в наглухо закрытые двери с огромным транспарантом «не верь этому непостоянному мужику», но парень её быстренько от себя отгоняет, витая в сказочных грёзах. Писать он ничего пока не решается, тем более что Тэхён уехал куда-то по делам, а значит, доставать его расспросами не стоит. Подкараулив Чехён у туалета прямо в понедельник, Чонгук и Чимин вываливают на подругу всё, что смогли узнать о её парне, оказавшимся на деле тем ещё мудаком, но девушка, выслушав заявление, только вертит пальцем у виска и удаляется с гордым видом, оставляя двух парней смотреть ей вслед с очевидным недоумением на лицах. Они ей, вообще-то, помочь пытаются, а она дальше своего носа не видит. С Хосоком полученной информацией они тоже радушно делятся, и тот на услышанное реагирует куда адекватнее — хмурится и обещает, в случае чего, начистить этому Юнги его ебало, каким бы востребованным в индустрии моды оно ни было. А Хоби и правда может. Три года занятий тхэквондо, которые впоследствии плавно перетекли в интерес к современным танцам, занимавшим в последнее время все мысли и свободное время парня, — неплохое подспорье для того, чтобы накостылять хлипкому на вид Мину. Хосок, нужно сказать, в их скромном элитном коллективе был тем самым хулиганом-драчуном, готовым кидаться с кулаками на любого, кто косо посмотрит в их сторону или вякнет что-то лишнее. В последнее время, правда, он стал следить за собой и просил его одёргивать, если ему вдруг снова захочется показать себя во всей красе, но раньше его могло сдержать разве что чудо. Врождённая жизнерадостность очень тесно переплеталась в нём с плохо контролируемой агрессией, особенно в более ранние годы, поэтому в средней школе его мать частенько оббивала порог кабинета директора, лишь бы её сына не исключили за очередную устроенную драку. С возрастом злость поутихла, и Хосок набрался мозгов и сил хоть как-то себя контролировать, хотя в первом классе старшей школы всё ещё нарывался на немилость отца Чонгука, заработав тем самым среди других учеников репутацию человека, в круг компетенции которого лезть не стоит, если не хочешь потом пару недель ходить с разноцветно разукрашенным хлебалом. Так они вчетвером и завоевали себе место под солнцем, имея в комплекте сына директора, светлую голову со склонностью к сплетням, улыбчивого парня с тяжёлыми кулаками и первую красавицу школы с острым языком. Нельзя сказать, чтобы они правили балом, вовсе нет, но их уважали и, что главное, не лезли в их жизни, опасаясь, чтобы им же потом не было плохо за излишнее любопытство. Многие пытались стать их частью, подбить клинья к кому-нибудь, став ближе, но обычно оставались ни с чем, разве что удавалось потусить с Чимином, который ловил кайф от тупого поведения пресмыкающихся перед ним особей, или залезть в койку к Чонгуку, как будто тот был чем-то вроде местного трофея. В остальном жизнь их протекала вполне мирно, но сейчас из-за какого-то тупого парня одна их часть грозилась оторваться, несмотря на долгие годы дружбы. И это не могло не пугать. Армагеддон случается в среду, ударяя сразу с нескольких сторон. — А ведь я говорил, что он мне не нравится! — авторитетно заявляет Хосок, раздувая от злости ноздри и сжимая кулаки, когда Чехён приходит в школу с распухшими от слёз глазами и неутешительной новостью о том, что Юнги её бросил, сказав, что ему с ней стало скучно. Их уверенная в себе Чехён, которая в жизни по парням не убивалась, а тут раскисла хуже квашеной капусты. — Говорить надо было убедительнее, — фыркает девушка слезливо, пряча лицо на груди у Чонгука, пока тот успокаивающе гладит подругу по голове, мысленно этого Юнги расчленяя на мелкие кусочки. Не зря его жопа чуяла лажу. — Ещё бы ты нас слушала, — парирует Хосок, раздражаясь не на шутку, и едва сдерживается, чтобы его встревоженная разрушительная энергия не вылилась не в то русло. — Давай просто вместе признаем, что он мудак, и положим на него огромный хуй, — предлагает Чимин с ободряющей улыбкой и добавляет полушёпотом, обращаясь к Чонгуку: — Можно тебя потом на пару слов? Когда они остаются наедине у пустующего лестничного пролёта, Чимин выглядит встревоженным и нервно кусает небольшие пальцы, маяча из стороны в сторону перед застывшим на одном месте Чонгуком. Тот наблюдает за другом пристально, не понимая, в чём дело. — Что-то случилось? — спрашивает осторожно, касаясь чужого