Непорочные

      Санс до последнего наивно надеялся, что на этот раз пубертатный период обойдёт его стороной.       Он смутно помнил время ничем не оправданной депрессии, бесконечного копания в себе и необоснованной обиды на весь мир. Но у него не было ни родителей, ни тех, на кого можно было обрушить всю накопившуюся злобу, к тому же над ней тут же возобладало чувство долга и ответственности за Папируса: как старший — и единственный — брат, он должен был заботиться о нём, превозмогая собственные трудности и игнорируя юношеский максимализм.       Однако случай ранним утром в ванной весьма недвусмысленно намекнул ему, что без проблем не обойдётся даже подросший Папирус, а вот страдать от этого в доме будут оба.       — Выйди, Санс.       Эти резкие слова стирают перманентную улыбку с сонного лица Санса в один миг. Останавливая монотонные движения вспененной зубной щётки, скелет сплёвывает и с недоумением смотрит в зеркало на отражение вошедшего брата.       — Что?       — Я сказал, выйди, — повторяет Папирус, скрещивая руки на груди.       Несвойственные младшему брату категоричность и прямолинейность сбивают Санса с толку, отчего тот — хоть убей — не может съязвить или просто пошутить в ответ. Чувствуя медлительно закипающее внутри раздражение, Санс слегка прищуривает глазницы, вскидывая надбровную дугу.       — С чего вдруг?       — Потому что я собираюсь раздеться! — не выдерживая, выпаливает Папирус, указывая красноречивым жестом на душевую.       — Подумаешь, — фыркает старший брат, умываясь и пуская на лицо лёгкую улыбку, — чего я там не видел.       — Санс! — рыкнув, Папирус бросает свою сменную одежду на пол и нервно смотрит на брата, ставя руки на бока. Даже без мышц его костлявое, но неожиданно быстро вытянувшееся и окрепшее тело выглядит довольно угрожающе. Вытираясь полотенцем, Санс невольно прикидывает, на сколько за это время могли повыситься очки атаки и защиты брата. — Не заставляй меня насильно выталкивать тебя из ванной.       Судя по настрою Папируса, угроза вполне реальна. И Санс понимает — с удивлением для себя осознаёт, что боится. Но почему? Ведь его магии с избытком хватит на то, чтобы разнести в щепки их совместное жилище.       …Потому и боится.       Смирившись с этой дилеммой, старший брат натягивает неоднозначную улыбку и, дойдя до двери, через плечо бросает:       — Не дождёшься, — и захлопывает её за собой.

