Издержки профессии

— Проклятый пони! Нет, Присцилла, вообразите, — Дора повесила блестящий от дождя макинтош на свободный крючок и, скинув платок с волос, пыталась развязать узел под подбородком. Ткань намокла, заледеневшие пальцы двигались с трудом: начало весны было на удивление холодным, а перчатки Дора забыла в утренней спешке, — Хатчинсоны требовали поднять пони дочери. Она, видите ли, не может прожить без лошадки, а новую привезут только через пару дней. Что за удовольствие ребенку от лошадиного трупа? Присцилла подошла ближе, ее зеркальный двойник живо изобразил на лице осуждение и поплотнее закутался в шаль. В доме было как-то по особенному стыло, хотя, скорее всего, стыло было у Доры внутри из-за ответа на вопрос, который она медлила задать: — Александр занят? Читает? — Ему снова нездоровится, дорогая, он в спальне. Больше всего Дора ненавидела сочувствие. А Присцилла, напротив, его обожала, ее голос звенел жалостью, как звенит брошенный на пол десертный нож. Они переехали из Лондона в Аплтривик, к Присцилле, сдав свой дом недалеко от Коммершиал Роуд семье управляющего вест-индскими доками. По официальной версии из-за Чарли, которого отправили в Йоркшир к тётке прямо перед началом Блица и который успел поступить в Лидсе в колледж. Но на самом деле переехали они из-за Александра. Дора наконец развязала платок и пригладила волосы, движение вышло поспешным, как и слова — она пыталась занять пространство прихожей беседой, а не бессвязными увещеваниями Присциллы, что Александру вот-вот станет лучше. Не станет. Доктор Фишер тоже говорил, что на природе, вдали от разбомбленного города, Александр оправится. Но странные приступы глубокой апатии не пропадали вот уже третий год, хотя, возможно, и стали чуть более редкими, но это «чуть» Дора относила скорее к своим иллюзиям, чем к реальным фактам. — О, тогда давайте выпьем чаю, я немного замёрзла, да и вам будет интересно послушать про эту семейку. Отец архитектор, а мать… О, видели бы вы мать! Дора вставила сапог, облепленный жирной грязью, в холуй, делая вид, что не замечает влажного собачьего взгляда Присциллы. Может, зря они переехали. Доре казалось, что она тонет в торфяниках и бочагах, теряется в зелено-коричневых красках холмов. Ей нравилось ездить на втором ярусе даблдекера, щурясь на солнце, ощущая себя в самом центре кипящей жизни, а не созерцать красоту вереска. Дора вздохнула и натянуто улыбнулась скорее по привычке, чем из необходимости: Присцилла уже ушла на кухню готовить чай. Надо было переодеться, но сил подниматься на второй этаж, идти в спальню и смотреть на Александра не было. Дора одернула шерстяной свитер, через не хочу подкрасила губы и прошла на кухню. Присцилла успела поставить на грубый деревянный стол чашки и кекс, который смотрелся крошечным на слишком большом блюде. — Так, я не поняла, Дора, что с пони? Вы его привели… в форму? — Я сказала, что стоить это будет пять фунтов, надеялась, они откажутся, — Дора присела на стул и достала сигареты. — Отец только раскрыл рот, чтобы послать меня ко всем чертям… Спасибо, Присцилла, невероятно ароматный, как у вас только получается так заваривать?.. Но тут девочка упала и начала валяться прямо в грязи. Кошмар, отвратительная сцена. За пять фунтов я даже не поленилась — зажгла свечи и нарисовала пентаграмму, — она сжала сигарету зубами, но Присцилла уже начала нарезать кекс и сигарету пришлось отложить. — Осталось где-то ещё выкроить десять, и можно будет обновлять лицензию, она истекает в августе, помните? А потом я поехала к Финниганам, у них пала рабочая лошадь, попросили ее поднять тоже на три дня, что-то там срочно надо перевезти, я