плеча. — Родители приходили в школу вчера, пытались узнать, появляюсь ли я здесь, — Чимин прикусывает пухлую губу, заламывая пальцы. — Мне плевать, я домой возвращаться не собираюсь, но кто знает, что может устроить твой отец. — А что он может? Не вернёт же он тебя силой? — Вот и я не знаю, но меня это беспокоит, — Чимин проводит рукой по оранжевой копне волос, зачёсывая назад чёлку, и одним движением выуживает из кармана школьных брюк свой телефон. Ищет в нём что-то с пару мгновений, после чего протягивает Чонгуку, предлагая посмотреть. — Что это? — перед глазами появляется нечёткое размытое фото с двумя силуэтами, сидящими в машине. Парень силится разглядеть хоть что-нибудь, щурясь до неприятной рези в глазах, но замечает лишь грубые очертания, не напоминающие ничего конкретного. — Помнишь, я говорил о гуляющем слухе про ученика, который встречается с чьим-то отцом? Это было ещё до того, как ты переспал с Тэхёном, поэтому я не придал этому значения, — мало ли кому что в голову взбрело? — но сейчас всплыло фото, где якобы изображены эти двое на свидании. Пришлось повозиться, чтобы выйти на первоисточник, и, знаешь, что самое интересное? В сеть его залила одна наша хорошая знакомая, имя у которой начинается на «сын» и заканчивается на «ёль». У Чонгука в животе боязливо холодеет, ухая куда-то к ногам беспощадной снежной лавиной страха, укутывая в цепкий кокон неверия, напрочь отрезающий от былого воодушевления. Неужели эта сука Сынёль… В голове стремительной кометой пролетает воспоминание о разговоре, про который он благополучно забыл, и парень рыбкой беззвучно разевает рот, пытаясь вывалить хоть одну связную мысль. У него внутри всё путается, и он чувствует себя таким беспомощным ребёнком сейчас, у которого только что отобрали чупа-чупс, и он ещё не успел осознать масштаб трагедии, готовясь разразиться мощным плачем. Только мама не прибежит его пожалеть, потому что о случившемся даже не подозревает, и Чонгук остался наедине с собой и своим внезапным недоразумением. Главное — дышать. Вдох-выдох, Чонгуки уже большой мальчик и со всем справится, важно только удержать себя от поспешных решений — и без того наворотил немало. — Она решила мне отомстить, — не предполагает — констатирует Чонгук мрачно, хрустя пальцами рук и сверля взглядом точку на белой стене. — Кстати, на прошлой неделе я случайно подслушал её разговор с парнем, которого она просила поговорить с кем-то и соблазнить. Тот, по всей видимости, делать этого не хотел, но она настаивала, чтобы он бросил свою девушку и что-нибудь сделал. Не знаю, связано всё происходящее как-то или нет, но то, что она конченая сука — факт. Разрывающий перепонки звук школьного звонка останавливает их от дальнейших размышлений, но Чимин обещает подумать во время урока, прикинув что к чему, пока они неторопливо идут до класса. Усевшись за свою парту, Чонгук быстро набирает сообщение одному адресату, которого видеть противно, но необходимо, и даже не сомневается в том, что она явится. На большой перемене вместо столовой парень отправляется в излюбленное местечко на крыше, усаживаясь на родной парапет и поглядывая на время. Сынёль не заставляет себя долго ждать, вплывая на террасу с сучьей грацией и напыщенным видом уязвлённой гордости. — Что тебе нужно? — деланный ледяной тон режет слух, и Чонгук, не тратя попусту время, подходит к девушке ближе, показывая открытое на экране фото. — Ты думаешь, это смешно? — А что такого? — Сынёль манерно пожимает плечами, накручивая на палец тёмный блестящий локон. — Всего лишь размытое фото, где ни тебя, ни отца не видно. У меня и получше есть, но я решила начать с малого, — она хлопает наращёнными ресницами с напускной невинностью. — Ты что, следишь за мной? — Чонгук неосознанно пятится назад, но лицо старается не терять, изо всех сил удерживая скользкую маску на лице. — Сдался ты мне. Скорее, приглядываю за отцом. — И поэтому сливаешь в интернет фото, которые могут ему навредить? — Не твоё дело, что и куда я сливаю, — огрызается девушка, плотоядно сверкая белоснежными зубами. — Тебя это никак не коснулось пока, поэтому можешь расслабиться, оппа. Но имей в виду кое-что: с каждой вашей встречей всё будет становиться только хуже, поэтому, если ты не хочешь, чтобы однажды вся школа во главе с директором Чон лицезрела твоё лицо на одном из таких фото, подумай хорошенько. Если на этом допрос