***

      Пожираемый нелепой обидой, Санс нервно елозит на новом посту, перебравшись поближе к Сноудину, — к шумной музыке и тусующимся подросткам, гуляющим допоздна, среди который он тщательно выслеживает знакомый красный шарф.       Санс привык быть предметом чужих — в частности, именно Папируса — переживаний, даже чутка наслаждался своей искусственной загадочностью, заставляя беспокоиться о себе и тем самым чувствуя себя поистине нужным, но резкая пассивная смена ролей терзает его самовлюблённое эго. Он не хотел превращаться в нервного папашу, чтобы читать нотации и воспитывать брата как сына.       Но ему пришлось.       Вглядываясь — уже дома, вечером — в мелкий прозрачный пакетик со странной порошковой массой, найденный в рюкзаке Папируса, Санс чувствует, как холодеют его кости и наполняется изъедающей пустотой нутро, хотя пустоты там и так хватает. Он сам не понаслышке знает, как выглядит жареный снег и почему его теперь продают только в тёмных переулках, но найти его у Папируса…       — Это что? — только и может выдавить из себя скелет вмиг осевшим голосом, не сводя отрешённого взгляда с находки.       — Чёрт! — раздаётся внезапный возглас где-то из-за спины, и длинная чужая рука, появившаяся над головой Санса, вырывает пакетик из его коротких онемевших рук.       — Откуда у тебя наркотики? — развернувшись к брату, в ужасе лепечет он, даже не обратив внимание на впервые услышанную от того брань.       Папирус хочет возразить, что это «не такой уж сильный наркотик», но понимает, что тогда ему однозначно придётся отчитываться, откуда он это знает, поэтому просто отводит хмурый взгляд.       — Я жду объяснений, — угрожающим тоном напирает старший брат.       — Я не обязан тебе ничего объяснять.       — О, неужели? — издевательски произносит Санс, раскидывая руки и исподлобья заглядывая брату в глазницы. — С каких это пор мы стали такими самостоятельными? «Великий Папирус» повзрослел и теперь имеет право грубить? А то, что мы с тобой братья, тебя не смущает? То, что я растил и выхаживал тебя, — он тыкает Папируса в грудь, — и до сих пор это делаю, — снова укол, — не смущает, не?       — Просто оставь меня в покое, — сдаётся Папирус под физическим и моральным натиском брата, поворачиваясь спиной, но Санс грубо хватает его за запястье и резким движением разворачивает обратно к себе.       — Нет, не оставлю, — едва сдерживая порыв гнева, выговаривает низкорослый скелет, с силой сжимая чужую руку, но Папирус свою боль напоказ не выставляет. — Пока мы с тобой живём под одной крышей, кто старше, тот и монарше.       Возможно, это была не самая удачная фраза для выражения своих законных привилегий, и оттого Папирус, сжимая зубы, яростно процеживает:       — Да я только и мечтаю слиться из этой дыры.       Санс вздрагивает, словно от удара без промаха, в оцепенении отпуская руку брата; в его глазницах — кромешная тьма.       В душе Папирус признаёт, что это было сказано в сердцах, но пустой взгляд Санса заставляет его впервые не на шутку задуматься над возможными — и отнюдь не самыми благоприятными — последствиями.       Не успевает младший брат опомниться после эмоционального взрыва, как Санс тут же хватает его за душу и резким движением притягивает к себе настолько близко, что отчётливо виден дрожащий в глазнице жёлто-синий огонёк.       Раздаётся неожиданный хлопок.       Папирус нелепо моргает, пытаясь выровнять дребезжащую картинку перед собой, и прижимает дрожащую руку к вспыхнувшей огненной болью щеке. Нехилый след от пощёчины вибрирует, расходясь импульсами к вискам, и не даёт опомниться. Лишь одно Папирус чувствует как никогда чётко: страх перед старшим братом.       — Тогда проваливай отсюда, — утробным голосом шепчет Санс и демонстративно разжимает костлявую руку, освобождая от мёртвой хватки.       Дико напуганный, Папирус успевает лишь неуклюже выбежать из дома, в буквальном смысле сверкая пятками: из-под земли, плотно заграждая вход, выскакивают острые голубые кости.