не вдавалась в подробности. — И как там? — У Финниганов? — Нет, в Слэдиш Холле, — Присцилла заглянула Доре в глаза с плохо скрываемым интересом, передавая тарелочку с ломтиком кекса. Присцилла была старшей сестрой Александра, но если муж Доры походил на ясень, гибкий и хлесткий, то Присцилла была чисто вековой дуб. Возможно, это от того, что она так и не вышла замуж — жених погиб в Первую мировую, и жизнь старшей Драйтон остановилась: из нее ушли краски — так говорят, но чудно слышать это в Йоркшире, где красок хоть отбавляй. — С виду там выглядит все очень достойно… Я так поняла, они все же решили сохранить исторический облик. Как сохранить… — Дора отпила чай, он обжёг нёбо, и она скривилась, с трудом сглатывая. — Северный флигель снесут, оставят только фасад, а на его месте построят кинотеатр для гостей. Дверной колокольчик ожил. Дора нервно взглянула на часы, приютившиеся в простенке между двумя окнами, и передернула плечами. — Господи, если это опять миссис Хаммерсмит, Присцилла, пожалуйста, скажите, что я умерла, я правда больше не могу. Миссис Хаммерсмит, потерявшая мужа где-то на Балканах, приходила каждую среду, и даже не просила — требовала, чтобы Дора установила ментальную связь с мистером Хаммерсмитом. Дора каждый раз соглашалась, не выдерживая натиска: миссис Хаммерсмит обладала внешностью Черчилля, того, который бывший премьер-министр, и характером «Черчилля», того, который танк. С каждым разом дух усопшего приходил все более неохотно, разговоры об удоях, отеле и обвинения в прижизненном злоупотреблении самогоном его явно не вдохновляли. В последний раз в конце сеанса Дора так вообще услышала сдавленное бормотание: «Лучше б помер! Что за баба! Дык… Погоди ж ты, я ж и…» Присцилла согласно кивнула и поджала губы. Пару недель назад миссис Хаммерсмит отказалась от ее чая, обозвав тот ослиной мочой. Дора закурила, беспокойно посматривая на дверь. «Филистимляне идут на тебя, Самсон». Она сама не заметила, как тело закрутилось чуть ли не в узел: нога закинулась на ногу, руки переплелись под грудью, а спина ссутулилась. Минуты шли, а глухой командный голос все не раздавался, это походило на затишье, какое бывало между двумя авианалетами. Наконец, Присцилла вернулась, бесшумно притворив за собой дверь. Ее рука скользнула между наличником и дверным полотном в странном жесте, словно она проверяла, не осталось ли щелочки для любопытного уха. — Это Генри Кавендиш, — она умудрилась втиснуть в едва различимый шёпот глубокое придыхание. — Я проводила его в кабинет. Дора с облегчением откинулась на спинку стула. Даже Сатана, вылезающий из камина в Сочельник, лучше, чем Черчилль в шерстяной юбке. — Знакомая фамилия… Присцилла всплеснула руками, совершенно обескураженная: — В самом деле, Дора! Кавендиши владельцы Парцевалл Холла, я говорила вам о них неоднократно! Дора тут же подскочила, сделала несколько поспешных шагов, потом вспомнила о сигарете, заметалась глазами в поисках пепельницы. Парцевалл Холл она проезжала чуть ли не каждый день. Точнее, ворота в Парцевалл Холл: старые, замотанные только на металлическую проволоку, они странным образом ее беспокоили, а зелень за ними манила, словно там, в глубине заброшенного парка, пряталось что-то… На этом моменте Дора обычно уже сворачивала на прямую дорогу до Аплтривика и не успевала додумать мысль: водила она неуверенно и чаще всего была слишком усталой, чтобы отвлекаться на романтические образы авалонских замков. Туша сигарету в раковине, под струей воды, Дора мечтала оглохнуть: Присцилла, казалось, собиралась вывернуть всю свою память наизнанку в попытках объяснить, кто такие Кавендиши, и как они это, и