Your daddy was better

Когда что-то становится слишком прекрасным с претензией на идеальность, следует насторожиться, не поддаваясь иллюзии полного спокойствия. Потому что пиздец приходит именно в тот момент, когда ты отвлекаешься на расцветшее в груди счастье, посильнее бьёт под дых, выбивая воздух из лёгких, и напоминает о суровой реальности. А в реальности за полосу кристально белого приходится платить угольно-чёрным. Вот такая жизненно-экономическая система. Позднее утро обещает быть приятно-расслабленным, особенно после двухчасового ленивого лежания в кровати в обнимку с болтовнёй ни о чём. Чонгук устроил голову на груди мужчины, нежась в таких приятных объятиях, от которых внутри разливается тёплый трепет, пока Тэхён нежно гладил по спине, щекоча поясницу лёгкими касаниями пальцев. Это странно. Так кажется Чонгуку. Возможно, всё дело в том, что он совсем не привык быть с кем-то, не привык, что кто-то заботится о нём и может запросто приласкать. Он не привык эту ласку получать так свободно и буквально ни за что. — Почему ты подошёл тогда именно ко мне? — срывается простой вопрос с губ, невинный до неприличия, но столь же сложный в ответе. Ведь он не предполагает простого «да» или «нет». Тэхён молчит какое-то время, глядя в сторону и бегло облизывая губы. Он кажется по-особому привлекательным, когда задумывается о чём-то, — навевается аура загадочности и лёгкой сексуальности. — Не знаю… просто ты приглянулся мне издалека? На это вообще должна быть особая причина? — снова разговаривает вопросами. Чонгук машет головой, улыбаясь, и подползает повыше, доставая до истерзанных долгими поцелуями, но всё ещё желанных губ. Чувства больше не пугают, но появляется иной страх — всё потерять. Парень не хочет думать о будущем, не хочет представлять себе, что будет даже через месяц, потому что он ни в чём не уверен. А с Тэхёном, в противовес привычному непостоянному укладу жизни, хочется иметь что-то более масштабное. Такое, чтобы если не на сопливое «навсегда», то хотя бы надолго. Потому что кажется тем самым «своим», пусть им и не является. И от этой мысли дерьмовее всего. Такими вот далеко не радужными мыслями Чонгук, наверное, и накаркал. Кар-кар, блять. Вчерашний разговор на крыше притупился и успел перейти в разряд «не-особенно-важных», который можно отложить на более подходящее время. Но объект этого разговора неожиданно мешает все карты, заявляясь лично как раз тогда, когда Чонгук премило сидит на коленях мужчины, вытянув ноги по обе стороны от стула и держась руками за его спинку, чтобы не съехать назад. На нём одни лишь штаны, стащенные из огромного дизайнерского гардероба, а Тэхён разоделся в тёмно-синий атласный комплект пижамы с белыми тканевыми пуговицами на расстёгнутой рубашке и узкой полосой того же цвета по краю. Сынёль застывает, едва войдя на кухню, и крепче сжимает рукой ремешок апельсиновой сумочки через плечо. У Чонгука от её ледяного взгляда против воли сжимается где-то в животе, точно туда вонзаются сотни острых ледышек, делая из внутренностей месиво. Он замирает, не в силах двинуться, а Тэхён смотрит на дочь с долей конфуза и затаённого чувства вины. Мужчина бы, наверное, не хотел, чтобы та видела его в таком виде рядом с её одногодкой. Здесь бы вставить чёрный экран с надписью «to be continued» и вирусной мелодией, не предвещающей хороший конец, но в комнате царит неприятная тишина, а картинка не замирает на одном щепетильном моменте. Первым, как ни странно, отмирает Чонгук, практически спокойно вставая со стула (с Тэхёна), и опирается руками о спинку, не сводя с девушки взгляда. Они по разные стороны баррикад. Один вопрос: кто кого? — Кажется, я вам помешала, — вставляет холодно, и от неё этой холодностью буквально несёт, заставляя покрыться мурашками голую кожу рук. — Ты не предупредила, что приедешь, — отзывается Тэхён несколько растерянно, поправляя не завязанные волосы, пребывающие в состоянии творческого беспорядка. — Я бы… — Подготовился? — перебивает резко, глядя на мужчину в упор. На ней лёгкое платье чуть выше колена небесно-голубого цвета, оранжевые тени в цвет сумки и пара крупных колец на тонких пальцах — явно переняла хороший вкус