Your daddy was better

Thomas Mraz — Chavron Ocean

Идеальное утро. Каким оно должно быть? И существует ли вообще? Для кого-то идеальное утро — встать ближе к обеду с осознанием, что никуда не нужно идти, для другого — проснуться без трудностей до будильника, для третьего — позавтракать в постели, а кто-то ненасытен до секса и жаждет получить порцию удовольствия сразу после пробуждения. Для Тэхёна идеальное утро начинается с щекотных прикосновений к лицу, которые он стоически терпит, не выдавая своего пробуждения, за что будто бы в награду получает невесомый чмок в голое плечо, не прикрытое шёлковой простынёй. Сбоку слышатся шорохи, — кажется, кто-то планирует встать с кровати — и мужчина не придумывает ничего лучше, чем наощупь нашарить чужую руку и потянуть на себя, мешая уйти и тут же выпуская конечность из своего плена. Разлеплять глаза не хочется совершенно, но надо, чтобы первым после сна перед глазами предстало слегка заспанное лицо со всклоченными волосами, высохшими как попало. — Доброе утро, — выдаёт Чонгук с глуповатой улыбкой на лице, и, кажется, от этой картины у кое-кого учащается сердцебиение. Или это глюки спросонья? — Доброе, — вторит хриплым эхом, смаргивая с глаз остатки сонной пелены. Чонгук голый. Типа, совсем. И его это, кажется, ни капельки не смущает. Он преспокойно усаживается обратно на кровать, даже не пытаясь прикрыться, мол, смотри, ничего не скрываю, всё, как есть. Тэхёну впору сказать это пресловутое «чего я там не видел», но он вместо этого беззастенчиво скользит взглядом по обнажённому телу, которое уже имел удовольствие разглядеть во всех подробностях, но это совершенно не мешает сделать это ещё раз. И ещё… ещё… Это… так неожиданно ново. Смотреть на кого-то с осознанием, что этот человек может быть рядом дольше, чем на одну ночь — это чувство, похороненное под завалом тяжёлых мыслей, неожиданно вновь возродилось, буквально восстав фениксом из пепла. А стоило всего-то раз закрыть глаза и шагнуть вперёд в неизвестность, отбросив страхи. Чтобы получить что-то, в чём давно нуждался, но боялся посмотреть правде в глаза. Она ведь глаза режет — а боли боишься на автомате, избегаешь вместо того, чтобы принять её и обрести новый ясный взгляд. Мужчина протягивает руку молча, и парень хватается за неё без задней мысли, чтобы в следующее мгновение оказаться лежащим на Тэхёне с единственным незначительным препятствием в виде чёрной шёлковой простыни, что приятно холодит кожу. И всё кажется правильным, таким, каким и должно быть. Кто так сказал? Тэхён так сказал. — Что будешь на завтрак? — Вау, а я ожидал что-то в духе: «что я наделал, это же неправильно, как я мог снова трахнуть малолетку», — кривляется Чонгук, делая голос на пару тонов пониже, на что мужчина лишь закатывает глаза. Наезд резонный и небезосновательный, так что препираться смысла нет. — А чем завтракать мне всё равно, — добавляет уже нормально, устраиваясь поудобнее и подкладывая руки под подбородок. — Ты что, злишься на меня? — Тэхён вздёргивает брови, заглядывая в выразительные глаза, что открыто смотрят прямо в его. Контакт установлен, ждите обратной связи. — Частично, — соглашается, даже не думая увиливать. — Или думаешь, что можешь вот так просто меня динамить, а потом разом исправиться? Не, так не пойдёт, — и улыбается так заманчиво, с игривым прищуром и искорками в глазах. — И что ты хочешь? — мужчина с утра пораньше (а время-то действительно раннее — стрелка на часах лишь подходит к восьми) говорит почти одними вопросами, только вот человеком, контролирующим ситуацию, он себя совсем не чувствует. И ощущается это странно. Вместо ответа Чонгук поднимается, отсаживаясь в сторону и, с важным видом смахнув ненужную тряпку с чужого тела, возвращается назад, по-хозяйски усаживаясь на бёдра и упираясь ладонями в идеально гладкую грудь. Тэхён просто наблюдает, хотя и с неким опасением — непонятно, что парень собирается выкинуть. Но попахивает чем-то в духе прошлой ночки. Тем временем парень принимается неторопливо покрывать поцелуями ключицы, плавно переходя на шею, больно прикусывает кожу, совершенно бессовестно ставя засос там, где просто воротником рубашки не скроешь — засранец. Тэхён отрывает от столь занимательного занятия, осторожно беря пальцами за подбородок и приближая к себе, чтобы поцеловать, но парень лишь поспешно чмокает в губы и ускользает, оставляя в лёгком недоумении. Мужчине приходится приподняться на локтях, пристально наблюдая за действиями парня, который сползает ниже, не забыв проехаться твёрдым прессом по привставшему от недвусмысленных махинаций члену. Чонгук берёт его в руку уверенно, незатейливыми движениями доводя до полноценного возбуждения, а потом просто берёт… берёт. В рот. Тэхён даже не успевает нормально, по-человечески охуеть с происходящего, хватаясь за простыни и громко втягивая носом воздух. Это даже ещё не отсос, а ему уже не хватает воздуха. Личный инфаркт заказывали? Так вон он… ещё и улыбается с членом во рту, отвлекаясь и вбирая глубже. Не слишком профессионально, вернее, совсем не, но зато с какой отдачей! Кто угодно обзавидуется. Тэхён бы прикрыл глаза, отдаваясь во власть наслаждения, но он не может даже моргнуть нормально, чтобы не разорвать такой хрупкий зрительный контакт между ними, спутывающий воедино. Он впервые за долгое время совершенно беспомощен, обезоружен и готов пасть к ногам победителя, выставить белый флаг, яростно размахивая им во все стороны. Это безоговорочная и полная капитуляция. И не только перед парнем, но и перед самим собой. И тут всё резко прекращается. Чонгук просто встаёт, как ни в чём ни бывало, поднимается с кровати и просто уходит, виляя напоследок голой задницей, как будто дразня. Вот вам и доброе утро. Развели, как ребёнка, и поминай как звали. Тем не менее, вниз