окончен, я пойду, — взмахнув высоким длинным хвостом, Сынёль удаляется победительницей, а Чонгук чувствует себя беспомощной шавкой, которую загнали в угол, чтобы поймать и отправить на убой. Парню ситуация кажется до боли знакомой, только вот в неудачниках оставили его, сыграв с ним злую шутку. Снова эта крыша, снова неприятный разговор, остающийся противной горечью на языке, только теперь он сидит на скамейке позорно проигравших, и совершенно не знает, что делать. Разумнее всего отпустить ситуацию, но ему ведь только дали шанс… Телефон вибрирует задорно, огорошивая внезапным «может, встретимся» от Тэхёна, и вот Чонгуку правда впору только разрыдаться. И почему, когда впервые в жизни он правда по-настоящему, кажется… блять влюбился! Нонсенс! Происходит такая ебучая лажа?! И без того поникшего парня рыжеволосая сплетница решает добить внезапным озарением, пригвождая своими аккуратными ручками к стене. — Возможно, я спятил, но мне кажется, что тем, с кем говорила Сынёль, может оказаться Юнги. — Ты спятил, — соглашается Чонгук устало, кропотливо раздумывая над ответом предмету своего воздыхания, написавшему так не вовремя. — Допустим, но если вот на самую малость предположить, что соблазнить он должен Тэхёна, и ради этого Юнги бросил Чехён, то всё складывается на удивление логично, — Чимин смотрит с ожиданием во взгляде, а Чонгук нервозно обкусывает губы. — Мы не можем знать наверняка, но если это так… — То мне в любом случае пизда, потому что Сынёль открыла на нас с Тэхёном слежку, и грозилась выложить фотку с чёткими лицами, если я от него не отвалю. Хотя мы даже не встречаемся! — практически стонет парень, беспомощно всплёскивая руками. Если честно, он даже не предполагал, что попадёт в такую дурацкую ситуацию. Люди никогда не думают, что их могут коснуться те или иные вещи, полагая, что носят на плечах внимательных ангелов-хранителей, неустанно следящих за тем, чтобы их хозяева не ударили лицом в грязь, но в суровой жизни получается всё совсем иначе. Проблема обрушивается внезапно и оттуда, откуда её совсем не ожидаешь, а потом приходится напрягать булки и работать до седьмого пота, чтобы выпутаться из оков обстоятельств и случайно не наступить на мину, подорвавшись на ней к чертям. Чонгук в целом и бед не знал — в его жизни всегда всё шло гладко, как по маслу, разве что прятаться приходилось, подстраиваться под людей и ситуации, скрывая своё непреодолимое одиночество и полчище страхов глубоко внутри, постоянно играя какую-то выбранную роль. Теперь же, кажется, будто против него обернулся весь мир, и он оказался на жизненном перепутье, совершенно растерявшись и не понимая, какую дорогу выбрать. Трудности всегда пугают. Пугают обязательства, которые никогда не умел на себя брать, неизвестность, что удавкой висит на шее, норовя задушить, пугает то странное, что забилось глубоко внутри и отзывается неожиданным теплом всё ярче, красочнее, чему всё сложнее противиться, потому что оно выше и гораздо сильнее. Чонгук устал быть таким. Устал закрывать на прорехи в своей жизни глаза, устал думать, что всё в порядке, устал от вереницы незнакомцев в его жизни, каждый из которых забирает маленький кусочек его сердца с собой навсегда, даже если они просто переспали однажды. Он устал от того образа жизни, в который сам себя вогнал, устал быть слабым, прикрываясь равнодушием родителей, которые не оставляют попыток стать лучше, хотя и делают это по-своему. Чонгук их не понимает и понимать не хочет, но чувствует, что они пытаются исправиться, правда, схватились за голову слишком поздно. И он бы не думал сейчас об этом всём, вновь пытаясь утолить скуку алкоголем и сексом, если бы в один момент его не занесло туда, где он оказался сейчас. Если бы не связался с Сынёль и не переспал после с её отцом по чистой случайности, наверное, глаза бы у него так и не открылись. Зато теперь прямо прозрение свершилось, только от этого совсем не легче. — Ты говорил с ней? — Чимин выглядит настороженно, хмуря аккуратные брови. — Так давай её прижмём, я достану на неё компромат и… — Не нужно, Чимини, — выдавливает Чонгук сквозь силу, сжав крепче зубы. Конечно, они могли бы её приструнить, вылить на неё кучу дерьма, но в чём смысл? Зачем портить ей жизнь, уподобляясь тем мерзким методам, что она использует, ведь тогда они будут ничем не лучше. Да и Чонгук, на самом деле, не без