у отца. А вот во взгляде таится чужеродная колкость. Как и в словах. — Ты и раньше плохо скрывал свои увлечения, так зачем притворяться сейчас? — Сынёль… — Что тебе нужно? — вырывается у Чонгука чересчур резкое, и даже Тэхён оборачивается, чтобы бросить на него вопросительный взгляд в тесном переплетении с ледышками дочери, устремлёнными в данную секунду прямо на парня. На мгновение он теряется, потому что, да, он снова глупит и действует нерационально, но его выводит из себя одно присутствие Сынёль. И он ничего не может с этим поделать. — Пришла рассказать о том, что следишь за нами? Первый ход за ним. Но приближает ли это желанную победу? — А ты тут уже освоился, я смотрю, — ну, точно, пиранья, так и норовит вонзить свои клыки в плоть да посильнее. — Вообще-то я пришла погостить у папочки… — Так, объясните сейчас же, что происходит, — это уже не выдерживает Тэхён, вскакивая со своего места и указывая обоим на стулья. На его лице ни капли былой нежности, ни единого отзвука умиротворённой улыбки — лишь небывалая серьёзность и некая отстранённость. Вот тут уже сексуальностью и не веет. Подростки рассаживаются по разные стороны от стола, поглядывая друг на друга с откровенной неприязнью, а Тэхён, как судья в поединке, становится рядом, складывая руки на груди, и переводит взгляд с одного на другого. — Сынёль, это правда? — Что? — кажется, чья-то напускная невозмутимость начинает растворяться в бурном потоке эмоций. — Чонгук утверждает, что ты зачем-то следишь за нами. Это правда? Пауза длится вечность. Чонгуку хочется вскочить, закричать, что, да, блять, правда, и ещё какая. Ему хочется поскорее всё это закончить и желательно больше никогда не видеть виновницу неприятного разговора. Которого было не избежать, но всё же. — Я за вами не слежу, — фыркает. — А кто тогда? — Мне откуда знать. Ты, папочка, личность публичная, сам знаешь, что пресса любит плести сплетни вокруг таких, как ты. Может, вас просто спалили. — То есть ты об этом ничего не знаешь? — у мужчины напряжено лицо и плотно сжаты губы, а голос заметно грубее. Тут уже дело не совсем семейное — на кону общественная репутация. — Сынёль, отвечай мне, это важно. — Может, и знаю… — неуверенно и совсем не глядя на Чонгука, которого теперь вроде как и нет. Так, второсортная декорация в семейной драме. Сиди да помалкивай. Только из-за этой вот декорации у кого-то появилась совсем не декоративная проблема — самая что ни на есть настоящая. — Но точно я знаю кое-что ещё, — а теперь, декорация, кажется, вступила в основное действие. Тэхён тоже переводит взгляд на Чонгука вслед за дочерью, а у парня очень нехорошее предчувствие. Пиздец какое нехорошее, но он внезапно совсем не знает, что ему делать. Как маленький ребёнок, у которого отобрали единственную отраду — леденец на палочке, а вот что с этим делать — тот ещё вопрос. — Чонгук случайно не сказал тебе, что мы с ним встречались? «Да не встречались мы!» — хочется заорать во всю глотку, но парень, напротив, молчит, жуя губы. Потому что «встречались» звучит посолиднее, чем «трахнул по фану». Как там обычно у нормальных людей знакомство с родителями своей возлюбленной проходит? Ужин обязательно официальный, расспросы про увлечения, семью, смущённые лица молодых, довольные или нет — родителей, но тут уже по ситуации в зависимости от того, одобрен ли выбор девушки. У Чонгука знакомство с отцом своей не возлюбленной и даже не девушки произошло ночью в постели (очень тесное при том знакомство нужно отметить), и он уж точно не желал афиширования своей несерьёзной связи с Сынёль, потому что в сложившейся ситуации одобрена она не будет. Он бы сказал. Обязательно сказал, но не сейчас, не в тот сладкий момент, когда всё вроде бы наладилось. Чонгук не хотел порвать хрупкое кружево счастья, а в итоге оно уничтожилось совсем не им. Вернее, именно им и только им. Просто сказал не он — а от этого ещё противнее. У Тэхёна взгляд нечитаемый — он даже не моргает, застыв в одном положении, и смотрит как будто сквозь Чонгука. Как будто его нет. — Он бросил меня, когда уже залез к тебе в кровать, — продолжает гнуть своё эта дура, полностью уверенная в том, что шутка была правдой. А