мужчина спускается в приподнятом настроении, посвежевший после душа и накинувший сверху свой любимый халат, чтобы обнаружить на кухне ещё одну провокацию: Чонгук стоит к нему спиной в одной только удлинённой футболке, едва доходящей до середины бедра, и весьма увлечённо пытается открыть новую пачку с хлопьями. Рядом с ним — две глубокие тарелки и бутылка молока. Не особо скрывая своего присутствия, Тэхён проходит в комнату и делает именно то, что очень хочется: подходит вплотную и обнимает за талию, укладывая подбородок на не слишком мягкое плечо, что, впрочем, совершенно не заботит. Парень делает вид, что ничего не замечает и, наконец-то справившись с упаковкой, принимается насыпать хлопья в тарелку. — Серьёзно? Ты первыми насыпаешь хлопья? — искренне удивляется Тэхён, даже отходя в сторону от возмущения. — Конечно. А разве можно иначе? — Чонгук бросает на него полный скептицизма взгляд, наблюдая за тем, как мужчина, потеснив его у тумбы, открывает молоко, чтобы налить в тарелку. — И что это? — В смысле «что»? — передразнивает мужчина, выхватывая пачку с хлопьями из чужих рук и насыпая немного в тарелку к молоку. — Если сначала высыпать хлопья, а потом залить молоком, они разбухают и становятся невкусными, пока ты их ешь. А если насыпать хлопья в молоко постепенно, то всё время будешь есть хрустящие и сладкие. Чему вас вообще в школе учат? — Явно не этому, — парень жмёт плечами, делая по-своему — заливая всё молоком. — Хотя откуда мне знать, я там уже четвёртый день не появляюсь. Тэхён вмиг становится серьёзным — тема обязывает. Берёт свою тарелку, подхватывая заодно и хлопья, и идёт к столу, где предусмотрительно лежат ложки. Чонгук садится на соседний стул, подгибая одну ногу так, что колено невзначай ложится на чужое бедро, а сам утыкается в тарелку. — Я решил, что вернусь домой завтра, — голос спокойный, но мужчина видит, что за деланным равнодушием скрывается целая карусель противоречивых чувств. Проблемы с родителями в таком возрасте — совершенно нормально, только от этого легче они не решаются, увы. — Не хочу больше тебя обременять и… — Тц, — Тэхён вздёргивает палец, прерывая. — Во-первых, оглянись вокруг: ты видишь здесь кого-то ещё? А во-вторых, ты думаешь, мне места мало одному в двухэтажных апартаментах? Поэтому расслабься и забудь вообще это слово. Хорошо? — Чонгук кивает, задерживая на нём долгий задумчивый взгляд, и вновь отвлекается на свой завтрак. Мужчина тоже съедает пару ложек в затянувшуюся паузу. — Ещё я вчера был у господина Кима, он дал мне проект договора на стажировку и попросил попробовать взять подпись у кого-то из родителей. — Логично, что Джини не хочет подставляться, — бормочет себе под нос мужчина, задумавшись, и неосознанно вплетает пальцы в густые волосы парня. Не его длинные патлы, конечно, но зато очень мягкие — он наверняка пользуется какими-нибудь бальзамами. Запоздало заметив, как парень замер от прикосновения, Тэхён спохватывается, намереваясь убрать руку, но Чонгук его тормозит одним коротким «оставь». И Тэхён послушно продолжает мягко массировать кожу головы. Вот так запросто. И что его от этого останавливало? А чёрт его знает. — В этом и состоит сложность? — Да, мне и так придётся несладко, а потом ещё и насчёт подписи спрашивать — сразу посыплются вопросы: что это такое? зачем тебе это надо? и так далее, — парень вздыхает, наклоняя голову чуть вперёд, когда Тэхён перебирается на затылок. — Я сомневаюсь, что они согласятся. Потому что мама в любом случае расскажет обо всём отцу, а он будет против. — Если хочешь, могу тебе помочь. — В смысле? — Чонгук резко поднимает голову, непонимающе глядя на мужчину. — Со мной пойдёшь их уговаривать? Или как ты себе эту помощь представляешь? — Могу, конечно, и с тобой пойти, но есть опасность, что кто-то из них меня узнает. А так, могу позвонить, представиться агентом из компании. Опишу ситуацию, скажу, что нашли в тебе большой потенциал, ждём скорейшего согласия родителей и всё в таком духе. Распишу перспективы, разложу всё по полочкам. Ты только дай мне договор почитать, чтобы я был в курсе всех тонкостей. — И что, всё так просто? Думаешь, это сработает? — Не попробуешь — не узнаешь, — Тэхён пожимает плечами, досыпая себе хлопьев и продолжая есть. — Иногда чем проще задумка, тем успешнее результат. Звон ложек об тарелки, умилительный хруст и звучное чавканье, пока больше не прерываемое разговорами. Чонгуку есть, что обдумать, а у Тэхёна котелок варит безостановочно, особенно активизируясь в моменты, когда остаёшься один на один с собой. Но пока этого не происходит, самое время пользоваться внезапной лёгкостью мимолётных решений. Ведь чем проще задумка, тем успешнее результат, да, Тэхён? Посуда тут же моется, чтобы не отлёживалась в раковине, дожидаясь у моря погоды, — не такая она грязная, да и в чём проблема помыть две тарелки? С задачей мужчина справляется быстро, а вот дальше… Теперь пришло время парню прижиматься со спины — не успевает Тэхён разложить посуду по местам, как чувствует подкравшееся сзади нечто, что обвивает руками, тесно прижимаясь к телу. — Ты меня так задушишь, — произносит тихо, но даже не думает отстраняться, вместо этого накрывая руки на собственном животе своими. Ощущение… странное. Что-то давно забытое, избегаемое годами, такое приятное и светлое, отчего хочется подняться к небу и зависнуть среди прохладной вуали облаков. Отчего хочется закричать так громко или наоборот упрятать в самые закрома, чтобы никто и ни за что не узнал. Мужчина всё же умудряется повернуться лицом к восхищённому взгляду во все глаза, улыбнуться уголками губ и прильнуть ближе, целуя в приоткрытые мальчишеские губы, готовые на всё и даже немножечко больше. Руки парня с талии перетекают мужчине на шею — а ноги, внезапно оторвавшись от пола, ловко