греха: возможно, неосторожная шутка и правда вышла за рамки, задев самолюбие Сынёль сильнее, чем предполагалось. Парень всё ещё не считает себя виноватым, но он конкретно проебался — и это неоспоримый факт. А если вспомнить всех тех, кого он безапелляционно отшивал, не давая и шанса, так он вообще чёртова эгоистичность во плоти. Понимание внезапно ввинчивается болезненным болтом встрепенувшейся совести. Он старался не думать о том, скольким людям причинил боль, отгонял от себя подобные мысли, как взбесившуюся свору собак, а теперь они разом накинулись на него, вгрызаясь острыми зубами в беззащитную плоть. — Просто нужно приглядывать за ней и быть осторожнее, — натянутая улыбка разрезает губы. — Ты серьёзно? — друг недоумённо смотрит из-под рыжей чёлки, наблюдая за тем, как парень разворачивается, чтобы уйти прочь с совершенно отсутствующим лицом. — Вот так просто пустишь всё на самотёк? Что с тобой не так? — Всё, — просто бросает Чонгук, удаляясь и даже не реагируя на прилетающие вслед оклики. С последних двух уроков он уходит, забрав с собой рюкзак и наплевав на установленный режим с самой высоченной колокольни. Сквозит соблазнительная мысль о том, чтобы вовсе не появляться дома, но идти ему некуда, поэтому придётся заявиться ближе к ночи, нарвавшись на гнев со стороны отца. Но это ничего, не в первый раз — переживёт как-нибудь. Сейчас ему не хочется абсолютно ничего — только побыть в тоскливом одиночестве, повариться в соку собственных проблем и что-то наконец для себя решить, хотя, кажется, выхода нет совсем. Стоя на автобусной остановке среди толпящихся на небольшом пяточке пространства людей, Чонгук вдруг вспоминает про предложение встретиться, и открывает нужный диалог, поняв, что так ничего и не ответил. Пальцы тянутся к клавиатуре сами собой, давая на выходе: «почему бы и нет, куда мне приехать?». Ждать долго не приходится, и ответ приходит через пару минут с подкатившим к остановке бело-синим автобусом, в который заждавшаяся толпа пытается впихнуться, освобождая тесное пространство вокруг парня в школьной форме. «Приезжай ко мне в студию», — читает Чонгук вскользь, а следом прилетает геопозиция, открыто приглашая к действию. Чонгук и не сопротивляется. Не хочет.

***

Студия именитого дизайнера находится, вопреки ожиданиям, далеко не в центре города, но в одном из престижных его районов, расположившись в относительно невысоком офисном здании на последнем этаже. На пункте охраны Чонгука пропускают без лишних вопросов, выписывая временный пропуск посетителя, и даже приставляют к нему милую девушку-секретаря, чтобы та проводила до нужного места. Скоростной лифт едет будто бы неспешно, но у парня с непривычки всё равно закладывает уши. Дизайнерская обитель открывается большим светлым помещением, утыканным множеством ламп и переносных светильников со студийным светом; часть комнаты отведена под мастерскую, где занятыми пчёлами маячат люди с кусками ткани, ворохом бумажек, зажатыми в зубах булавками и карандашами, и переговариваются негромко, усиливая впечатление гудящего за работой улья. В другой части обнаруживается специально отведённое для съёмок место, сейчас пустующее, несколько манекенов, увешанных необработанными кусками ткани, только готовящимися стать полноценными нарядами. Чонгук посреди этого творческого хаоса застывает в нерешительности и отмирает, только когда к нему подлетает девушка с тяжёлыми очками на крупном носу, встрёпанными тёмными волосами и доброжелательной улыбкой, открывающей вид на разноцветные брекеты. — Ты Чон Чонгук? — парень кивает, удивлённый такой осведомлённостью, и девушка счастливо хлопает в ладоши. — Я Чхве Джису, господин Ким предупредил, что ты приедешь, пойдём, провожу тебя. Джису стремительно разворачивается и, ступая летящей походкой, идёт вглубь помещения к приметной тёмной двери, так что парень едва за ней поспевает, чуть не наталкиваясь на кого-то из персонала. У входа на мгновение застывает, переводя дух, и ныряет в комнату под приглашающий жест девушки. Внутри ещё светлее — две стены из четырёх занимают окна в пол, и Чонгук сперва жмурится, ослеплённый ярким светом. Здесь тихо и даже как-то уютно, и небольшой беспорядок в виде валяющихся бумажек никак не мешает. Стена справа буквально усыпана любовно вывешенными грамотами и памятными фотографиями, на рабочем столе творится какая-то вакханалия из