это значит лишь то, что Чонгук в её глазах — изменщик и моральный урод, каким она его сейчас выставляет перед Тэхёном. — Показать, что он мне написал? — Только попробуй, — срывается парень не вовремя, импульсивно припечатывая ладонью по столу. — Или что? Снова запугивать начнёшь? — Это ты меня постоянно шантажируешь, чтобы я расстался с твоим отцом! — Шантажирую? Я? — А как ещё назвать твои нелепые попытки? — Нелепый тут только ты! Думаешь, одновременно трахать меня и моего отца было хорошей идеей? Или это он тебя пялит? — Не лезь не в своё дело. Ты, блять, конченная?! Сама, значит, ноги раздвигаешь на раз-два и пытаешься ещё что-то предъявлять? И вообще, с чего ты взяла, что это было одновременно? Ты совсем тупая? — у парня откровенно горит жопа, и он не сдерживается. У Сынёль, скорее всего, тоже, потому что взглядом она его едва не расчленяет. — Кто тут из нас ещё конченный. Сам придурок! — девушка вскакивает со своего места, кажется, находясь на грани истерики. — Шлюха тупорылая, — это лишнее, но у Чонгука, как мы помним, словесный понос иногда совсем не держится там, где нужно. Понимание приходит с опозданием и затаённым страхом, разбиваясь о холодное и пробирающее до костей: — Уходите. Оба. У Тэхёна вместо лица — непроницаемая маска деланного спокойствия и хмурой серьёзности, за которой прячется невесть что. Ни капли понимания. Только отстранённость. — Те сообщения были неудачной шуткой, — хрипит Чонгук сдавленно, потому что в горле точно ком застрял, мешая говорить. Своё имя он этими словами, конечно, не очистит, но хотя бы правду скажет. Сам. Без всяких тупорылых посредников. — Мы тогда даже не были с тобой знакомы, — переводит взгляд на застывшую фигуру Тэхёна, обращаясь только к нему, потому что эта сука идёт на хуй. Серьёзно, он даже смотреть на неё не хочет. — Я написал ей, что её папа был лучше в постели, но я вообще ничего такого не имел в виду! Это был такой неудачный способ… расстаться. Пусть думает, что они встречались, пусть! Если это хоть немного сгладит ситуацию и сточит острые углы, о которые слишком больно биться, когда падаешь. А падать всё равно придётся. Гравитация всё-таки настигла умиротворённую невесомость. Сынёль, не дожидаясь завершения представления, покидает кухню с особым рвением — видимо, эмоции всё же взяли над ней верх. А Чонгук до сих пор не понимает, продолжая сидеть и пытаться поймать настроение Тэхёна, который всего час назад с упоением целовал его в губы, разрешал играть со своими волосами, сам проводил подушечками пальцев по краю ушной раковины и бережно прижимал к себе. Какой-то час назад позволял разглядеть каждую эмоцию на своём лице, нежность в глазах, а теперь будто запер всё внутри, закрывшись за тяжёлыми ставнями с устрашающей надписью: «не подходи — убьёт». — Я правда собирался сказать… — Что во фразе «уходите оба» тебе непонятно? Приговор вынесен и обжалованию не подлежит. Обвиняемый Чон Чонгук подлежит немедленному удалению из зала заседания. Не выигравший битву, не поразивший главного босса, не спасший то, что успело стать сокровенным. Он ещё хочет объясниться. Хочет сказать, что всё не так, что виноват, что он правда чувствует, и шутка, чёрт возьми, перестала быть шуткой, но оставила неприятный осадок. С горчинкой. Он хочет, но весь связный поток мыслей прерывает один мимолётный взгляд, которому остаётся лишь повиноваться, и просто выйти. На автопилоте добраться до спальни, где остались вещи, наспех собраться и проследовать к выходу, куда его даже не вышли проводить. Тэхён, наверное, всё ещё на кухне, или в гостиной, но Чонгук не решается заглянуть и проверить. Вместо этого обувается и уходит молча, не прощаясь. Ему сказали уйти — он ушёл. Послушный мальчик. У лифтов натыкается на Сынёль, что смотрит волком и будто бы готова на месте сожрать заживо. Чонгук о ней того же мнения. — Добилась своего? — собственный голос звучит на удивление бесцветно, даже беспристрастно. Кричать не хочется. Ничего не хочется. — Можешь быть собой довольна. — Так значит шутка? — игнорируя реплики, наседает сама. — Ты не спал с моим отцом, когда мы встречались? — Нет, — всё так же безразлично. И плевать, что не встречались, на всё