обхватывают поясницу, когда задница находит опору в виде столешницы. Тэхён продолжает целовать мучительно сладко, так, как давно хотел с этим невероятно умелым парнем, который в свои годы умеет целоваться так, как многие и в возрасте гораздо старшем только мечтают. Наконец, едва отстранившись, переходит с поцелуями на шею, пока Чонгук что-то творит с его волосами, в целом не критично. От утренней шалости парня (не той, которая ниже) осталось темнеющее пятнышко в самом заметном месте, которое позже придётся замазывать, привлекая все свои художественные навыки. И Тэхён, наверное, окончательно сбрендил, потому что, выбрав похожее место на шее, тоже ставит засос, чего не делал уж очень давно. Безрассудство? Ещё какое. Парень охает и бросает на мужчину осуждающий взгляд, когда тот отстраняется, чтобы полюбоваться своей проявляющейся работой. Холст и художник нашли друг друга. Просьба посторонним не мешать. Идёт процесс создания чего-то большего. Чонгук сам стягивает с себя футболку и отбрасывает в сторону, представая во всей красе. Обнажённый парень на кухонной столешнице с широко разведёнными ногами и изнывающим от возбуждения членом — зрелище поистине захватывающее. А если этот парень — Чон Чонгук, то захватывающим оно становится вдвойне. Некуда бежать, вы окружены. Сложите оружие, сопротивление бесполезно. Тэхён и не хочет сопротивляться. Больше не хочет. Ни за что. Люди привыкли бежать от своих мыслей и желаний, если они для них неудобны или пугают. Изо дня в день бежать прочь, по факту оставаясь на месте и не двигаясь ни на сантиметр. Потому что от себя не убежишь. Если хочешь ты сам, а не кто-то за тебя, любые попытки отгородиться будут попросту тщетны. Либо принять, либо полностью пресечь на корню, убить в зародыше, потому что потом будет поздно. Потом ты либо сдашься на милость себе же, либо будешь разлагаться до тех пор, пока оно не затянется уродливыми шрамами. И что же тогда лучше? На что себя обречь, какому демону отдать душу на растерзание: тому, кто давно точит зуб внутри, или тому, кто смотрит с неприкрытой влюблённостью в глазах? Тэхён отдался второму и пока ни капли не пожалел. Потому что себе иногда тоже нужно давать шанс. Себе и тому, что может родиться между тобой и человеком, чьё присутствие никогда не проходит бесследно. А если что и родится, то будет и за что побороться, не так ли?

***

Чонгук хочет на весь мир орать это заезженное «we are the champions», и ему совершенно плевать, что подумают другие. Пусть что угодно думают. Потому что Чонгук — самый счастливый на свете человек! Правда, счастье его омрачает грядущая встреча с родителями, но это он как-нибудь переживёт. К концу вторника, что начался с его маленькой мести (более чем заслуженной, между прочим!), он успел позабыть обо всём на свете. Правда вечером, когда Чонгук ну очень вольготно разлёгся в кабинете Тэхёна, положив голову мужчине на колени, ему напомнили о злополучном договоре. Ну, что его показать бы надо, если он всё ещё хочет помощи. Тэхён неспешно листает пачку бумажек, нацепив на нос очки (обычно он носит линзы), пока парень бездумно залипает в выбеленный потолок, снова разместив голову на коленях. Странно всё как-то сложилось с их внезапным тесным воссоединением, но Чонгук старается не придавать этому значения. До Тэхёна, наконец, допёрло, что тянуть со своим никому не всравшимся временем больше не стоит, а это главное. Забыли, отпустили. Живём прекрасным настоящим, в котором мужчина легко позволяет себе очередную вольность и принимается поглаживать мочку уха, задевая ногтем серёжку, пока вчитывается в одну из страниц. А Чонгук готов только сильнее подставляться под простую ласку — он никогда не думал, что может быть настолько тактильным, но ему только и хочется, что касаться. Трогать везде, куда руки дотянутся, и это даже немного пугает, но совсем чуть-чуть. Если не заострять на этом внимание, полностью растворяясь в самом действии, то можно и спустить с рук. Единственное, что всё ещё беспокоит: кто они друг другу теперь? Нет, Чонгук, конечно, в прошлом заядлый трахоман (даже звучит страшно), и для него секс на одну ночь — дело не новое, но это не первый секс, во-первых, а во-вторых, у него всё же есть кое-какие виды, пусть глупые, но виды, которые он просто так отпускать не собирается. Чонгуку в кои-то веки нужна определённость. И ему нужен Тэхён, потому что он в нём совсем. Всё. Без вариантов. — Думаю, я смогу убедить твоего отца, — заключает Тэхён с лёгкой улыбкой, откладывая проект документа на столик и отправляя туда же очки в тонкой металлической оправе. — Надеюсь, — вздыхает парень, поднимаясь, садится на диване вполоборота к мужчине, поджимая под себя ноги, и несколько секунд просто смотрит, зависая в пространстве и времени. — Нам нужно ещё кое о чём поговорить. Надеюсь, ты понимаешь, о чём. — Давай… поговорим, — Тэхён опирается локтем о спинку дивана, развернувшись боком, и подпирает голову сжатой в кулак рукой. — Что ты хочешь от меня услышать? — Я хочу ясности, — говорит честно и прямо, потому что только так можно услышать честный и прямой ответ. Ну, может, не совсем прямой — этот любит ходить вокруг да около, но честный — однозначно, — в наших отношениях. — А разве всё не ясно? Куда уж яснее, как по мне. — Да, но я хочу быть уверен, что для тебя это не пустой звук, потому что для меня — нет, — Чонгук серьёзен, как никогда в своей жизни. Он должен сказать всё, что лежит у него на сердце, а потом — будь, что будет. Кто не рискует, тот не пьёт шампанского, да? Вот и проверим заодно, оправдан ли риск. — Я не какой-то пацан с улицы, с которым можно поиграться для собственного удовольствия и вышвырнуть. Я хочу отношений. И мне глубоко насрать, сколько между нами лет и поколений. Если для тебя до сих пор это — единственное препятствие, то