Непорочные

      198Х.       Этот выцветший после позорно проигранной войны мир, насквозь пропитанный серо-болотным токсичным дымом с атомных электростанций, запёкшейся во рту кровью, пылающим в каменных печах и душах огнём и проедающей глаза мглой, честно говоря, уже давно осточертел Сансу. Возродившийся, как птица феникс из пепла, и возводящий целые промышленные предприятия на «благо процветания» юнион нарочитого коммунизма, по мнению скелета, всё живущее и цветущее уже давно уничтожил.       Мнение своё, конечно же, Санс держит при себе. Он просто не имеет права на слабину душевных порывов; один неверный ход — и лёгким движением чужой руки превосходный доселе политик может вмиг лишиться с трудом завоёванных отношений с королевой, безусловной власти над подчинёнными и звания лидера Королевской гвардии. Это был бы полный крах его многолетних планов и билет в один конец.       В Подземелье и так небезопасно, и дело не только в загрязнённом воздухе, инициативных безумцах наподобие доктора Андайн, грозящей нездоровыми идеями пороботить подземных жителей и даже не в прослушивающих буквально на каждом углу ядовито-жёлтых эхо-цветках, которые в удобную минуту тишины гипнотически повторяют «СЛУЖИ КОРОЛЕВСТВУ».       В этом мире неписаным остался лишь один, самый действенный закон: либо ты угнетаешь, либо тебя угнетают. И Великий Санс дальше первого варианта свой каблук на занесёт.       Держа руки на костлявых бёдрах, он хитро скалится, дёргая от надоевшей мигрени слепой глазницей, и отстукивает длинными тонкими пальцами в обтягивающей коже перчаток динамичный ритм, повторяя заученные фразы на азбуке Морзе — не всем известный, а потому наиболее безопасный способ скрытного общения на больших расстояниях без лишних ушей.       Пацифизм есть геноцид. Милосердие есть битва. Любовь есть ненависть. Вот какая ледяная реальность каждый божий день встречает мутированное создание Санса с распростёртыми объятиями, хочет он того или нет.       Скелет останавливает ритмичные постукивания, прикрывает глазницы и слегка запрокидывает отяжелевшую от нахлынувших воспоминаний голову назад.