уже плевать. — Херовый из тебя шутник, — снова плюётся ядом, но, кажется, в меньшей концентрации. Наверное, лишь кажется — просто у Чонгука постприговорный синдром. И не важно, что такого не существует. Хуёво ему, короче. Он чувствует себя брошенной шавкой. Которая всё ластилась к понравившемуся человеку, искала ласки, внимания, искала участия, а получив, оказалась тут же выставлена за порог. Как будто всё, что между ними произошло за последнее время — пустой звук и для Тэхёна ничего не значит. И помощь его безвозмездная, и крыша эта, и ванная, и секс… Просто забыть не может, да? Не секс ему нужен, правда? А чуть что пошло не совсем по плану — вышвырнул его только так за милую душу, даже не дав нормально высказаться. Вот так ведут себя взрослые люди? Сначала строят из себя невесть что, потом играют правдоподобную сказку, а как припекать начинает — уходят от проблемы, просто её устранив. Удобно, наверное. Только в таком случае Чонгуку больше не хочется взрослеть. — Если хоть что-то всплывёт в прессе — лично позабочусь о том, чтобы до конца учебного года тебе пришлось несладко, — говорит серьёзно напоследок перед тем, как разойтись в разные стороны у выхода с территории комплекса. — Поверь, я не побрезгую. Так что постарайся как-нибудь всё уладить, если не хочешь проблем. Шутки закончились. — Разберусь без твоих советов, оппа, — бросает, отворачиваясь, семеня на каблучках к подъехавшему такси. — Надеюсь, ты скоро забудешь дорогу к этому дому. Чонгук усмехается ей вслед и оборачивается к злополучным стеклянным башням, у которых большая смотровая на крыше, а ещё есть одна двухэтажная квартира с безумно красивым владельцем, что неосмотрительно запал в сердце. Как там говорят? Поматросил и бросил? Чонгука вот хорошенько отдизайнерили. Так хорошо, что оно слишком внезапно поплыло, превратившись в совсем нежданное «плохо».

***

Июнь подходит к концу неожиданно быстро, смазавшись в одно неясное пятно из плотной вереницы скучных уроков и контрольных работ, большую часть из которых Чонгук ожидаемо заваливает, даже не собираясь исправляться. И в этом определённо противном пятне самой отвратительной частью является та, где теперь нет Тэхёна. «Что же так на него повлияло?» — приходит закономерный вопрос. А парень и сам не знает, потому что сколько он ни пытался достучаться до мужчины, сколько ни строчил сообщений, ответом ему было сухое «ясно». Что ему, блять, ясно? Чонгуку, вот, не ясно абсолютное нихуя. Он помнит, что ему не обещали звёзд с неба, но можно же как-то по-человечески поговорить? Тем более что парень сто раз готов всё объяснить — лишь бы поняли и простили. Да и прощать, по сути, тут не за что. Что он вообще сделал такого? Не убил же он эту пиранью зубастую? Не убил. Всего лишь занялся с ней романтическим сексом (трахнул), а потом не слишком удачно расстался (отшил). Дерьмовой шуткой, но они это уже прошли. Тэхён, несмотря на все здравые призывы к диалогу, просто отмалчивался, даже не думая идти на контакт. Прямо терновую стену вокруг себя возвёл, чтобы никто не добрался. Экая спящая красавица! Был, конечно, ещё вариант заявиться к нему домой, ведь пропуск остался, но Чонгук с этим не спешил — что у него, и гордости не осталось совсем? Осталась и бурно взыграла после этого отвратительного «ясно». Если Тэхён так легко отбросил всё, что между ними произошло, то было ли для него это важно? Вероятно, нет. Да и что между ними произошло? Может, ничего и не было, а Чонгуку только привиделось во сне. Сам себе надумал и чувства, и взаимную симпатию. А слова про «нравится» могли быть и ложью. Действия, они гораздо громче слов. С Сынёль он периодически сталкивался в школе, но старательно игнорировал, даже не глядя в её сторону. Она и сама не горела желанием пообщаться, поэтому у них как раз всё было по обоюдному согласию, так сказать. В отличие от её отца. От частых размышлений Чонгук взялся за сигареты. Сначала старался не налегать, но потом перешёл на стабильную пачку в два дня, прячась по углам и старательно заедая мятной жвачкой. Чимин был занят учёбой, и отвлекать его не особо хотелось, поэтому Чонгук молча переваривал всё в себе, глотая никотин, как будто он мог