знай, что я его таковым не считаю. — Есть много условностей… — Да, но мы можем их преодолеть. Я тебе нравлюсь? — Очень. — Я тебе нравлюсь, ты меня хочешь, я тебя тоже, и я в тебя очень сильно… нравишься тоже, вот. Тебе этого мало? — Мне этого более чем достаточно, но всё гораздо сложнее, чем ты можешь себе представить, — мужчина подсаживается ближе, обнимая руками лицо и снова так по-идиотски целуя в лоб. А у самого на лице столько нежности и искренности, что Чонгук попросту готов развалиться на части. Это запрещённый приём! — Я не могу тебе ничего обещать, пойми. Но ты не пацан с улицы. Если бы от тебя мне нужен был только секс, я бы его давно получил и забыл. Но в том-то и дело, что просто забыть я не могу. У Чонгука спирает дыхание. Нет, серьёзно. Это, конечно, не признание в любви, но он и на такое не особенно рассчитывал, а тут вон оно как. — Просто дай нам время, хорошо? — тем временем продолжает Тэхён, убирая руки и напоследок щёлкая по носу. «Нам» из его уст звучит по-особому значимо. — Да, я снова прошу время, но иногда правда лучше довериться ему и никуда не спешить. Ты согласен со мной? — Чонгук вместо ответа просто кивает, отводя взгляд, на что мужчина разводит руки в приглашающем жесте, говоря негромко: — Иди сюда. И Чонгук идёт. Обнимает крепко, сцепляя руки в замок за спиной и утыкается носом в шею, ощущая ничем не перебиваемый запах тела, который не сравнится ни с одним другим ароматом. Он ни с кем не сравнится. И пусть между ними действительно пропасть, сейчас Чонгук качается в его руках, как в лодке среди спокойных волн, закрывает глаза и всем своим существом чувствует, как бьётся сердце уже далеко не чужое. Но пока ещё не совсем родное. Время, да? Может, в нём и правда есть смысл… …День икс наступает с долгожданной неожиданностью. Когда прекрасно осознаёшь неизбежное, но его приближение всё равно отзывается тревогой во всём теле. Не паниковать. Есть с чего, конечно, что уж греха таить, Чонгук — не самый покладистый сын (распиздяй ещё тот, ага), но теперь ему жизненно необходимо проявить себя с лучшей стороны. Нет, лицемерить и выслуживаться перед отцом он не собирается — скажет всё, как есть, но всё же лучше не нарываться на неприятности. Особенно после почти недельного отсутствия дома. С Тэхёном они уславливаются на том, что когда Чонгук будет готов, то сам ему позвонит, а потом передаст трубку отцу для приватного разговора с глазу на глаз. Хотя вернее было бы сказать с уха на ухо. Есть смысл приехать ближе к вечеру, чтобы успеть до возвращения отца с работы, но раньше — точно бесполезно. Поэтому вместо этого Чонгук едет вместе с Тэхёном в студию (куда дизайнер не наведывался с понедельника, ведь весь вторник они просидели дома вдвоём), и торчит полдня там, всячески отвлекая от работы. Тэхён и не особо сопротивляется таким отвлечениям, периодически вспоминая об эскизах, которые упрямо закрывает от любопытного взора, мотивируя это тем, что «ничего ещё не готово, и вообще это только наброски». Иногда в личный кабинет заглядывает Джису, но только после стука и приглашающего «да», поэтому Чонгук, в случае чего, успевает отскочить на безопасное, неподозрительное расстояние, едва сдерживая тупой смех при виде растерянного личика девушки. Она, впрочем, после нескольких вторжений успешно делает вид, что ничего не замечает. Может, и правда не замечает. От предложения подвезти парень открещивается, заверяя, что доберётся сам, зато перед выходом из дизайнерской обители не отказывает себе в удовольствии повиснуть на мужской шее, оказавшись прижатым спиной к двери. И целует, целует до умопомрачения и припухших губ, которые наверняка могут вызвать вопросы, но это вообще-то только их дело. И ничьё больше. Кстати, следует сказать об утренних сборах, вернее, о той части, где Тэхён, стоя перед зеркалом, с недовольством разглядывает свой засос, который, конечно же, даже на миллиметр не оказался скрыт воротом рубашки. У Чонгука он пониже и чуть спереди, зато вышел больше, поэтому мужчине приходится пыхтеть сначала над своей шеей, а потом и над чужой, не скупясь на консилер и припечатывая результат пудрой, чтобы ничего не потекло раньше времени. Не идеально, но, если не присматриваться, можно и не заметить. В итоге Тэхён просто плюёт на всё и вяжет на шею широкую атласную ленту, делая изящный бант сбоку — новый писк моды, никто и не придерётся к именитому дизайнеру, если он решил опробовать что-нибудь новое в своём внешнем виде. Творческий ум, понимаете ли, требует новых решений. Чонгук над всеми манипуляциями лишь неприкрыто угорает, зарабатывая осуждающий взгляд, который, впрочем, быстро сменяется на что-то вроде «я убью тебя лодочник». Только убивать никто никого не собирается. Разве что совсем немного проучить… Дом, родимый дом. Не то чтобы Чонгук сильно соскучился, но всё же что-то в груди да ёкает. Самую капельку. Мама пришла пораньше и встречает прямо у порога, зацеловывая щёки и не скупясь на объятия, которых обычно не дождешься. Что имеем — не храним, потерявши — плачем. А как проплачемся, начинаем ценить ещё сильнее, потому что оно одно такое, самое родное и близкое. И ошибки сразу готов все признать, лишь бы рядом было. Чонгук женщине улыбается, обнимает в ответ и идёт на кухню, бросив рюкзак с вещами в проходном коридоре — потом заберёт, чтобы отнести наверх. Мама явно затеяла грандиозный ужин по случаю триумфального возвращения: стол ломится от вкусностей, и хочется поскорее до всего добраться, но пока нельзя — нужно дождаться отца. Тот и не заставляет себя долго ждать. Первые секунды даются сложно. Чонгук пытается вести себя расслабленно, но, кажется, только выдаёт этим своё очевидное напряжение. Отец молча подходит ближе и без лишних слов заключает сына в объятья, что длятся недолго, от силы секунды две, но