различных полезных вещей, вроде ножниц, ниток и карандашей, оставляя лишь небольшой участок пустым. Чуть дальше величественно стоит на вид старая машинка с ножным механизмом, приводящим иглу в движение, а на небольшом подиуме красуется манекен, утыканный в некоторых местах булавками. А в глубине комнаты на изумрудно-зелёном бархатном диване восседает владелец студии с грациозным бокалом вина в элегантной руке, расслабленно расставив в стороны ноги, облачённые в местами потёртые голубые джинсы с вылезшими ниточками внизу штанин. Сверху неизменная рубашка с коротким рукавом, усыпанная пурпурными мелкими цветами на белом фоне, расстёгнутая на пару верхних пуговиц. Губы красивой формы трогает приветливая сдержанная улыбка, и Тэхён, преисполненный природной грации, поднимается с места, медленно подходя ближе, будто опасаясь спугнуть боязливого зверька, притаившегося в кустах. — Привет, — говорит негромко, сверкая красиво подкрашенными глазами, и у Чонгука чересчур резко пересыхает во рту, а дышать становится совершенно нечем, когда сердце с чрезмерным усердием принимается биться о рёбра в лихорадочном припадке. Когда-нибудь он точно научится реагировать на этого мужчину нормально, но пока что это физически невозможно. Просто потому что этот взгляд прошивает насквозь, путая все мысли разом, а непосредственная близость тела, до которого только руку протяни — сможешь коснуться, нервирует до чёртиков. — Привет, — говорит как можно увереннее, преодолевая захватившее в плен смущение и ощущая небывалую лёгкость, особенно странную после насилующих мозг тревожных мыслей. — Тут мило, — он неопределённо ведёт рукой, второй стискивая лямку рюкзака, что висит на плече, сминая ткань белоснежного поло с эмблемой школы — начало июня ознаменовалось переходом на летнюю форму. — Моё скромное пристанище, — Тэхён разводит руками и замолкает, пропуская вперёд становящуюся между ними неловкость. — Ты рано, уроки уже закончились? — мужчина глядит заботливым папочкой, а Чонгуку самое время начинать себя чувствовать ребёнком рядом с ним. Ну нет, только не снова. — Ушёл с двух последних. — А ты тот ещё бунтовщик я смотрю, — Тэхён хитро щурится и пальцем манит за собой, возвращаясь к явно дорогому дивану. Стиснув ни в чём не повинный рюкзак крепче, парень идёт следом, усаживаясь на мягкую обивку вслед за пригласительным жестом. — Ты тоже, — бросает Чон, кивая на бокал с алкоголем. — Пьёшь на работе посреди недели. — Я почти не пил, и мне просто стало грустно, — дуется дизайнер наигранно, и парню отчего-то это кажется милым. Взрослый мужик, а ему глазки строит, выпячивая подкрашенные блеском губы. — Я, кстати, не просто так тебя позвал, — Тэхён отходит к заваленному столу, ставя бокал на пустующий край, и, покопавшись немного, достаёт пару карандашей, ластик и уже знакомый альбом, подтаскивает ближе стул, обитый той же тканью, что и диван. — Попозируешь мне? — их взгляды пересекаются, но Чонгук усилием воли заставляет себя не отвести глаза. — Без верха. На пару мгновений Чонгук забывает, как говорить. Чего? — А то, что я несовершеннолетний и всё остальное тебя не смущает? — спрашивает с толикой возмущения в голосе. — Я же не прошу тебя раздеться полностью — всё в рамках приличий, — выворачивается модельер, хвастаясь стоической невозмутимостью на ухоженном лице. — Если не хочешь… — Хочу, — обрывает парень и стягивает с себя поло, даже не дав себе подумать, потому что, кажется, его затуманенный мозг и вовсе забыл, как это делать, повинуясь воле встрепенувшегося азарта. Прохлада касается обнажённой кожи подтянутой груди и живота, легко щекоча воздушными пальцами, и Чонгук мелко вздрагивает, откладывая верх на рюкзак. По виду Тэхёна невозможно понять ничего — он только облизывает губы кончиком языка, и смотрит с привычной внимательностью во взгляде, сосредоточенно оглядывая юное тело. Чонгук чувствует себя странно. Вроде бы нет ничего в том, чтобы сидеть с голым торсом перед другим мужчиной — он ходит так по пляжу и в бассейне, совершенно не стесняясь своего, очевидно, привлекательного внешнего вида, но сейчас, когда сосредоточенный взгляд скользит по гладкой коже, ему неожиданно хочется скрыться за спасительной одеждой. Он не ощущает неловкости, но и спокойным его состояние не назовёшь. В памяти всплывает «Титаник», над которым он плачет до сих пор, когда пересматривает зимними