даже иногда то, и с кем в родстве состоят. Несмотря на пафосный словесный мусор, сам Генри Кавендиш оказался на первый взгляд приятным мужчиной лет сорока. Он сидел ровно на том месте, куда его посадила Присцилла, в кресле для гостей, и не пытался занять позицию более выигрышную, например, у книжного шкафа, откуда мог бы видеть весь кабинет. Услышав хлопок двери, он оторвался от созерцания окна, расчерченного дождевыми каплями, и поднялся, оборачиваясь на Дору. — Миссис Драйтон, очень рад, — он сделал шаг навстречу, протягивая руку. Дора замешкалась, не зная, как расценивать жест, но потом все же сжала сухую и горячую ладонь. Выглядел Кавендиш изможденным, как человек, который мало и плохо спит: воспалённые веки прикрывали глаза, которые все норовили зацепиться за какую-нибудь незначительную мелочь и больше не двигаться. — Чем могу быть полезна, мистер Кавендиш? — Дора обошла стол, садясь в кресло и перекладывая хрустальный шар, которым пользовалась как пресс-папье, подальше от края: если эта штука скатится кому-нибудь на ногу, перелома не избежать. Каждый раз, когда Дора опускалась на чуть пружинящее сиденье, возникало чувство, что она занимает чужое место. Это Александр должен сидеть тут и вести прием. Это он умный, начитанный, это он никогда не пытался держаться от клиентов подальше, минимизировать контакт с их личностями и проблемами. Но… Нет, не «но» — «а». А теперь он лежит на втором этаже совсем один, не реагируя ни на что часами, днями, лишь изредка оживая, как будто бы становясь нормальным, как раньше. Как будто бы. — Просто Генри, — Кавендиш тоже сел. Несмотря на явную усталость, он держал спину прямо, не позволяя себе откидываться на спинку кресла, только слегка опёрся о подлокотник. Пальцы выбивали дробь на старой обшивке в мелкий цветок. — Возможно, вы в курсе, несколько месяцев назад скончался полковник Кавендиш, мой отец. — Дора на секунду опустила глаза к столешнице. Наверное, Присцилла прожужжала ей об этом все уши, но Присцилла столько всего говорила, что вычленить среди потока слов важное было решительно невозможно, и поэтому Дора чаще делала вид, что слушает. — После этого в доме начались странности, я подумал, возможно, что это как-то связано с тем, что отец остался… Не знаю, как выразиться… Не спокоен? Может, он что-то от нас хочет? — Какого характера странности? — Дора бросила быстрый взгляд на Кавендиша — смотрел в пол, поджав губы и хмуря брови. — Постоянно хлопают двери. Каждую ночь мне снятся кошмары, последний был о том, как отец приказывал мне повеситься, — Кавендиш потёр глаза, — как будто он был вне себя от бешенства. Моя мать стала хуже себя чувствовать. Наш семейный доктор говорит, что это от переживаний… Если его послушать, то все мы выходим мнительными невротиками с расшатанной психикой. У моего отца давно были проблемы с сердцем, я даже не надеялся, что он переживет войну… — он тяжело вздохнул, дробь стала быстрой и нервной. — Я бы хотел узнать ваше мнение на этот счет. Как только он закончил, в дверь постучались: у Доры сложилось нехорошее подозрение, что Присцилла, которая сейчас заходила с чайным подносом, стояла все это время около кабинета и ждала паузы в разговоре. В каждой случайности стоит искать чью-то выгоду. Впрочем, появление Присциллы не произвело на Кавендиша никакого впечатления, он даже не обернулся, продолжая смотреть на угол стола. Пока Присцилла расставляла чашки, Дора успела подумать, что Кавендиш действительно может волноваться сильнее, чем сам осознает, и доктор по сути прав — ничего специфического в его рассказе она не услышала: никаких шёпотов, астральных проекций и прочей так любимой покойниками