для мужчины даже это сравнимо подвигу. — Я рад, что ты вернулся, — слова сталкивают тяжёлый валун, что падает с души, стремительно освобождая от столь массивного груза. Семейный ужин проходит спокойно: отец пока не спешит затрагивать опасную тему, мама делится успехами с цветочным салоном — на днях на довольно большую сумму заказали оформление выездной свадьбы, что летом постепенно набирают популярность, и эти деньги как раз дополнят уже накопленный задаток на открытие ещё одного бутика. Отец сухо отзывается о работе — о ней он говорить не любит, наконец доходя до животрепещущего вопроса: — Где был всё это время? — У знакомого жил, — самый идеальный ответ. Знакомый — понятие обтекаемое, к нему даже не придерёшься. Знакомый и знакомый. Мало их что ли? — Ты молодец… что мать предупредил, — мужчина ставит локти на стол, складывая руки в замок. Голос и осанка выдают напряжение, но отец явно пытается держать себя в руках. — Ты прости, что я тогда… сорвался. Но и меня пойми: после стольких твоих выходок тяжело сохранять спокойствие. Мы оба в чём-то неправы, Чонгук. Я признаю, что погорячился, но тебе тоже следует взять себя в руки. Я закрою глаза на твои прогулы, но впредь… — Кстати, об этом, — встревает не совсем тактично, но лучшего момента просто не будет. Сейчас или никогда. — Отец, я правда не хочу заканчивать старшую школу. Мне не нравится учиться — я ничего не понимаю, и я просто трачу своё время. Экзамены всего через полгода, но я даже не знаю, что буду сдавать и куда мне поступать. Я не вижу себя в этом. — И в чём ты тогда себя видишь? В сидении на нашей шее? — взгляд суровеет, руки складываются на груди, голос грубеет. — Мне предложили стажировку в модельном, — выпаливает поспешно, пока это во что-нибудь не перетекло. Отец застывает с таким видом, будто ему только что харкнули в чай, а мамин взгляд, напротив, теплеет, — на время летних каникул. Я даже доучусь июнь. — Это исключено. — Но почему?! — Чонгук едва со стула не вскакивает, но вовремя от этого удерживается, вцепляясь пальцами в стол. — Я хочу учиться тому, что мне нравится, чтобы не сидеть на вашей шее. Даже не в учебное время! Разве это плохо? — И чему тебя там будут учить? Стоять размалёванным в дорогих тряпках перед камерой любой дурак сможет. И чтобы мой сын столько лет учёбы угробил на какое-то баловство? Ты подумал, что обо мне люди скажут? Сын директора бросил школу, чтобы в модельки заделаться. — Снова ты только о себе думаешь, — вырывается злобное, разгораясь непрошедшей обидой, но огонь тушится маминым: — Дорогой, а почему бы ему не попробовать? — мужская половина семейства дружно поворачивается к женщине, только с разными выражениями на лице: один — с откровенным негодованием, а другой — с благодарностью. — Чонгуки сам принял это решение, поэтому пускай попробует, если ему действительно нравится. Я не хочу, чтобы ваши перебранки снова закончились чьим-то побегом. Хватит. Учитесь находить общий язык, оба не маленькие уже. Насупившись, отец отворачивается, не глядя на сына, и зависает в таком положении, пока женщина принимается убирать со стола пустые тарелки, складывая всё в посудомоечную машину. Чонгук сидит, прикованный к стулу, и сжимает телефон через карман джинсов. — Мне нужно обдумать всё, — наконец заключает мужчина хмуро. — От кого-то из родителей нужно согласие, так как я ещё несовершеннолетний, — вставляет парень следом, поднимая на отца взгляд. Биться — так до конца. — Я могу поговорить с кем-то, кто мне в деталях распишет, в чём заключается эта твоя стажировка? — Да, конечно. Ну, что, Тэхён, пришёл твой звёздный час. Чонгук предусмотрительно не стал переименовывать «господина Кима», чтобы смотрелось, в случае чего, убедительнее. Как только на том конце раздаётся официальное «алло», парень передаёт отцу трубку и провожает его удаляющуюся из кухни фигуру пристальным взглядом. — Не волнуйся, если что, я всё подпишу, — мама подходит сзади, обнимая за плечи, и Чонгук благодарно гладит её по руке, переживая за исход разговора. Ему отчего-то стало важно, чтобы отец тоже принял его решение. Вот кровь из носа как важно. Чтобы именно он согласился и подписал чёртову бумажку. Когда чего-то очень ждёшь, время всегда течёт иначе: оно растягивается на манер сахарной патоки, густеет и в какой-то момент практически замирает на одном месте. Напряжение нарастает, узлом завязываясь на шее, обманчиво пытается задушить, чтобы потом в один момент, когда родитель появляется в дверном проёме с видимой усталостью на лице, сердце пропустило удар от грубоватого «будь по-твоему», от которого душа уходит в пятки. — Только мы с тобой вот на чём условимся, — отец возвращает телефон, садясь на своё почётное место за столом. — Я буду чётко следить за твоим расписанием, и, если начнёшь отлынивать, всё это баловство прекратится тут же. Будешь хорошо справляться и делать успехи — я подумаю насчёт твоего ухода из школы. Провалишься — доучишься эти полгода, а дальше учиться пойдёшь туда, куда я скажу. Всё ясно? Ясно-ясно, яснее некуда. Не забыв выдавить из себя слова благодарности, Чонгук ретируется в свою комнату, где непривычно чисто и даже ничего не валяется — кажется, пока его не было, здесь решили устроить генеральную уборку. Ну и ладно, главное, чтобы не выкинули ничего. А ещё ему вернули дверной замок. Миленько. Замком он, конечно же, не преминул тут же воспользоваться, плюхаясь на родненькую кровать, заправленную свежим постельным бельём, что приятно благоухает ополаскивателем для белья. Телефон тут же ложится в руки, а пальцы ловко выискивают один важный номер в журнале звонков. — Я старался, как мог, — тут же раздаётся в динамике, когда гудки исчезают. — Он согласился, — выпаливает Чонгук, откидывая голову на подушку и прикрывая глаза. — Спасибо. — Обращайся, Куки.

