Непорочные

      Санс устало вваливается в дом и, напирая спиной на входную дверь, захлопывает её. Глубоко выдыхает, болезненно жмурится, не переставая широко улыбаться, и сжимает в районе груди перепачканную футболку, белее которой теперь лишь его череп. Без остановки стекает по вискам и лобной кости холодный пот.       Ему не впервой это пожирающее изнутри чувство отчаяния на грани бессознательного безумия, в пропасть которой он всеми оставшимися силами старается не упасть. Однако Санс уверен — по крайней мере, был уверен, что эти беспомощные дни всепоглощающего страха он давно перерос, превратив в собственное орудие развлечения. Так неужели его же гильотина и стала ловушкой, которая теперь стремительно падает лезвием поперёк шеи? Если сегодня он прожил день без крошки во рту, размышляет скелет, проживёт и следующий: ночью нет-нет да будет сброс. Он верит в это. Очень хочет верить.       Раздаётся резкий возглас, в котором Санс расшифровывает собственное имя, и, вздрагивая, он переводит опасливый взгляд наверх.       Перегибаясь через перегородку, к нему со второго этажа тянется младший брат — единственный лучик света, который изо дня в день спасает Санса от проедающего глазницы мрака скуки. Скелет мог бы бесконечно жалеть, что допустил такие пугающие изменения во внешности младшего брата. Но Санс слеп, чертовски ослеплён братской любовью, которая видит лишь то, что внутри, прекрасное сокровище — сияющую душу, полную доброты, милосердия и ничем не оправданного оптимизма. Санс надеется на это. Очень хочет надеяться.       Клацая окровавленной челюстью со сломанными и искривлёнными зубами (результаты безжалостных тренировок Андайн, этой су новой королевы Подземелья, истинная участь которой, как считает Санс, — тухнуть в баке на свалке), Папирус о чём-то без умолку болтает. К счастью, старшему брату удаётся приглушить щемящую боль в голове — которая раскалывается, на автомате шутит он про себя — и разобрать поток чужих слов:       — …наконец-то! Где тебя таскает в такое позднее время? Ты проверил мои гениальные головоломки для человека на случай, если он придёт? Если человек решит все пять головоломок до утра, — Папирус в ужасе обхватывает лицо руками, — то я не успею наградить его «Медалью ужаса»! — и тут же отводит задумчивый взгляд: — Правда, никому пока это не удавалось…       — Не парься, бро, — хрипло протягивает последний слог Санс и, ловя на себе взволнованный взгляд брата, через силу подмигивает, — человек и дальше моста не пройдёт. Снаружи так темно… хоть глаз выколи.       Признаться, Санс теперь гордится не только своими каламбурами, но и усовершенствованными ночными ловушками, идеи которых позаимствовал — безусловно, нелегально — у лидера Королевской гвардии. Однако Папирусу, твёрдо решил он, об этом знать не нужно.       — Надеюсь, это не очередная твоя шутка! — с подозрением отзывается рослый скелет, прищуриваясь.       — Что ты, — стараясь выглядеть максимально расслабленно, старший брат разводит руками, — я над ними уже голову сломал.       — Санс!       Посмеиваясь, скелет подходит к дивану и лениво приспускает с плеч меховую куртку.       — Боже! — раздаётся очередной возмущённый крик, и Санс резко отказывается от идеи: Папирус не терпит беспорядка. А разъярённый Папирус — это неумолимая бестия с садистскими кулинарными наклонностями, от которых даже Сансу с его ловкостью не увильнуть. — Сколько можно ходить с таким грязным пятном от кетчупа?       — Кетчупа? — удивившись, он переводит измученный взгляд на любимую футболку.       …И тут же застёгивает куртку.       — Хах… Прости, бро. Я избавлюсь от него.       — Уж постарайся! — Папирус ставит руки на костлявые бёдра и собирается уйти, как вдруг… — Кстати!       От неожиданных и неприятно режущих слух возгласов брата Санс инстинктивно вжимает голову в плечи. Что странно, ибо визги его жертв во время излюбленных физических пыток не оказывают на него никакого раздражающего эффекта — наоборот, скелет нежно называет их «музыкой для ушей» (которых, кстати, нет).       — Я оставил тебе спагетти на кухне, — самодовольно сообщает рослый скелет, — и тебе просто необходимо их попробовать!       От одного упоминания из уст Папируса этого блюда резко скручивает живот. Санс знает, что пробовать творение брата, мягко говоря, не стоит, но в последнее время, особенно из-за дефицита продуктов, он сомневается в безопасности этого «шедевра». Но сколько — часов, дней или временных линий — он ещё сможет продержаться?       Без остановки стекает по лобной кости холодный пот. Я не голоден. Я не голоден. Я не голоден…       — Обязательно, Папс, — нервно кивает он и приторно улыбается: — Но сначала — сказка на ночь.       — Точно! Нья-ха-ха! — победно гогочет Папирус и скрывается за дверью, украшенной стоп-табличками. — Жду тебя!       «Сказка на ночь. Сказка на ночь», — заглушая надрывающуюся от крика потребность, повторяет Санс, бесконечно благодарный своей слабо соображающей башке за столь вовремя подкинутую идею. С трудом поднимаясь по лестнице, он с каждым шагом всё сильнее, вплоть до вмятин на потрескавшейся древесине, сжимает поручень.       Он тоскует по временам, когда мог даже с ничтожными единицами уровня атаки и защиты использовать магию на любой случай жизни, начиная от бытовых разборок и заканчивая не совсем бытовыми. Но теперь, когда годы голода истощили его запасы, магия больше похожа не на временно заблокированное умение, а на далёкое, светлое воспоминание, как из детства: такое манящее и всё же — безвозвратно утраченное.       Бóльшая часть их домашней библиотеки — точнее, одного-единственного книжного шкафа в комнате Папируса — была благополучно сожжена или попросту… испорчена (скелет нервно сглатывает, ощущая во рту тошнотворный привкус обветшалой жёваной бумаги) в попытках найти любой иной способ спастись от изнурявшей их нужды. В те моменты безумия ему хватило рассудка сохранить парочку научно-популярных чтив и любимую детскую книжку брата.       Но ещё один достойный экземпляр Санс хранит исключительно у себя. Кажется, это подарок Альфис… он уже довольно смутно припоминает события прошлых лет: слабая ретроградная амнезия из-за травмы черепа выдавала себя лишь в моменты беспочвенной ностальгии.       Озлобленно выбивая дверь ногой, Санс оказывается на пороге своей комнаты, которая теперь захламлена до такой степени, что вызывает отвращение у своего же хозяина. И дело не только в куче грязного белья, разбросанного где не попадя, лишь бы подальше от придирчивого ока младшего брата. Папирус и раньше не особо стремился проникнуть в его спальню, но новые трещины в стене и то, как яростно захлопывалась дверь перед любопытным носом, благополучно лишали Санса возможности искать объяснения своему подозрительному поведению. «Времена меняются», — с толикой грусти отметил про себя скелет и осмотрел комнату.       Плотно задёрнутые, но швырком разодранные в чужих — увы, тщетных — попытках бегства шторы. Давно засохшие на стенах багровые брызги и разводы после незваных и до смерти любопытных гостей. Эстетически прекрасные ранее, но ныне омерзительно разлагавшиеся людские конечности — как максимально доступное напоминание простой истины «ты — то, что ты ешь». Пренеприятнейшее зрелище, эффективно отбивающее даже самое тяжёлое чувство пустоты в желудке.       Распихивая ногами валяющийся хлам, он прочищает себе дорогу к старому деревянному комоду, внешний вид которого — со всеми пятнами и зарубинами — оставляет желать лучшего. Однако внутри мебели остаётся та черта растленного характера Санса, которую он однажды решил-таки строптиво природнить в себе как единственный ключ к сохранению рассудка, но в которой почему-то не мог признаться чистоплюю-брату.       Порядок. Аккуратно сложенные белоснежные футболки и носки, а также любимая старая куртка — заменённая новой, с торчащим во все стороны грубым мехом. Серийного убийцу едва задевает укол тоски. Потерев ладони о шорты, он осторожно распахивает любимую одёжку, внутри которой уложена большая, обшитая чёрным бархатом книга.       — Ну сколько можно ждать! — раздаётся приглушённый яростный крик за стеной, и Санс мысленно благодарит высшие силы за то, что в этот момент между ними — стена. Крепко зажимая книгу в руках, он без оглядки покидает тёмную комнату вечного презрения и грубо хлопает дверью.       — Сегодня, — по-детски нарочито начинает Санс, входя в комнату брата, — я почитаю тебе новую сказку, — придвигая ногой к детской кровати стул, он опускается на него, закидывает одну ногу на колено другой и демонстрирует Папирусу красивую обложку с расписным заголовком: — «Мифы Древней Греции».       — Звучит скучно, — скептично отзывается рослый скелет, натягивая на себя одеяло.       — Самое то для сна, — идиллично улыбается Санс и раскрывает книгу.       Его взгляд цепляется за красочный форзац. Золотистые узоры переливаются красивым отливом под слабым светом настольного ночника. На бледно-кремовой странице вырисованы чёрные силуэты древних жриц и богов. Вряд ли Санс мог теперь правильно сформулировать, что такое красота. То ли красота, что радует извращённый ежедневной жестокостью уродливого мира взгляд, или то, что заставляет виновато отвести этот взгляд в сторону?       Санс трясёт головой, выкидывая философские размышления из своей дырявой башки, и, переворачивая страницу, начинает выразительно читать:       — В самом начале существовал лишь вечный, безграничный, тёмный Хаос. Всё возникло из него — и мир, и бессмертные боги. Самым могущественным из них был великий Зевс, повелитель грома и молний.       