ерунды. Разве что двери, но двери хлопают у всех, особенно в больших домах, пронизанных сквозняками. Два года назад ее пригласили в пансион для мальчиков, который располагался в огромном викторианском особняке, там, казалось, хлопало все, что физически способно хлопать, каждая дверь так и норовила прищемить пальцы, но ничего ужасного, кроме потраченных молью гобеленов из прошлой, довоенной, жизни Дора не обнаружила. Но если уж Кавендиша так интересует ее мнение… Как только дверь за Присциллой закрылась, Дора вытянула из пачки чистый лист бумаги и нарисовала на нем кособокий треугольник. — Хорошо, Генри, давайте прямо сейчас и проверим. Скажите, пожалуйста, вы не догадались захватить какую-то вещь своего отца или, может быть, его фотокарточку? Кавендиш задумался, похлопал себя по карманам твидового пиджака и внезапно просиял. Это удивительно оживило его лицо, превратив почти что в мальчишку. — Ключи! У меня есть ключи от поместья, отец всегда носил их с собой. Подойдёт? — Безусловно, — увесистая связка перекочевала в руку Доры. Она положила их на верхний угол треугольника. — Теперь я попрошу вас… — она полезла в ящик стола и достала оттуда нож, настолько вычурный, что Доре хотелось смеяться каждый раз, когда тот попадался на глаза: тут вам и единороги на ручке, и львы, и цветочный узор — все, чтобы произвести на клиентов должное впечатление. Окунув лезвие в банку с карболкой, она протянула нож Кавендишу. Впечатленным он не выглядел, скорее заинтересованным: брови приподнялись, отчего вертикальные морщины на лбу сменились горизонтальными. — Сделайте, пожалуйста, небольшой надрез на пальце, мне нужна капля крови. Некоторые клиенты, чаще дамы — те дамы, которые трепетно прижимают к груди жирного мопса, на этом месте чуть ли не падали в обморок. Но Кавендиш отреагировал ровно так же, как миссис Хаммерсмит — никак. Уколол себя острием ножа в указательный палец и выдавил из ранки немного крови. Потом перегнулся через стол и ткнул пальцем в то место, которое показала Дора — левый угол треугольника. Она предложила салфетку, но Кавендиш отказался. Больше Дора на него не смотрела. Она смотрела на свои руки, положив их на колени ладонями вверх. Иногда ей хотелось плакать от того, во что те превратились. Следы от порезов и ожогов накладывались один на другой, превращая кожу в месиво из шрамов. Раны затягивались сами собой после завершения сеанса любого толка, но те, что остались с войны, жгло ночами до сих пор. Издержки профессии. От порезов, которые она сделала утром, поднимая пони и лошадей, остались только красные отметины, едва уловимые в общей картине увечья. Дора вынула из ящика опасную бритву и медленно провела ей по левой ладони, все так же держа руки под столом: клиентам на такое лучше не смотреть — от вида крови многие впадают в прострацию. Пусть испуганные клиенты и платят охотнее, но второй раз, как правило, не приходят. — Отлично, начинаем, постараемся узнать, действительно ли ваш отец чем-то обеспокоен, — она быстро, чтобы не испачкать прибывающей кровью мебель и юбку, прижала ладонь к пустующему углу треугольника. Свет выключили. Свет выключили у Доры в голове. Она медленно повернулась вправо, потом влево — ничего. Где-то далеко раздался едва слышимый скрип кресла — привет от Генри из мира живых. — Полковник Кавендиш? Вспыхнуло, в темноте будто щёлкнули зажигалкой, Дора обернулась на свет. Силуэт. Сила удара была такой, что кресло опрокинулось. Дора очнулась уже на полу, из носа лилась кровь на смятый ковер. Она попыталась встать, рука подломилась, бомбы рвались в голове, их вспышки слепили, она вытянула руку — задернуть светомаскировочные шторы, — но