***

А утром в четверг его пинком под зад выгоняют в школу. Кто-то удивлён? Чонгук — нет. Если учесть, что они с Тэхёном проболтали до двух ночи (и не только проболтали, но опустим смущающие подробности), встать с утра под громогласное отцовское «ПОДЪЁМ!» стало непосильной мукой. Но иногда приходится чем-то жертвовать во имя других приятных моментов. В школе всё по-старому, если не считать, что на него все пялятся и едва пальцем в лицо не тычут. И без этого внимания хватало, так он теперь ещё и местная знаменитость. Сын директора появляется в школе спустя неделю. Ахуеть не встать. Паре человек в коридоре Чонгук пожимает руки — приятели, тут оставить без внимания никак нельзя. На вопрос «где был?» всем, без исключения, отвечает простое: «болел». Раз версия официальная, то её и надо придерживаться. Он себе могилу рыть не собирается. О его личных проблемах имеют право знать только самые близкие люди, а все остальные пусть идут к Сынёль в жопу. Кстати, о ней. С девушкой он сталкивается после третьего урока — та теперь не одна, а в компании своей новой неразлучной свиты. У двух других лица знакомые: кажется, с одной он даже встречался целую неделю в прошлом году, а с другой ходил в кино от силы пару раз. Кстати, трахал он только первую — они же были в отношениях. — Девочки, оставьте нас на пару минут, — Чонгук даже не сдерживается от того, чтобы поморщиться, когда эта шмара открывает рот — а он когда-то делал комплименты её голосу. Наугад палил, на самом деле. — Болел, значит? — Болел, — парень жмёт плечами, опираясь спиной о ближайшую стену и засовывая руки в карманы. — Тебе-то какое дело? — Здорово ты болел, раз тебя несколько раз поймали у дома моего отца, — у Чонгука от этих слов вытягивается лицо, а Сынёль расплывается в хищной улыбке. Ей бы зубы поострее — сойдёт за злобную пиранью. — Фотки показать? Признаюсь, ты там неплохо вышел. Кто долбоёб? Чонгук — долбоёб. Со всей круговертью, влетевшей в его жизнь неожиданным ураганом, он совсем забыл про одну маленькую, но значительную деталь. Про слежку. Вернее, он не воспринял её так серьёзно — подумаешь, спалила она их один раз. Да и что спалила? Они просто сидели в одной машине. Но за ним, выходит, конкретно следят? — Ты понимаешь, что это незаконно? — Чонгуки, держи себя в руках. Не стоит отрывать этой пиранье хвосты раньше времени. — Так этим и не я занимаюсь, мне просто сливают фото, как информатору, — непринуждённость Сынёль бесит, доводит до белого каления. Как будто она говорит о сущей чепухе, вроде нового маникюра, а не о вторжении в личную жизнь человека. В его, блять, личную жизнь! И жизнь своего отца, в конце концов. — А если твой папочка узнает об этом, думаешь, он будет доволен? — Я бы на твоём месте так не спешила, оппа. Мало ли что тогда всплывёт, — нет, ну какая мразота! — Чего ты хочешь? — устало спрашивает Чонгук. — Мне кажется, я ясно дала понять, чего. Или тебе реально в кайф спать с моим отцом? — Ты можешь… убавить громкость? — парень не выдерживает, крепко хватаясь за девичье плечо. — Слушай, я правда извиняюсь за те сообщения, это было дерьмовой затеей, признаю. Но хватит ко мне лезть. Или тебя так задевает, что тебе я предпочёл его? Плохая фраза. Не к месту. Но слово, как все мы знаем, не воробей, вылетело — не поймаешь никак. Хоть в лепёшку расшибись. А ещё неосторожное слово может причинить настоящую боль, разозлить и даже начать войну. Сынёль поджимает губы и молча уходит под самую ненавистную в мире мелодию школьного звонка, оставляя Чонгука одного наедине со своей головной болью. Вот и поговорили. Остаток учебного дня парень проводит в безмолвной компании лучшего друга — Чимин весь поглощён подготовкой к контрольным и экзаменам, что уже через полгода, поэтому даже на переменах что-то черкает в тетрадях, почти ни на что не отвлекаясь. Да, алгебра с геометрией — это вам не шутки шутить, это дело серьёзное. Сам Чонгук в математике разве что складывать может без проблем в пределах десяти да таблицу умножения помнит из младшей школы. Ну, ещё без проблем назовёт фигуры — это вообще задачка для дебилов. А вот всякие формулы сокращённого умножения, логарифмы, тригонометрии (это вообще алгебра или геометрия?), стереометрии, теоремы — это всё дремучий лес, в который даже одним глазком заглядывать страшно. И если он провалится с модельным, то ему придётся за пару месяцев каким-то образом всё это впихивать в свою бедную головушку, которая под таким напором страшных терминов просто взорвётся. Ещё Чимин изучает экономику на профильном уровне с репетитором, что звучит подчас так же страшно, как и математика. Особенно когда твой друг бубнит про какие-то банковские мультипликаторы, стагфляции, предельные полезности, спрос и предложение (хоть что-то понятное!), а ты сидишь рядом овощем с отсутствующим лицом и мечтаешь лишь о том, как бы поскорее отсюда убраться. На обед, по традиции, вся компашка собирается вместе за одним столом. На Чонгука ещё глазеют, будто он восьмое чудо света, но прежний запал спал — официальная версия, вроде как, подтвердилась. Парень делится своей радостью со всеми — он точно идёт на стажировку на каникулах! Чимин радостно пищит, Хосок одобрительно кивает, а Чехён вставляет свои пять копеек: — А что будешь делать, если на мировой уровень выйдешь? Английский-то ты не знаешь, — подъёбочка прямо в яблочко. — Давай я сначала со стажировкой разберусь, может, меня никуда не возьмут ещё, — тут же сливается с темы Чонгук, но подруга хитро сверкает глазами. Английский — это её тема. Во всей школе Чехён считается лучшей в этом предмете и даже порой исправляет преподавателя. У неё в личном багаже несколько сертификатов