***

      У Санса не было детства: он продал его гвардейской службе и немой войне за беззаботные деньки для маленького Папируса. Но даже этого оказалось чертовски мало, и тогда из-за пережитого в одиночестве стресса и необратимых генетических мутаций его младшему брату диагностировали слабую форму аутизма. Санс так отчаянно старался сохранить хотя бы ту тёплую семейную атмосферу, о которой мог сам только мечтать, проводя всё свободное от работы время с Папирусом.       Ещё младшим лейтенантом он узнал об азбуке Морзе и добровольно изучил её на случай ограниченного телеграфирования. Этот незамысловатый способ кодирования букв и цифр в однотонную последовательность длинных и коротких сигналов стал настоящим спасательным кругом для братьев-скелетов. К счастью, морзянка легко далась и Папирусу; Санс был только рад подстроиться под его сильные стороны.       Обычно текст приходилось сначала записывать вручную, да и принятое сообщение было тяжело расшифровывать в уме, поэтому Папирус продолжал носить с собой Чёрный блокнот. Не обошли его ребяческое внимание и радиожаргоны с Q-кодами, похожие на местный сленг. Поскольку телеграфные ключи — специальные аппараты для радиосообщений — считались недоступной для простого населения роскошью, братья изобрели — а точнее, с удивлением для себя открыли — новый способ передачи сообщений на расстоянии.       Душа.       Где бы они ни были, как бы далеко их не разбросало изменчивое время и расстояние, — запуская пальцы меж рёбер, они аккуратно отстукивают по оболочке своей души целые фразы, после каждой умолкая и ожидая чужие покалывания в ответ. Санс специально сменил гвардейскую бронь на эластичный жилет с вертикальным вырезом для лёгкого доступа к груди.       Однако не каждый монстр был способен на такое: души могут контактировать, лишь когда между ними есть связь. Но и об этом Санс позаботился.       В тот вечер небо взрывалось огненным закатом, но Санс предпочёл плотно задёрнуть полупрозрачные шторы, которые тут же вспыхнули рыжим светом. В их маленьком убежище было непривычно тихо; лишь старые настенные часы, плавно качаясь, отбивали бегущие секунды.       Осознавая, что главная задача — оберегать младшего брата, Санс тогда принял довольно непростой для себя — и наверняка для Папируса тоже — выбор: связать их души. Этот обряд проводился между двумя монстрами, решившими защищать и оберегать друг друга до конца своих дней. Чтобы в любой момент отследить брата, телепортироваться на помощь, принять любой по силе удар в первую очередь на себя: у Папируса было только одно очко здоровья и ни одного шанса в бою.       Конечно, Санс догадывался, что этот ритуал объединяет души отнюдь не родственников, однако в таких жестоких условиях существования у него не оставалось выбора: кроме Папируса у него не было и, признавался себе Санс, не будет никого.       Присев на пол перед сжавшимся в потёмках братом, он оголил шершавые рёбра, украшенные шрамами и освещённые изнутри мягким голубым светом, и неуверенно протянул к ним руку.       Процесс создания связи между душами считался в Подземелье настолько запретной для обсуждения темой, что, казалось, просто исчез из повседневной практики, несмотря на свою важность в отношениях близких монстров. Но Санс был не столько взбудоражен тайным ритуалом, сколько смущён его интимностью. Все доступные учебники и научная литература на эту тему были публично сожжены, поэтому он решил довериться инстинктам.       Запустив фаланги невольно дрожащих пальцев под рёбра, он осторожно коснулся души, отчего по костям пробежали волны мурашек. В какой-то миг ему захотелось бросить опасную затею, но внутренняя решимость взяла верх. Аккуратно обхватив мягкое нутро, Санс медленно вытащил его из груди, лишь потом заметив, как перегрелись от волнения его кости.       Маленькое сердечко излучало голубоватый свет и неторопливо отбивало свой, неведомый даже хозяину ритм.       Санс так сильно сосредоточился на своей душе и самом процессе, что совсем позабыл про Папируса. А когда, наконец, перевёл на него слегка взволнованный взгляд, то увидел освещённую мягким рыжим сиянием неровную улыбку. Младший брат сидел прямо перед ним — хоть и в своём вечном капюшоне, но до конца расстёгнутой кофте, — не сводя спокойного и, к удивлению Санса, внимательного взгляда со своей маленькой души в хрупкой руке.       Скелет судорожно выдохнул и еле заметно улыбнулся.       Протянув ладонь с душой вперёд, Санс слегка коснулся кончиков чужих пальцев. Осознавая и принимая приглашение, Папирус продвинул свою кисть в руку брата, тем самым приближая к его душе свою.       Их сердца светили всё ярче, заполняя тёмную комнату смешанным сиянием. Аура Папируса, полная противоречивого для такого цвета и неестественного для ситуации умиротворения, буквально подавляла своей силой волнение Санса и охватывала его согревающей безмятежностью. С каждой следующей секундой время словно замедляло свой ход, пока не стало монотонным воспроизведением происходящего на глазах братьев таинства, которые ощущали друг друга как никогда раньше.       Когда оболочки душ соприкоснулись, Санс невольно вздрогнул, как от слабого разряда тока; было не столько больно, сколько неожиданно приятно, словно резкое расслабление после физического изнеможения, и теперь чёткие границы «я—ты» стали стремительно размываться, открывая ему спектр тех чувств и эмоций, которые переполняли в ту минуту сосуд души Папируса.       Тот, наоборот, от болезненного воссоединения тихо вскрикнул и от накатившего неожиданной волной страха стал часто, но прерывисто дышать, отчаянно мотая затуманенным взглядом. Заметив это, Санс впервые отвлёкся от завораживающего зрелища и крепко, как бы напоминая о реальности, сжал руку брата, отчего тот замер, не моргая, привыкая к необычным ощущениям, и уже через минуту глубоко выдохнул.       Так и не отпуская его руку — казалось, больше для самоуспокоения, — Санс снова взглянул на души и с ноткой радости подметил, что те уже пропитались противоположными цветами, как акварельные краски, приобретая более лиловый оттенок оболочки, а затем неспешно, уже без прежних болевых ощущений, разделились, возвращаясь на свои места и восстанавливая реальный ход времени.       Санс уже не так хорошо помнит, что было дальше. Он смутно различает сквозь глубины воспоминаний уже непонятно чей облегчённый смех и тихий плач, помнит — даже спустя столько лет — слабые объятия и дрожь рук на плечах и с того момента, наконец, чувствует младшего и такого беззащитного брата как самого себя.       Теперь они тайно связаны по гроб жизни.       Санс очнулся от приятных воспоминаний, ощутив ритмичное покалывание в Душе.