стать панацеей от его личной головной боли. Зато не пил совсем, оставаясь в трезвом уме. Не хотелось. Лучший друг, кстати, вернулся домой, правда, родители подкосили его новостью о разводе. Уход сына из дома, как оказалось, сильно повлиял на их и без того непрочные отношения. Чимина новость задела сильнее, чем ожидалось, и тот шатался с бесцветным лицом, совсем непохожий на себя прежнего — мало улыбался, почти не лез в чужие дела, только если что-то очень важное, ну, и чтобы просто быть в курсе происходящего. Он закрасил солнечные волосы в привычный чёрный, нацепил на нос очки и уткнулся в книги с ещё большим рвением. Про Намджуна упрямо молчал, но Чонгук сам выведал у старшего друга, что они пока взяли перерыв в отношениях на неопределённый срок. Мол, отдохнуть обоим нужно, да и времени на встречи не так много. Что до остальной братии, там наоборот всё тихо да гладко. Чехён после расставания с Юнги понабралась уверенности и, кажется, стала поспокойнее — не бегала по тусовкам, как обычно, что было заметно по отсутствию сторис в инстаграме, а больше сидела за своим макбуком, таская его с собой буквально везде. Наверное, работала над чем-то важным. Даже когда они вчетвером выбрались попить кофе после уроков (променяли алкоголь на кофеин — во дела!), Чехён увлечённо клацала по клавиатуре, периодически отвлекаясь, чтобы поправить спадающие на глаза волосы или вставить словцо в общий разговор. Хосок с не меньшей увлечённостью делился своими успехами в танцах — оказывается, в июле назревали соревнования кавер-групп, и команда Чона прошла отборочные, поэтому на каникулах он собирался не вылезать из зала. Чехён, вроде как, запланировала поездку по Европе вместе с той самой двоюродной сестрой. А Чимину хотелось хоть немного расслабиться и отвлечься от дерьма в своей жизни, поэтому он был в процессе поиска компании на «побухать». Потому что их компания на время каникул брала перерыв. Ну, а Чонгуку предстояло работать. Много и усердно работать, и ему очень хотелось в этой деятельности спрятать подчас совсем унылые мысли, переплетавшиеся со стойким желанием послать одного человека на хуй. Желательно на свой. Вообще-то он скучал. Не так, чтобы прям сильно, но ощутимо не хватало его присутствия рядом. Не хватало его шёпота на ухо, нежных прикосновений, его длинных каштановых волос, в которые так приятно запускать пальцы. Ласки этой непривычной, но ставшей такой необходимой за последнее время. Не хватало его всего. И по ночам за закрытой дверью (теперь снова на замок) Чонгук иногда кусал губы от навязчивых воспоминаний-картинок, с негодованием запуская руку в штаны. Это раздражало в той же степени, что и распаляло, но Чон ничего не мог с собой поделать. Он был абсолютно беспомощен перед своими чувствами. И как бы ни старался отрицать, злиться, забыть — Чонгук просто не мог выбросить Тэхёна из головы. В один вечер на исходе июня он написал. Чонгук сначала даже не поверил своим глазам, завидев имя отправителя, а потом минут двадцать терзал взглядом телефон, не решаясь даже взглянуть на текст сообщения. А оно было довольно коротким: «Удали мой номер, пожалуйста. Так будет лучше». Чонгук сперва даже опешил. Что-что сделать? И кому от этого, позвольте спросить, будет лучше? Что за просьба такая дурацкая? Поддавшись эмоциям, парень едва не нажал на кнопку «позвонить», но в самый последний момент в голове что-то щёлкнуло, и он замер на месте, сверля взглядом маленькую иконку контакта, откуда расслабленно смотрел именитый дизайнер. Заполучить заветный номерок хотели бы многие, ему же он достался так вот просто… А теперь его просят удалить. Сам дал — сам забрал. От создателей «мужик сказал — мужик сделал». А не пойти бы ему, в таком случае, в далёкое на три заветные? Сам же попросил. «Заблокировать контакт». И покончить с этим. Пара секунд колебаний — Тэхён в чёрном списке. Глупо? Возможно. По-детски? О, ещё как. Но Чонгук ведь всего лишь ребёнок, куда ему до взрослых решений. Раз Чонгуку нельзя с ним связываться, то и Тэхён хуй ему позвонит! Баста. А у самого неприятная горечь в горле и ногти больно врезаются в кожу ладоней, оставляя борозды-полумесяцы. Так будет лучше, да? Будет же?