международных экзаменов, сданных на высокие баллы, а произношение поставлено почти как у носителя — не отличишь. Всё дело в том, что двоюродная сестра Чехён родилась и лет до восьми росла в Америке. Потом родители решили вернуться в Корею, и девочки подружились между собой. Чехён учила сестру корейскому, а та — английскому, вот и получилась почти поставленная речь — оставалось позже доработать грамматику и пополнить словарный запас. Вообще Чехён давно строила планы стать журналистом и уехать в Америку. Её главной мечтой был Нью-Йорк лет так с двенадцати, когда она впервые там побывала, поэтому девушка всерьёз намеревалась поступить в университет в штатах, а если не получится, то отучиться в Корее, и уже после попасть там на работу. Чехён давно вела свой блог о путешествиях, пользовавшийся сравнительной популярностью, и обожала читать, хотя по её виду не скажешь. Внешность бывает обманчивой. Что касается Хосока, тот вообще не парится. За него всё решили родители: пойдёт учиться на адвоката, и парня это очень даже устраивает, тем более что ему обещали оплатить обучение и купить квартиру к первому курсу. А если будет нормально учиться, и машину подгонят. У Хосока родители дохуя богатые, так что могут себе это позволить. Сам парень, конечно, не настолько мозговит, но учится получше некоторых и в сфере, куда его засылают, разбирается сравнительно неплохо. До уровня своей башковитой сестры, что заканчивала эту же школу лет пять назад и сейчас доучивается на хирурга, конечно, не дотягивает, но тоже что-то из себя представляет. Чонгук среди них подобен белой вороне. Зато сын директора, да уж. На нём это клеймом висит с самого начала старшей школы и бесит невообразимо. Поэтому и хочет свалить куда подальше, доказав при этом отцу, что без его опекунства сможет добиться того, чего захочет. И он добьётся! В пятницу снова полдня приходится торчать в школе, обращая во время английского чуть больше внимания на происходящее. Всё-таки подсознательно слова Чехён его задели. Правда, что, если всё получится (получится!), а у него даже базовый английский безбожно хромает? Учительница Кан всё ещё носит жутко обтягивающие юбки и заикается, но Чонгук, на удивление, даже не донимает её, в противовес одноклассникам, что никак не могут угомонить свои яйца, а даже вслушивается, улавливая отдельные знакомые слова. Такими темпами он и учиться станет. Все друзья в пятничный вечер заняты, но Чонгук с ними бы и так никуда не пошёл — у него немного другие планы. Первым делом он ставит в известность отца: он же решил теперь быть хорошим сыном? Тот на известие о «ночёвке у друга» ворчит, что хоть бы дома побыл, но лишь машет рукой, мол, делай, что хочешь. К Сокджину, кстати, они съездили ещё прошлым вечером после уроков, где отец отменно потрепал господину Киму нервы, расспросив, наверное, даже о том, каким моющим средством они полируют туалеты. Но заветную подпись поставил. Чонгук не особенно осторожничал, выходя из такси у дорогого комплекса апартаментов бизнес-класса, но параноидальные мысли всё же закрадывались в голову, заставляя чувствовать себя некомфортно. Тэхён тормознул его прямо у порога квартиры, не дав зайти внутрь, и, проигнорировав удивлённый возглас парня, лишь сказал следовать за ним. Посчитав всё происходящее чертовски странным, Чонгук всё же поплёлся следом. — Наверх? — парень озадаченно оглядывает лифтовую панель управления с горящей кнопкой последнего этажа. — Увидишь, — загадочно бросает мужчина. Он одет довольно просто и удобно: чёрные широкие брюки, слиперы и одна из бесчисленных рубашек — такую, кажется, Чонгук ещё не видел — с длинным рукавом и разноцветной геометрией на лёгкой струящейся ткани. Наверху квартирный блок гораздо меньше, а приложенный к специальному пропускному механизму магнитный ключ открывает дверь на большую террасу. Она местами подсвечивается встроенными в пол светильниками-кругами, но в остальном совершенно пустует. Чонгук же замирает на мгновение, во все глаза разглядывая открывшийся вечерний пейзаж, и уверенным шагом идёт вперёд к ограждению, чтобы встать у самого края, крепко хватаясь за перекладину руками — единственное, что ограждает от разверзнувшейся внизу пропасти высотой в десятки этажей. Перед глазами разворачивается панорама города, и с этой точки её, кажется, можно разглядеть всю-всю. И деловой центр города со стеклянными башнями, и множество домов и магистралей, и горы, и реку Хан видно, как на ладони, а над всей этой красотой простирается разноцветное небо, окрашенное закатным солнцем в цвета мягкой пастели, которым вскоре суждено загореться огненно-оранжевым со всполохами гранатового. — У всех жильцов есть доступ к террасе на крыше, там выше ещё вертолётная площадка на случай чрезвычайных ситуаций, — Чонгук оборачивается, переводя взгляд на ещё одну террасу поменьше над помещением, из которого они вышли. — Я сюда прихожу иногда. Подумать. — Здесь очень красиво… — парень вновь поворачивается к перилам, вцепляясь в них пальцами — от такой высоты с непривычки у кого угодно голова закружится. Тэхён становится сзади, расположив руки по обе стороны от чонгуковых, прижимается ближе, как тогда утром, и укладывает подбородок на чужое плечо. Ощущается до одури приятно. Уютно. Как дома. Они стоят так какое-то время, не переговариваясь и не двигаясь, лишь наблюдая за солнцем, что постепенно касается горизонта, будто бы прячась от любопытного взгляда, чтобы на следующий день вновь осветить эту страну живительным светом, наполнить движением почти опустевшие улицы, знаменуя своим появлением что-то новое в судьбах миллионов. А для кого-то это просто очередное нудное утро. Может ли быть слишком