Непорочные

      Папирус сонно приоткрывает глаза и, моргая, быстро привыкает к полумраку. Окутавшая его тишина, нарушаемая ненавязчивым гудением мигающих вокруг приборов, мягко обволакивает помутнённое от сна сознание. Однотипные коробки аппаратов и механизмов, которыми заполнена эта небольшая комната, привлекают изменчивое внимание Папируса, и минут пять — а может, и все пятнадцать — он отрешённо наблюдает за равномерно мерцающими лампочками.       «Похоже на лабораторию».       Вялый взгляд падает на дверцы приоткрытого шкафа, где висят красочные постеры и плакаты с женскими фигурами. Внутри, в шкафу, проглядывают несвойственные этому бесцветному миру яркие корешки маленьких томов. Папирус хочет потянуться к ним, но в движении чувствует, как что-то холодное и твёрдое останавливает его, упираясь в запястья и лодыжки, и по инерции возвращает в сиденье. Он задумчиво и непонимающе осматривает металлические оковы поверх своих оголённых костей; на его теле — один сплошной халат.       «Странная лаборатория».       — Ты когда-нибудь задумывался… об идеальном мире?       Внезапный голос за спиной ничуть не пугает — скорее, просто вливается напряжённым фоном в его планомерное изучение окружающей действительности. Папирус даже не оборачивается, пассивно привыкая к чужой речи и пытаясь собрать мысли в логическую цепочку, но со следующей фразой она вновь рвётся:       — Мире, где всё наоборот? — аккуратно прикасаясь к его плечам, продолжает загадочный кто-то уже где-то сбоку — то справа, то слева. — Где все счастливы и свободны?       Папирус не успевает повернуть голову, но это и не нужно: прямо на него с интересом смотрит пара ядовито-жёлтых линз. Слабо осознавая происходящее, скелет безучастно моргает. Он не узнаёт монстра перед собой, но яркие токсичные цвета больше завораживают, чем устрашают: красные волосы, синяя кожа, белый халат, жёлтые очки, перчатки и сапоги, — Папирус чувствует, как от непривычно ярких пятен кружится голова.       — Только представь, Папирус, — прозвучавшее из чужих уст, передёрнутых акульим оскалом, собственное имя никак не трогает скелета, но ему почему-то становится спокойнее. Эксцентричная незнакомка сжимает руками свои плечи, как бы обрисовывая слова: — Все твои страхи останутся в прошлом.       Папирус не до конца понимает смысл входящих голосовых сообщений, но ему определённо нравится, что незнакомка делит фразы на короткие обрывки и не просит ответной реакции, прямо как дикторы в телевизоре; это тешит его ослабленное сознание. Такими незамысловатыми на первый взгляд приёмами владеет и его старший брат, мастерски строя предельно простые предложения, больше похожие на констатацию фактов или приказы. Ну, да, это же его работа — приказывать.       — Все твои недостатки и пороки мы обернём в достоинства, — гипнотически вещает она, медленно протягивая руки к черепу Папируса, на что тот инстинктивно отстраняется головой. Дрожащие пальцы разочарованно и как-то нервно сжимаются в кулаки. Чарующий голос переходит в хриплый шёпот: — Ты станешь сильнее и умнее. Ты будешь лучше, чем этот Санс.       Последний слог максимально фиксирует внимание Папируса в единую точку размышления, инстинктивно отсылая к одному родному образу — контрастному сочетанию чёрного и красного с нотками золота. Великий Санс — это чистейшая концентрация абсолютной власти и его, Папируса, беспрекословного подчинения. Точка всеобщего гнева и его, Папируса, благоговейного страха. Стержень бушующего вокруг хаоса и его, Папируса, маленького мира.       — …а когда мы уничтожим Королевскую гвардию и свергнем правительство, — доносятся до скелета обрывки чужого монолога, слившегося в единый поток текущей речи, — всё Подземелье будет восхвалять тебя, Великого Папируса. Ты станешь полукиборгом — настоящим супергероем…       «Брат», — неожиданно всплывает на поверхность с глубин подсознания родной голос. Папирус перестаёт блуждать глазницами и сосредотачивается на абстрактной точке: трепетное воспоминание неизвестной давности, прочно въевшееся в нестабильную память Папируса, восстанавливает перед его отрешённым взглядом чёткую картинку.       Яркий мертвенно-белый свет длинных люминесцентных ламп. Просторная до изъедающей пустоты палата. Облачённый в чёрную обтягивающую униформу с накинутым на костлявые плечи белоснежным халатом, над ним нависает Санс. Он сидит на краю кровати вполоборота и упирается костлявыми ладонями куда-то выше плеч Папируса, специально ограничивая пространство его восприятия, оставляя место лишь для их тет-а-тета. Лицо его непоколебимо, но огонёк в правом глазу предательски дрожит.       «Брат», — с нажимом повторяет хриплый голос и предательски надламывается, привлекая этим рассеянное внимание Папируса; тот лениво переводит сонный взгляд на старшего брата и одновременно чувствует, как напряжённо стягивается под чужими пальцами простынь.       «Помни, — чётко, словно превозмогая дрогнувшую слабину, проговаривает Санс, — ты — лучше всех. Лучше всех», — снова повторяется уже непонятно, для кого — Папируса или самого Санса.       Старший брат наклоняется и, устало падая на локти, с придыханием и лёгким стуком прижимается лбом ко лбу младшего. Папирус обхватывает маленькими ручонками чужие скулы и чувствует, как его щёки обжигает что-то мокрое.       «Помни».       Папирус поздно замечает странную колкую боль в районе шейных позвонков. Не успевает сообразить, понять, хоть что-нибудь предпринять, — и прежде рабочая педаль газа отказывает в самый неподходящий момент. В затылок отдаёт чужим учащённым дыханием, а затем его взгляд медленно, но стремительно покрывает пелена мглы.       — Давай докажем, что супергерои существуют.