***

В самый первый день стажировки отец вызвался подвезти сына лично. Пожелал ему хорошего дня и с преувеличенно-грозным видом добавил, что надерёт задницу, если тот будет увиливать от своих обязанностей, что бы там ему ни назначили. Короче, дал отцовское наставление. Чонгук не оценил, но плюсик поставил. За старание, так сказать. За пару дней до начала ему выслали примерный график занятости, в котором Чонгук с удивлением обнаружил какого-то куратора, которого он везде должен сопровождать. То есть, грубо говоря, он теперь вроде парня на побегушках. Очень занятно. Его предположения подтвердила и Юна, с которой он столкнулся в агентстве. — На первое время стажёры обычно прикрепляются к кому-то из старших моделей, чтобы посмотреть, как те работают, и набраться опыта, — торопливо объясняет девушка, не переставая дружелюбно улыбаться. Она очень симпатичная, но для Чонгука чересчур худая — наверное, агентство их обязывает поддерживать определённый вес. — Нужно ездить по съёмкам, проверять соблюдение всех пунктов контракта, помогать куратору и слушаться его во всём. Конечно, трудно иногда, но зато ко всему будешь готов, если пройдёшь через этот этап. Я верю, ты справишься! Чонгук на бодрое напутствие едва растягивает губы в подобие улыбки, потому что идея уже не кажется такой заманчивой. На что он вообще подписался? Он-то думал, что его будут учить всяким модельным премудростям, а он в итоге будет таскаться за кем-то прицепом? В общем, предчувствие у парня с самого начала закралось подозрительное, и оно его в итоге не подвело. — Знакомься, Чонгук, это Мин Юнги, и он твой куратор на ближайший месяц, — безучастно вещает приятный ухоженный мужчина, представившийся Пак Хансолем — менеджером вышеупомянутого мудилы. — Расписание Юнги-щи я тебе уже выслал, так что будешь подстраиваться под него. Ты обязан заранее выезжать на съёмки и проверять, чтобы всё было готово к прибытию модели. Список я тебе вышлю позже, а сегодня проведём разбор полётов вместе. Этот Хансоль ещё что-то мурлычет себе под нос, пока Чонгук с затаённым ужасом окидывает Мина взглядом. Месяц бок о бок с ним?! Юнги, напротив, на него почти не смотрит, пялясь в экран телефона, будто происходящее его никак не касается, а Чонгука вообще не существует. Подумаешь, стажёр какой-то. — Здравствуйте, для меня будет честью поработать с вами, — как на духу выпаливает парень, кланяясь, потому что проявить уважение нужно — так его учили с детства, даже если человек ему не нравится. Иногда стоит наступить себе на горло, если того требует ситуация. На Юнги приветствие не произвело никакого впечатления — он лишь равнодушно скосил глаза и еле слышно хмыкнул. Менеджер счёл обмен любезностями оконченным и повёл обоих вниз. А Чонгук начинал заводиться. Его такое скотское отношение раздражает. Конечно, их знакомство прошло не в самой лучшей обстановке, и Чон многое имеет против Мина, но можно же вести себя более профессионально? Это он тут звезда-пизда с вагоном опыта за спиной, а не Чонгук. Пока они все вместе едут в одном автомобиле, Хансоль вводит в курс дела, рассказывая подробнее об обязанностях стажёра и непосредственно о предстоящей фотосессии. Она довольно важная — поэтому менеджер поехал с ними, чтобы лично убедиться в том, что всё пройдёт, как надо. Первое и самое важное — Чонгуку нужно убедиться, что модель будет на съёмках. То есть, что Юнги банально не проспал и выехал вовремя. У него есть личный водитель, поэтому забирать его не нужно (и на этом спасибо), но вот проконтролировать этот процесс звонками или сообщениями — прямая обязанность Чона. Далее — приехать заранее на место фотосессии, где необходимо проверить размеры подготовленной одежды и обуви (они должны соответствовать указанным), а также убедиться, что все пожелания модели учтены. Юнги же не новичок, а s-class, так сказать, к нему у всех особое отношение. Последнее — во всём слушаться Юнги и впитывать всё, что он посчитает нужным дать. Помимо фотосъёмок в расписании могут встречаться и съёмки в рекламных роликах — они, как правило, занимают весь день. В целом график не очень насыщенный, и у Чонгука даже намечаются полностью свободные дни, которые он будет отрабатывать в зале с инструктором, чтобы отрегулировать вес и мышечную массу. А ещё его пообещали посадить на диету и вообще заняться его внешним видом, потому что у парня всё ещё случаются высыпания акне, которые хотя и можно замазать, но иметь не желательно. У Юнги, например, кожа напоминает фарфор. Она белая и без всяких отбеливающих