Непорочные

      В этом готическом кафе в чёрно-розовых тонах, пропитанном приторным запахом глазури, Папирус предпочитал проводить шумные деньки, а не поздние тихие вечера, когда компанию за столиком могут составить лишь удручающие мысли. Если бы у скелетов было сердце — настоящее, живое — у Папируса оно бы терзалось в агонии, отчаянии и самобичевании. Но у него была душа, и свет её почти что потух.       — В моём кафе с такими угрюмыми лицами не сидят, — возвращает его в реальность мягкий женский голос за спиной. Роликовые колёсики бесшумно объезжают столик, и к Папирусу подсаживается знакомая фигура. Многоглазая мордашка с улыбкой поправляет пальчиком одной из рук очки на переносице.       Уткнувшись в сложенные перед собой руки, скелет слабо улыбается.       — Привет, Мафф.       Понимая, что сейчас не лучший момент для напоминания о задолженностях, паучиха с понимающим вздохом опускает перед его носом тарелку с парой свежих медовых пончиков. Заинтересованный взгляд Папируса оправдывает её ожидания.       — Снова Санс? — аккуратно спрашивает она.       — Угу, — слабо отзывается скелет, протягивая длинные костлявые пальцы к лакомству. — Извини, не хочу отвлекать тебя…       — Ты у меня сегодня последний посетитель, — добродушно замечает Маффет, складывая друг на друга перед собой все три свободные пары рук. — К тому же, я всегда мечтала работать психологом.       Скелет усмехается и, действуя уже живее, откусывает пончик. Пышное тесто растворяется во рту сахарным послевкусием, но горечь с языка так и не проходит.       — В последнее время мы совсем отдалились друг от друга, — нахмурившись, начинает Папирус. — Он проводит часы на своих тренировках, возвращаясь под ночь, и сразу валится с ног — только и неси это бренное тело в комнату. А на утро, когда просыпаюсь, его уже нет, только злосчастные тако на столе, — скелет безнадёжно утыкается лбом в кулак.       Маффет с пониманием кивает: она уже имела неосторожность отведать этот шедевр кулинарных способностей Санса.       — Знаешь, когда мы успеваем поговорить? Да никогда! — слегка бьёт он этим же кулаком об стол. — То есть, гипотетически, я могу ему позвонить или написать сообщение, но нет же — Великолепный Санс весь в делах, а я ему, видите ли, мешаю, — окончательно выдыхается он и затыкается пончиком.       — Ты же знаешь, как сильно он хочет попасть в Королевскую гвардию, — ласково шушукает паучиха, качая ножками.       — Знаю, — бормочет Папирус, пережёвывая пончик, — но какой в этом смысл? Альфис уже намекнула мне, что таких, как он… таких… — он отчаянно пытается подобрать нужное слово: — …милосердных? — давят пальцем на раз-два. А я не могу ему признаться, — переходит он на шёпот, сжимая зубы, — должен, но не могу. Это разобьёт его душу на мелкие кусочки. А ведь он ещё ребёнок…       После недолгого молчания, перебирая пальчиками, Маффет спрашивает:       — А ты веришь в него?       — Я? — отстранённо переспрашивает скелет, мотая взглядом. — Д-Да, конечно, просто… то есть, он… — понимая, что окончательно запутался, Папирус глубоко выдыхает. — Я просто хочу, чтобы с ним всё было хорошо. И чтобы он был счастлив.       — Тогда расскажи ему, как это важно для тебя, — она осторожно кладёт свою ладонь на его запястье. — Я уверена, он поймёт.       Папирус кивает, сонно прикрывая глазницы. Чужая костлявая рука навевает на Маффет далёкие воспоминания.       — Ты помнишь, как мы познакомились? — хитро щурится она.       Папирус задумчиво смотрит на неё, а затем прыскает от смеха.       — Такое разве забудешь, — так же хитро скалится он.       — Я тогда укусила тебя за эту руку, — тыкает она пальцем в его рукав.       — Хотела отравить, — жалобно вставляет он, усмехаясь и мотая перед ней тем самым прокушенным рукавом.       — Я ещё не знала, что ты скелет! — наигранно-обидчиво возмущается она.       — Чуть не сломала свои крохотные зубки об мою лучевую кость… — с ноткой ностальгии улыбается он.       — …и ты даже не вздрогнул, а потом сказал… — и они хором, едва сдерживая хохот, на весь зал выдают:       — …«какая жестокость»!       От неприлично громкого смеха из кафе проходящий мимо по улице Догго пугливо вздрагивает и подозрительно косится на дверь.       Успокоившись, Папирус по традиции вытаскивает из мятой пачки сигарету и, лениво прикусывая её, растерянно хлопает себя по пустым карманам. Одна из ловких ручонок Маффет неожиданно и в то же время очень вовремя появляется перед самым его носом, щёлкая припасённой на такой случай зажигалкой. Виновато улыбаясь, Папирус наклоняется и, не сводя с паучихи нарочито благодарного взгляда, прикуривает. Такой немой многословностью Папирусу всегда благополучно удавалось отделаться по всем своим счетам.       В правилах кафе чётко выделен пункт запрета на курение, но своему завсегдатаю Маффет делает огромную поблажку в виде первой затяжки. Всё ради одной привычной, но не теряющей своего очарования прощальной фразы, вылетающей хрипотцой из его уст вместе со струйкой серого дыма:       — Ядовитая штучка.       И за то время, пока рыжая спина скелета не исчезает за порогом заведения, Маффет наслаждается попытками разгадать загадку: говорит Папирус о своей вредной, но излюбленной привычке, или посылает комплимент своей излюбленной, но вредной собеседнице?       Она всегда надеется на второй вариант.