хорошо? И как определить эту меру? Где слишком, а где недостаточно? Где эта граница, что разделяет мир на чёрное и белое, если всё вокруг цветное и играет красками наподобие праздничных шариков — выбирай любой. Хочешь и чёрный возьми, и коричневый, и серобурмалиновый. Но лучше что-нибудь поярче, повеселее, ведь ты сам определяешь цвет своей жизни, своими руками раскрашиваешь её в выбранный оттенок. Иногда выбранный неосознанно или под давлением ситуации — люди вообще слишком восприимчивы к эмоциональной составляющей, но это и делает их живыми. Эмоции делают людей людьми. А эмоции бывают самыми разными — спектр огромен и варьируется от возвышенной радости до лютой ненависти со множеством оттенков разнообразных чувств между. Как если смотреть на цветовой круг — все цвета в итоге составляют одно целое. Человека. — Я вчера видел твою дочь, — произносит Чонгук неохотно, повернувшись к ограждению спиной и оказавшись прямо перед лицом мужчины, чьи руки всё ещё по обе стороны от него держат в приятном заточении. — Я помню, что вы учитесь в одной школе. И? — Она за нами следит. — Что, прости? — у Тэхёна на лице застывает удивление вперемешку с искренним непониманием. Он отстраняется, складывая руки на груди, и, прищурившись, смотрит на парня, который в эту минуту кажется особенно беспомощным. — С чего ты взял? — Она сама мне сказала. У неё даже фото наши есть. — И зачем ей это, позволь спросить? Ах, да, тут стоит вспомнить одну важную вещь: Тэхён понятия не имеет о том, что Чонгук по счастливой случайности незадолго до их знакомства трахнул его дочь. Вот так проёбочка вселенского масштаба. Кто там сведением друг с другом людей наверху занимается? У вас тут ошибка вылезла, исправьте пожалуйста. В смысле, расхлёбывать самому? — Не знаю… — сдаётся, не в силах рассказать всю правду. Если он это сделает, то неизвестно на что обречёт и без того хрупкое равновесие между ними, которым он даже не успел вдоволь насладиться. Эгоистично? Возможно. Но ведь и Тэхёну знать пока не обязательно: меньше знаешь — крепче спишь. Этот вопрос может подождать какое-то время, пока они оба не будут к нему готовы морально. — Я, конечно, поговорю с ней, но Сынёль точно не будет подобным заниматься. «Ты просто плохо её знаешь», — так и хочется сказать в ответ, но парень благоразумно помалкивает. Он вообще далеко не за этим сюда приехал. — И ты второй раз уже пытаешься выставить её в плохом свете, — Тэхён хмурится, вспоминая давнишний разговор в машине, про который Чонгук уже и думать забыл. — Между вами что-то произошло? — Давай оставим этот разговор до завтра, м? — Чонгук беззастенчиво пользуется своим преимуществом — кладёт руки на плечи, проводя ими выше, и неспешно целует, обнимая за шею. Мужчина сдаётся почти сразу, даже не сопротивляясь особо, с охотой отвечая и прижимая к себе, расположив руки на бёдрах. Манипуляция чистой воды. Но так во благо же! Вниз получается как-то быстрее, чем наверх. Или это только кажется? Следующая остановка — нет, не спальня. Ванная, так сильно полюбившаяся и ставшая практически родной. Ванная воссоединений. Вот так вот. Лежать в белой посудине в одного — совсем не то, что вдвоём. Чонгук такого опыта ещё не имел, а вот Тэхёну, похоже, не впервой: он уверенно разворачивает парня к себе спиной, укладывая сверху, так что голова ложится на чужое плечо, касаясь макушкой бортика ванны. А с другой стороны из воды торчат четыре ноги — забавно. Совместное принятие ванны трудно назвать купанием — скорее просто полежать в водичке, потому что реально даже лишнего движения не сделаешь. Но Тэхён с видом знатока достаёт с низкого столика бутылочку того самого цветочного геля для душа, выливает немного на мочалку, принимаясь мять её в руках, чтобы создать побольше пены. После проводит по мерно вздымающейся груди, оставляя на ней мягкую дорожку из пузырьков, чем прошибает до самых мурашек. У Чонгука едва не кружится голова. Это просто… Тэхён осторожно моет грудь, плавно переходя на шею, пока Чонгук умудряется умереть и воскреснуть несколько раз, растворяясь в чужих руках. А потом мажет пеной по носу, оставляя на кончике бесформенное белое пятно, которое парень тут же смывает рукой, морщась. — Поднимись и сдвинься немного вперёд, — доносится до слуха негромкое, и Чонгук неохотно выполняет просьбу, чтобы предоставить доступ к своей спине. Мочалка мягко ложится на правое плечо, очерчивает становящийся внушительным разворот плеч, переходит на лопатки, щекотно проходясь по коже, скользит вниз по позвоночнику, пересчитывая позвонки, и утопает в остывающей воде. Всплеск — теперь настала очередь рук предстать мучительно нежной пытке. Правая — затем левая, и вдруг снова оказаться притянутым к чужой груди, ощущая дыхание в районе уха. Близко. Жарко. Слишком интимно. У парня горят уши, и он неосознанно прикусывает губу, когда мужчина проезжается ногтем по возбуждённому соску. Это какое-то форменное безумие. У Чонгука стоит. И он совершенно ничего не может с этим сделать, чувствуя себя беспомощным в чужих руках. Это похоже на сон. Сладкий порочный сон, после которого подрываешься в жарком поту со скопившимся в паху напряжением, от которого едва не больно. Только он не спит, а всё происходящее — не его влажные подростковые фантазии. И Тэхён возбуждён не меньше — парень чувствует это, но они продолжают дрейфовать, пока не сносимые волнами страсти, которые в любой момент готовы подхватить их неустойчивый корабль, отправив в самую пучину. В омут, из которого не хочется выбираться. Чонгук поворачивает голову в сторону, почти сталкиваясь с губами мужчины, который неотрывно смотрит на него, и, прикрыв глаза, тихо шепчет: — Возьми меня.