средств, которыми так любят пользоваться кореянки, и совершенно чистая, с узкими порами. Мечта. Чонгуку до него как до Луны раком. У Тэхёна тоже кожа красивая несмотря на то, что уже «не первой свежести». Да и лицо его будто бы создано для камеры — красиво со всех ракурсов, сколько ни верти. Парень знает, о чём говорит, ведь он перерыл весь гугл, рассматривая фотографии дизайнера. Запнувшись о свои же мысли, Чонгук яростно их от себя отгоняет. Не будет он о нём больше думать. Не-бу-дет. И о глазах его внимательных, и о голосе невозможном, и о губах… — Мы приехали, — менеджер Пак очень вовремя вклинивается в мысли парня, и он даже благодарен такой своевременной встряске. А то снова его несёт не в ту степь. Nike. Даже собака подзаборная знает, что это за бренд, а Юнги теперь, по словам Хансоля, — его официальное лицо в Южной Корее. Только самого Юнги, судя по его равнодушно-холодному хлебалу, происходящее не волнует от слова совсем. Как только они заходят, начинается суета: модель торопливо отводят восвояси (в гримёрку), окружив со всех сторон, — как мухи на говно! — что-то кричат про свет и камеры, прямо перед носом у Чонгука прокатывается вешалка, плотно утыканная брендовыми шмотками, а спустя пару секунд его чуть не сбивают с ног. От неизбежного столкновения спасает менеджер Пак, ловко дёрнув за плечо. — Совсем скоро должна прибыть ещё одна модель — у них парная съёмка, — поясняет Хансоль, параллельно делая пометки в толстом блокноте. — Я попросил уточнить ещё раз все размеры, сказали, что всё в порядке, так что этот пункт опускаем. В гримёрке обязательно должны быть бутылка ноль-пять негазированной воды, железная банка колы, большой мягкий диван, плед и мармеладные мишки Харибо. — Что? — Чонгук искренне пытается быстро усваивать информацию и ориентироваться в ситуации, но… мармеладные мишки? Это снова неудачная шутка? Смеяться не тянет. — Мармеладки — это самое важное. Носи на всякий случай пачку с собой, потому что без них он не начнёт, — менеджер говорит всё с тем же невозмутимым настроем, не давая усомниться в серьёзности собственных слов. А Чонгуку хочется пойти и утопиться в ближайшем толчке. В голове назойливо начинает вертеться песенка gummy bear, вгрызаясь в мозг отвратным автотюном и образом зелёного мармеладного мишки, трясущего своей мармеладной жопой в жёлтых трусах. В детстве он даже находил это видео забавным. Минут через десять на место съёмок приезжает и другая модель, которой оказывается не кто-то там, а популярная певица, которую Чонгук видел только в интернете и по телевизору, даже не предполагая, что однажды ему подвернётся возможность лицезреть её в живую. Парень теряется на время от соседства со звездой такого уровня, но его приводит в чувство неприятная рожа Юнги. Он ненавязчиво стреляет по стажёру холодным взглядом (это Сынёль у него научилась?) и проходит мимо с пафосно приподнятым подбородком. Дива за работой. Поглядите на него. — Самое главное в твоей стажировке: понять, как всё устроено изнутри, и научиться находить общий язык с другими людьми, — Хансоль вставляет очередной нравоучительный комментарий, параллельно наблюдая за тем, как Юнги помогают одеваться в четыре руки и вертят, точно заворачивая товар в подарочную упаковку. За это время ему уже уложили светлые волосы, придав им лёгкий беспорядок, чтобы создать образ ненавязчивой небрежности. Подмазали лицо, подкрасили глаза — конфетка. Сначала Юнги позирует соло, оперативно сменяя образы. И делает он это так легко, будто вокруг никого, а он просто кривляется перед зеркалом. Что интереснее — Мин чётко знает, какую позу принять в следующий момент, какое выражение лица сделать и какое настроение преподнести в камеру. Фотограф даже рта не раскрывает, успевая лишь нажимать на кнопку, чтобы «вылетела птичка». Вот так и работают настоящие профессионалы? Позже к парню присоединяется девушка, и они строят из себя не то парочку, не то давних друзей, надевая улыбки, полные фальшивой искренности, беззастенчиво приобнимая за плечи и дурачась. В какой-то момент фотосессия принимает серьёзный оборот: никто уже не смеётся и не выдавливает улыбки, а настроение заметно меняется. Теперь оба позируют с толикой пафоса, демонстрируя разноцветные олимпийки из новой коллекции. Всё происходит так быстро, что Чонгук едва успевает следить за происходящим. Кажется, даже лишняя секунда не тратится на разговоры или бесполезные заминки — все действуют чётко и слаженно, поэтому и заканчивают они довольно скоро. Хансоль незаметно куда-то исчезает, даже