вечерами, укутавшись в плед, в частности, та самая сцена, в которой обнажённая Роза лежит перед Джеком, и параллель невольно проводится сама, накладывая на происходящее свой особый отпечаток лёгкой романтики с привкусом сладкого томления. Тэхён, будто прочитав его мысли, говорит негромко, чаруя своим мужественно-глубоким голосом: — Можешь прилечь? И парень повинуется, укладываясь затылком на массивный подлокотник и поворачивая лицо к мужчине, чуть задрав подбородок. Взгляды вновь сплетаются в странном влечении, и Чонгук практически вылетает из этой Вселенной, погружаясь совсем в иную, неизведанную и пока что ему недоступную, лишь приоткрывшую дверь в свой удивительный мир. Это похоже на сон. Откуда-то взявшийся неторопливый джаз, постепенно исчезнувший за плотными автоматическими шторами слепящий солнечный свет, сменившийся на приятный искусственный, тихая мелодия двух дыханий и завораживающий вид занятого работой человека, что поглядывает время от времени из-под ресниц вроде бы ненавязчиво, но вызывая в груди самую настоящую панику, соседствующую с откровенным наслаждением ситуацией. Кажется, Чонгук забывает обо всём на свете: что ушёл с уроков, что нарушил домашний арест, что Юнги бросил Чехён, а Сынёль больше не кажется угрозой. Забывает и о том, что страшно запутался в себе, и только сидящий перед ним мужчина имеет смысл. Его аккуратные мужественные руки с особой утончённостью, зачёсанные назад длинные волосы, так подходящие его образу, ненавязчивый макияж, лишь подчёркивающий природную красоту и придающий лицу свежесть, его сосредоточенно сдвинутые брови с морщиной-складкой меж них, темнеющее пятнышко родинки на носу и чёткий абрис приоткрытых губ. И, хотя они не говорят о маленьком послании, оставленном во время прошлой встречи, парень чувствует, что в отношении к нему что-то изменилось, словно Тэхён перешагнул какой-то барьер своей правильности, позволив себе немного раскрепоститься. Не до той степени, что пронизывала собой их очень продуктивное знакомство, но он, по крайней мере, не заводил шарманку про неправильность происходящего, позволяя Чонгуку подобраться чуточку ближе. А ему так хочется. Проходит довольно много времени, не нарушаемого разговорами, прежде чем Тэхён закрывает альбом и говорит, что на сегодня стоит закончить. У Чонгука болит шея и спина затекла от не самой удобной позы, но он не жалуется, натягивая поло с некоторым нежеланием. — Не покажешь? — интересуется у мужчины, хоронящего альбом в настольной свалке, на что тот качает головой. — Когда закончу — посмотришь. Ах, как же здорово снова рисовать, — вздыхает довольно, оттаскивая стул на своё законное место. — А ты разве не рисуешь? — озадаченно спрашивает Чонгук, косясь на ворох помятых бумажек с эскизами. — Это для работы, — Тэхён отмахивается, собирая раскиданные по полу вещи, чтобы привести помещение в относительный порядок, — а так, чтобы для души — сейчас очень редко. Уф, там уже семь. Уже семь вечера. Там наверняка мать вернулась, не застав его дома, а домработница прозвонила отцу ещё раньше, не обнаружив парня на месте в назначенное время. Возможно, сейчас кто-то из них безуспешно пытается до него дозвониться, терзая телефон, который «выключен или находится вне зоны действия сети», и Чонгуку совершенно, абсолютно на это плевать. Он больше не хочет подчиняться тупым запретам родителей, которые ни черта его воспитанием не занимались все эти годы, а теперь вдруг возомнили себя обязанными взяться за него как следует. И пусть что хотят делают, но дома взаперти он сидеть не будет. Ни за что. — Подбросить тебя до дома? — буднично спрашивает мужчина, как будто это стало уже некой традицией, и Чонгук кивает, помедлив. Домой ему не хочется совершенно, но отказаться он попросту не может. Даже аргумент, что Тэхён пьян — не прокатывает, чтобы отсрочить поездку, потому что от него совсем не пахнет хмельным, а взгляд слишком трезв, чтобы можно было наехать. Спустя минут пятнадцать они уже сидят в машине, что практически парит над дорогами Сеула, точно Летучий голландец на суше среди городского пейзажа. У Чонгука под сердцем всё ещё сидит гадкое чувство собственной ущербности вкупе с задравшей неопределённостью, но оно заметно притупилось, потеснённое кое-чем более властным. Парень косится в сторону расслабленного Тэхёна, что, будто капитан корабля, уверенно держит штурвал. — С чего такие