Заметив огонёк интереса в глазницах Папируса, Санс усмехается про себя и продолжает вслух:       — Никого не боится Зевс, ибо превосходит остальных богов во всём. Уважают и любят Зевса за подвиги его. Освободив из Тартара злобных циклопов и сторуких великанов и низвергнув туда титанов, он разделил власть над миром: сам воцарил на священной горе Олимп в окружении сонма прекрасных богов, а подземное царство душ умерших оставил своему брату, Аиду.       Застывая с полуоткрытым ртом на последнем слоге, Санс недолго молчит, а затем продолжает чуть тише:       — Глубоко под землёй царит неумолимый и жестокий брат Зевса, Аид. Полно мрака и ужаса его царство. Там и протекает всё леденящая священная река, водами которой клянутся сами боги.       — Вроде как у нас под деревянным мостом? — вмешивается Папирус.       — Что?.. А, да. Почти.       По мрачным полям царства Аида, заросшим бледными цветами асфодела, носятся бесплотные, лёгкие тени умерших. Нет никому возврата из этого царства печали. И даже суровый старый Харон, перевозчик душ умерших, укутанный в скрытные одеяния, не проведёт через мрачные воды ни одну душу обратно.       — Это же как тот загадочный лодочник у причала! — вспоминает младший брат.       — …Точно, бро.       Никого Смерть не порождает, но только берёт и уносит, — медленно и задумчиво, словно пронизывая на нить каждое слово, читает Санс, — и потому Аид, провожая целую вечность среди мёртвых в мрачном и туманном подземном мире, лишь принимает в своё гиблое царство, карауля покинувших высший свет у своих врат.       Заметив, как уныло безмолвствует его младший брат, скелет откашливается и перемещает взгляд на более радостный абзац текста.       — И царит Зевс высоко на светлом Олимпе, окружённый богами, а вместе с ним — покровительница брака и семейной любви, его прекрасная и величественная жена Гера.       — Жена? — удивлённо произносит Папирус, расталкивая брата из наплывших фантазий. — Зачем ему жена?       Неожиданный вопрос заставляет старшего брата откашляться.       — Ну, — сконфуженно усмехается он, переворачивая страницу, — однажды всякий взрослый мужчина, будь то монстр или бог, задумывается о том, чтобы… остепениться и завести семью…       — У него же есть семья, — тихо возражает рослый скелет, зевая. — Его брат.       Санс отрывает рассеянный взгляд от книги и переводит его на Папируса. Привкус неозвученного вопроса отдаёт горечью. Он хочет что-то сказать. Что-то, чем можно возразить или подтвердить чужие догадки, но Санс молчит.       — Как и мы с тобой, — Папирус глядит сонным взглядом прямо на брата: — Мы ведь семья, правда?       — К-Конечно, — в замешательстве потирает он затёкшие шейные позвонки, отводя растерянный взгляд в сторону, — но…       — Ведь Зевс, — продолжает скелет, ещё больше укутываясь в одеяло, — такой великий и могущественный… Вместе с ним на Олимпе столько богов, — восхищённо лепечет он. — Он получаёт всё, что заслуживает: уважение, признание… Купается в море поцелуев каждое утро…       Санс растерянно шкрябает большим пальцем уголок страницы. Эти слова кажется ему больно знакомыми, но… откуда?       …Ну конечно. Вспоминая главного шоумена Подземелья, судьба которого до сих пор остаётся загадкой, Санс испытывает некое… сожаление? Возможно, Меттатон, один из немногих, как и сам Санс, не смог смириться с новыми уставами Андайн, и исключительно в этом плане скелет испытывал к нему глубочайшее уважение. Хотя Санс давно уже запутался, что хорошо, а что плохо.       — Даже с сотней любящих и почитающих тебя фанатов ты можешь быть бесконечно одинок. Как и монстры, боги боятся одиночества.       Наступает молчание. За окном, в ночной тьме, царит мёртвая тишина.       — Зевс не одинок, — сонно шепчет с закрытыми глазницами Папирус. — С ним всегда будет… брат…       Алый огонёк в глазнице потухает.       Он чувствует, как пробирает его до дрожи по сутулой спине набежавшая волна мурашек; как неспешно заводится в его изувеченной груди застывший от хода времени и утраты всякой надежды механизм — запылившийся сотни времён назад двигатель всего живого; та невесомая жилка, что превращала кровожадного монстра в существо, способное на человеческие чувства, — душа. Чистейшее сокровище под каркасом костей, которое он так самоотверженно оберегал в Папирусе и которое так скоротечно тронула ржавчина в нём самом.       — Ты прав, Папс, — слабо улыбается Санс, медленно закрывая большую книгу. Убедившись, что младший брат уже благополучно отбыл в царство Морфея, он бесшумно кладёт том на стул, выключает ночник и аккуратно поправляет одеяло.       Развернувшись, Санс неторопливо направляется к двери. Как бы невольно цепляясь фалангами длинных пальцев за дверной проём, он бросает взгляд на безмятежно сопящего Папируса, сверкнув в кромешной тьме ярко-рубиновым огоньком.       — Аид всегда будет рядом.