***

      Когда обе стрелки переваливают на правую сторону циферблата, Санс допивает очередную чашку тошнотворного и совершенно бесполезного кофе и всерьёз задумывается о том, чтобы начать курить.       Иначе он накрутит себя до такой степени, что просто в отчаянии выбежит на мороз на поиски брата, и тут никакие короткие пути не помогут. Возможно, ему не стоило показываться Папирусу в таком виде, не стоило освещать свою тёмную, пугающую сторону, неподвластную ни чужому, ни собственному контролю. Возможно, он только что испортил всё, что так долго строил, взращивал и пытался сохранить в их шатких братских отношениях.       Санс до скрежета зубов надеется на фантомный шанс исправить их домашнюю идиллию, от которой остаются лишь звуки завывающего за окном ветра. Но гневный взгляд Папируса и его последние слова, оставшиеся глубокими порезами в изменчивой памяти Санса, потакают его садистской — или мазохистской? — половине в беспомощном решении сидеть и ждать. В конце концов, они братья, нервно утешает себя скелет, и эта черта решимости должна быть и у Папируса тоже.       Спустя вечность разъедающей время и пространство тишины он слышит робкий стук в дверь и готов без запинки ответить, кто за ней стоит, чтобы можно было поставить мнимую победную галочку и уйти спать.       Но Санс идёт, шаркая тапками, чтобы открыть эту дверь.       Перед ним, переминаясь с ноги на ногу — уж точно не из-за пронизывающего кости холода, — стоит Папирус не в самом лучшем своём виде: запачканная грязью одежда и высохшие разводы на щеках подсказывают, что эти часы он провёл совсем не весело. Рослый скелет всячески избегает взгляда старшего брата, отводя потемневшие глазницы в сторону и подозрительно сжимая плечо рукой.       Санс не без труда подавляет вспыхнувшие внутри эмоции, в особенности отчаянное желание убить и одновременно — прижать к себе и залечить; он привычным жестом засовывает руки в карманы и лениво, пытаясь выглядеть максимально равнодушно, опирается плечом о дверной проём, продолжая прожигать «незваного гостя» нечитаемым, но чертовски тяжёлым взглядом.       Они долго стоят в тишине — кажется, уже целую вечность — под звуки завывающей метели, соревнуясь в бессмысленном поединке взглядов, пока Папирус, наконец, не всхлипывает, опуская лицо. Старший брат остаётся непоколебимым, но внутри, чувствует он, что-то безнадёжно трескается.       — Санс, — с хрипом выдавливает родное имя рослый скелет, как бы пытаясь вновь связать разорванную нить прочной братской связи, — п-прости меня, я-я не хотел, я п-просто…       Окончательно запутавшись в заранее заготовленных словах и внезапно нагрянувших чувствах, Папирус бессильно падает на колени, горбясь и переплетая дрожащие пальцы в неком молебном жесте. Санс теряется, и каждый новый всхлип брата не даёт ему собрать всю столь необходимую для непоколебимости решимость.       Сжимая на груди любимый красный шарф, Папирус рыдает, сильно подрагивая плечами. Этот вид — беспомощного и сломленного ребёнка, запутавшегося в себе, — с каждой секундой убивает Санса всё медленнее и мучительнее. Потому что он не может смотреть на это без укора прогнившей совести; потому что не может развидеть перед собой маленького плачущего скелета, протягивающего к нему свои ручонки. И от этого душа Санса болезненно сжимается.       — Т-Ты можешь наказать меня, как хочешь, я-я это заслужил, — пытаясь совладать с проклятой икотой и невольными всхлипами, продолжает Папирус, заливая снег слезами и не замечая, как потухли в глазницах брата огоньки, — но, п-пожалуйста, не прогоняй меня, ладно?..       Чувствуя себя окончательно разбитым, скелет поднимает мутный взгляд и едва не кричит в размытое перед собой пятно:       — Я умру без тебя, Сан…       Что-то мягкое, тёплое и немного щекотное заставляет его замолчать. Вдыхая доселе ненавистный — но теперь самый любимый аромат кетчупа и дешёвого кофе, Папирус чувствует чужое прерывистое дыхание на макушке и отдаётся нежным поглаживаниям по спине.       В попытках сдержать накатывающие на глазницы слёзы Санс хочет что-то сморозить — что угодно, пускай даже самую неподходящую для такого момента шутку, — но, чувствуя, как быстро синхронизируется биение их родственных душ, уступает место многозначному безмолвию, прижимая к себе чужую голову и утыкаясь подбородком в макушку.       Крепко сжимаемый в объятиях, Папирус шумно и судорожно вздыхает, а затем затихает.       Вместо мрака его душу наполняет благоговейное и трепетное тепло, словно долгожданный утренний рассвет, и он обхватывает руками старшего брата, сжимая его и без того мятую куртку. Чувствуя чужие — а точнее, самые что ни на есть родные — руки, успокаивающие поглаживания и вибрирующую в ответ душу, Папирус не может сдержать слёзы, в которых больше нет отчаяния и боли — лишь долгожданное облегчение.       — Пойдем домой, — тихо-тихо шепчет Санс, и рослый скелет, вжимаясь в него ещё сильнее, многократно кивает.