перемены? — Какие? — Тэхён искусно делает вид, что не понимает сути вопроса. — Я ведь ребёнок, — Чонгук делает акцент на последнем слове. — Ребёнок, — соглашается мужчина, не отводя взгляда от дороги. — Но все дети взрослеют по-разному. Кто-то начинает соображать в пятнадцать, а кто-то так и не может вырасти к сорока годам. — На себя намекаешь? — усмехается парень, зарабатывая весёлый прищур в свою сторону. — Скорее, я хочу сказать о том, что людям свойственно совершать не самые рациональные поступки, невзирая на последствия, в любом возрасте, и порой это не получается контролировать. Возможно, я тогда погорячился, назвав тебя ребёнком в том смысле, что ты ещё маленький для всякого… разного, ведь это весьма относительно и индивидуально — я далеко не ханжа. Просто, знаешь… чёрт, это прозвучит слишком тупо, если я скажу, что в моём возрасте любые непредвиденные ситуации воспринимаются чересчур остро? — Ты как будто мой отец и читаешь мне лекцию про то, как сложно жить на этом свете, — беззлобно хмыкает Чонгук, замечая, что ему в кайф подтрунивать над этой чудовищной разницей, которая таковой совсем не кажется. Вообще ему с Тэхёном рядом как-то удивительно приятно, и даже вот такие заумные речи кажутся интересными. И сейчас он, конечно, привирает немного, потому что Чонгук его совершенно так не воспринимает. Да, мужчина сильно старше, но это благородство прожитых лет только добавляет ему какого-то особого шарма и ореола опытности, которой парню не то чтобы не хватает, просто она его манит к себе, как и сам Тэхён, притягивает его, точно магнитом. — В любом случае, надеюсь, ты понял смысл, — вздыхает модельер, заворачивая в знакомый частный сектор. — Просто дай мне немного времени разобраться в себе, ладно? Я чувствую ответственность за тебя, и мне непросто осознать некоторые вещи в силу… определённой закостенелости ума, и… — Останови здесь, — перебивает Чонгук внезапно, и Тэхён тормозит у одного из домов в тени красиво остриженной шапки клёна. Выдыхает прерывисто, игнорируя чужой вопросительный взгляд, и делает то, чего хотел уже очень давно. Отстегнув ремень безопасности и отправив его восвояси, парень подаётся вперёд с переполняющей грудь решимостью и кончиками ушей алого оттенка, впечатываясь губами в чужие, пленительно мягкие и до безумия чувственные. Сперва Чонгуку кажется, что его сейчас обязательно оттолкнут, скажут в ответ что-нибудь нравоучительное, но на затылок неожиданно ложится осторожная рука, и Тэхён отвечает на поцелуй, слишком стремительно вылетающий из категории невинного. Чонгуку жарко. У него горят щёки и уши, а ещё он порывисто прикусывает мужчине нижнюю губу, когда оба целуются так, точно изголодавшиеся волки наконец добрались до желанной добычи. Отстранившись, оба тяжело дышат, глядя друг на друга, как будто увидели в первый раз. — Мне домой пора, — говорит Чонгук отчего-то шёпотом, хотя никуда ему не пора, и вообще дома бы своего он не видел и с удовольствием остался в этой замечательной машине. Губы горят то ли от самого факта поцелуя, то ли от осознания, с кем он тут целовался, и от всего происходящего голова кругом. — Иди, — Тэхён облизывает свои чёртовы губы, на которых перманентно закрепляется взгляд парня, и, наверное, впервые теряет свою превосходно выработанную невозмутимость, выглядя совершенно обескураженно. Дома неожиданно тихо. Чонгук походил кругами вокруг в попытке успокоиться и унять вырывающееся из груди сердце, привёл себя в порядок, и пошёл домой с деланно равнодушным лицом. Внутри никто не набросился с криками, не остановил у порога, пригвоздив к стене тяжёлым взглядом — только звенящая тишина, напрягающая даже сильнее. Тихими шагами на кухню — никого. В просторной гостиной — тоже. По узкой лестнице наверх и в комнату, чтобы застыть на пороге при виде родителей с едва ли не траурными лицами. — Где ты был? — вкрадчивый голос отца бьёт хлёсткой пощёчиной, заставляя поморщиться. Лучше бы орал. — А какая разница? — знает, что лезет на рожон, но иначе не может. — Самовольно ушёл из школы, не вернулся домой к назначенному времени и выключил телефон, заставляя нас волноваться и предполагать все самые ужасные исходы, а теперь имеешь наглость спрашивать такое? — слова режут хлеще стального клинка, и Чонгук бросает взгляд на заплаканное лицо матери. — Это переходит все границы. — Ну, и что ты сделаешь? — парень