не попрощавшись, а Чонгук остаётся один на один с очень неприятным персонажем, которого, впрочем, начинает уважать. Исключительно за профессиональные качества, разумеется. Потоптавшись на месте, Чон отправляется вслед за Юнги, не особо представляя, что должен делать теперь. Вроде как всё закончилось, и его присутствие не особенно важно. Но официально его никто не отпускал, а своевольничать парень опасается. — Закрой за собой дверь, — раздаётся усталое с дивана, и Чонгук послушно выполняет просьбу, заходя в небольшую комнатку с ярко-белыми стенами. Юнги полулежит, поглощая тех самых мармеладных мишек с откровенным удовольствием, и с пристрастием оглядывает вошедшего с ног до головы, точно они на смотринах. Только Чонгук совсем не невеста, а Юнги не представляет интересы жениха. — У меня ещё есть какие-то обязанности? — спрашивает парень чисто из делового интереса, потому что заводить с этим человеком дружеские беседы не горит желанием. Не нравится ему Мин, хоть ты тресни. Будь он трижды неслыханным профессионалом, Чонгук скорее обратится за помощью к кому-то другому, потому что колючий взгляд не располагает к доверию. Он вообще ни к чему не располагает. — Наш малыш злится, что злой дядя Мин не поприветствовал его как следует? — наигранно дует губы и сюсюкается точно с маленьким. Провоцирует. Мудила. — Так я могу идти? — реплика летит мимо ушей. Главное — сохранять спокойствие. Это же несложно, правда? — Ты же знаком с Ли Чехён, да? — вопросом на вопрос, да ещё и каким вопросом. О, чувак, ты ступил на опасную дорожку. Лучше беги, пока жопа цела. Но Мин сидит на одном месте как ни в чём не бывало, выхватывая из пачки очередного мармеладного мишку. На этот раз зелёного. — Она моя подруга. — Вот как, — как будто равнодушно, но во взгляде мелькает какая-то эмоция. — Передавай подруге привет. — Вряд ли она захочет его от тебя услышать, — Чонгук готов ядом плеваться и даже прописать профилактических пиздюлей, если потребуется, потому что лезть к Чехён всяким мудакам он не позволит. Не в его смену. Юнги на очевидный выпад лишь слабо дёргает уголками губ и смотрит на Чонгука всё с тем же превосходством во взгляде. Его происходящее скорее забавляет, чем выводит из себя. — Вижу, ты не настроен ко мне благосклонно, а зря, потому что ты легко можешь вылететь отсюда без шанса на возвращение. И никакие связи тебе уже не помогут, — Мин беспечно отшвыривает опустевшую пачку мармеладок и принимается переодеваться в свою одежду из белоснежного халата, в который его укутали по окончании съёмок. Это Чонгуку так тонко намекнули, что он попал сюда через постель? В груди против воли скребётся задетое самолюбие, подначиваемое ещё и чувством ущемлённого достоинства. А вместе эти прекрасные особы умоляют что-нибудь натворить, дабы спустить пар. Желательно что-нибудь с рукоприкладством. Пока парень борется с самим собой, Юнги быстренько впрыгивает в брендовый шмот (прямо со свалки для богатеев вышел, ей-богу) и жестом призывает следовать вскипающего стажёра за собой, не забыв натянуть солнцезащитные очки от луи витон, стоящие как хорошая такая месячная зарплата. Чонгук, скрипнув зубами, послушно идёт, потому что его основная задача — быть мягким и пушистым, но никак не показывать коготки. Как бы ни хотелось ими расцарапать одно идеальное лицо. — Знай, что я в курсе ваших отношений, — говорит Юнги неожиданно, когда они покидают здание, и достаёт из фирменной бананки пачку данхилла. Разумеется, сигарету не предлагает и курит в одного. — У нас нет отношений, — огрызается Чонгук — он совершенно не в восторге от этого разговора. Если его такое ждёт каждый раз, то нервов точно не напасёшься. И вообще он хотел эту тему поскорее затолкать в самый глубокий ящик и забыть, а ему тут назойливо об этом напоминают. Что за подстава? — Что бы там ни было, я этого не одобряю, — рубит с плеча, затягиваясь и глядя в сторону. — Ничего против тебя не имею, Чон Чонгук, но ты — не тот, кто ему нужен. Не дорос ещё. — А кто ему нужен? Ты? Юнги вонзается в него щёлками прищуренных глаз, норовя выпотрошить на месте. Они опасно ходят по краю пропасти. — Ему нужен кто-то его уровня, а не малолетний соплежуй, — совсем не элегантно сплёвывает, теряя весь напускной шарм и лоск. — Посмотрим, выйдет ли из тебя хоть что-то дельное. За мной, малыш, — и правда уходит прочь, затушив окурок мыском неразлучных чёрных баленсиаг. А Чонгуку только и остаётся, что сердито потопать следом, сдерживая себя всеми правдами и неправдами. На что он, блять, подписался?!