тех не было. Откуда-то подбежал Кавендиш, подхватил ее под локоть, помогая подняться. Дора, кое-как опираясь на него и на столешницу, смогла встать, мутило, она часто сглатывала набегающую, перемешанную с кровью, слюну, то и дело соскальзывала назад, в черноту, наступающую из уголков глаз. Откуда-то в руке появился платок, Дора прижала его к носу, запрокидывая голову. — Сожгите лист, — она не была уверена, что сказала это вслух. Но рука Кавендиша пропала, и раздался настоящий щелчок зажигалки. «Александр бы справился, Александр бы смог, почему ты бросил меня, мерзавец?!» Видимо, бумага сгорела: глаза больше не заволакивало и перестало пригибать к полу невидимой рукой. Дору ещё пошатывало, но чувствовала она себя гораздо лучше. Кавендиш сжег бумагу с кровью прямо в тарелке с кексом. Присциллу хватит удар. Дора слабо улыбнулась, присела на подлокотник перевёрнутого кресла и просипела сквозь сжавшееся до игольного ушка горло: — Это не невроз, — по лицу Кавендиша, будто волна, прокатилось облегчение: поджатые губы расслабились, глаза смотрели живее, несмотря на застывшую в них тревогу. Дора отняла платок от носа, он был весь в крови, несколько капель упали на ковер. — Мне жаль, испортила вашу вещь. — Перестаньте, Бога ради, — Кавендиш скривился как от зубной боли. — Это все же отец? Дора замялась на секунду, бросила вымокший платок в корзину для бумаг, потом, помешкав, подобрала с пола тряпицу, в которую был завернут нож, и принялась вытирать лицо. Ничего не получалось, по ощущениям, кровь просто размазывалась, стягивая кожу коркой. — Не знаю, — пытливого взгляда Кавендиша она избегала. — Я с таким не сталкивалась. Сейчас я дам вам адреса опытных спиритов, они живут в Шеффилде, думаю, вы сможете… — Не надо. Металл, так неожиданно проявившийся в голосе Кавендиша, заставил Дору прекратить рыться в столе и поднять глаза. — Они прекрасные специалисты, Генри, если вы сомневаетесь в их компетенции… — Единственный специалист, в чьей компетенции я не сомневаюсь — вы, — он почти упал в кресло, словно враз обессилев, и снова нахмурился. — Вы меня не можете знать, а я вас знаю. Вы Ведьма. От последней фразы Дору передёрнуло. Лондонский мост падает, падает, падает. Она сделала вид, что не понимает в чем дело: — Генри, вы так шутите? Ведьм не бывает. — Нет, это кличка. Так вас называли в 72-й эскадрилье, и в 92-й, и ещё в двадцати двух, вся 11-я группа вас так называла. Дора продолжила делать вид, что перебирает бумаги. — Какая дурацкая кличка. Вам не кажется, что прозвище должно высмеивать или обличать недостатки? — Нет, мне так не кажется. Не хочу показаться занудой, миссис Драйтон, но знаете, что самое страшное там, наверху? — Дора подняла на Кавендиша глаза, он сидел, запрокинув голову к потолку. Ей хотелось сказать, что самое страшное там, наверху — Александр, но речь не о том. — Нет, не знаю, мистер Кавендиш, — в этот раз он ее не поправил, он был не здесь. Он был тогда. Правая рука шарила в воздухе. — Одиночество. Можно, конечно, верить в Бога, но Бог не заставлял «мессершмитты» падать, а Ведьма заставляла, и я верил в нее. И она помогла. Я был один против шестерых, Ведьма утянула в ад троих, и я выжил, я справился, — Кавендиш поднял голову, он больше не хмурился, он больше не был ничем озабочен, он просто смотрел на Дору, а у неё по спине ползли змеи, она знала их поименно — ужас, боль и отчаянье, вечная скрученная в шипящий клубок троица. — Не знаю, были ли там еще некроманты, мы знали только о вас… О Ведьме. Если вы помогли тогда, даже не зная меня, то прошу вас, помогите мне снова. Желчь встала у самого горла дурным предчувствием. Дора медленно кивнула.