сбрасывает рюкзак на пол, разводя руки в стороны. — В комнате запрёшь? На цепь посадишь? Меня заебала ваша мнимая забота. Всё, что я слышу — это сплошные упрёки и нравоучения, а вы хоть раз интересовались, что мне нравится? Чем я живу и чего хочу? Вам похуй. На меня и на то, что я чувствую. У отца вытягивается лицо от негодования и возмущения, а мать смотрит стеклянным взглядом куда-то сквозь сына, неестественно выпрямив спину и заломив брови. — Да мы для тебя всё… — мужчина задыхается от охватывающего гнева, медленно поднимаясь с места и безуспешно пытаясь успокоиться. — Неблагодарный щенок! — Чонсу, не надо, — женщина умоляюще вцепляется в руку, но её безапелляционно отталкивают назад. — Чонгуки, милый, мы не… — Молчать! — практически взвизгивает отец, суровой глыбой наступая на сына и тыча в него указательным пальцем. — Я долго терпел твои выходки, шёл у тебя на поводу, всё ждал, когда ты образумишься и повзрослеешь наконец, но то, что произошло сегодня, — последняя капля, Чонгук. Ты исчерпал моё доверие и право свободно распоряжаться своей жизнью. Раз ты не можешь сам со всем управиться — будешь жить по строгим правилам и следовать составленному расписанию. Только уже не здесь, а у бабушки с дедушкой в Пусане. Там тебя точно дисциплине научат как следует. Чонгук не может поверить в услышанное. Его что, собираются как какую-то безвольную куклу отправить туда, куда захочется владельцам, заставив жить по каким-то дурацким правилам, лишив свободы? Собственный отец? О, нет, перед его глазами не отец уж точно, а поработившая его личина директора, начисто лишённая человеческих чувств, жестокая и беспощадная, знающая лишь один метод воспитания, заключающийся в наказании, и заточенная под жёсткое управление. А ведь он как никто другой должен уметь ладить с детьми, уметь разрешать сложные ситуации, но на собственном ребёнке это, видимо, совсем не работает. Вместо того, чтобы выяснить причины тех самых «выходок», поинтересоваться хоть немного Чонгуком как личностью, всё в итоге упирается в банальное наказание, и чем оно гаже, тем лучше. При этом напрочь отсутствует понимание того, что сын давно лёг вдоль лавки, и пытаться лепить из него что-то — всё равно что переливать из пустого в порожнее. Вообще-то это больно. До обидных детских слёз, еле сдерживаемых под грузом эмоций, когда тебя мешают с грязью и морально уничтожают, пытаясь задавить собственным авторитетом и властью. Когда на тебя сначала кладут болт, гонясь за статусом и деньгами, мол, это всё для сынули, а потом, получив на выходе совсем не то, что ожидалось, пытаются подстроить под себя, потому что так удобно, потому что хочется иметь грёбаный идеал под боком, в то время как реальный субъект ему не то что не соответствует, а диаметрально противоположен. Понимать после такого Чонгук отказывается, потому что никакой заботы в подобном поведении, никакой любви не видит. И сидящая втихомолку мать совсем не лучше — могла бы пожалеть или поддержать, но она лишь остаётся в стороне, жалко глотая слёзы, будто она тут жертва, а не её родной сын. До боли закусив губу, Чонгук подхватывает с пола рюкзак, вытряхивая из него немногочисленные тетради и учебники, берёт пару самых необходимых вещей, что ещё не лежат внутри, вроде зарядки от телефона, чего-то из одежды, попавшейся под руку на полке, собранной заначки в одном из ящиков в столе. Все молчаливые действия сопровождаются суровым взглядом, грозящимся проделать в парне дыру. — Куда собрался? — Подальше отсюда, — выплёвывает Чонгук на ходу и, пока никто не успел опомниться, несётся вниз, впрыгивая в уже зашнурованные кеды и выскакивая за дверь. — Стой! — доносится гневное сзади, но Чонгук делает вид, что не слышит, едва не выламывая калитку своим напором и несясь, что есть мочи, прочь из дома. Куда угодно, лишь бы не оставаться там. Ему всё мерещатся крики, прилетающие вслед, даже когда он уже совсем далеко и в боку так неприятно колет, что нет сил больше нестись стремглав, не разбирая дороги. Он останавливается посреди пустого тротуара, пытаясь отдышаться, и достаёт из рюкзака телефон, включая его. На заблокированном экране высвечивается целая куча пропущенных, которые Чонгук упрямо игнорирует, звоня по одному единственному нужному номеру. Гудки бьют в голову, буквально причиняя боль, и голос на том конце кажется спасением. — Чимини, мне срочно нужно напиться.