Непорочные

      «В этом мире танец — это всё, что у тебя есть».       Эти слова стали для Санса отнюдь не светлым девизом на будущее, а мрачным приговором на всю оставшуюся — если так можно сказать о вечности — жизнь. Потому что Санс не танцевал вообще.       Он не так хорошо помнил своё детство, но высокая тёмная фигура, изящно вальсирующая в два па на каждом королевском балу, прочно отпечаталась в его памяти вместе с теми словами. Вингдингс Гастер был лучшим среди всех монстров, превосходя свои талантом — венским вальсом даже короля и королеву, и он откровенно упивался своей славой, не упуская ни единой возможности показать своё мастерство во всей красе. Даже при том, что вальс всегда оставался исключительно парным танцем, где всеобщее внимание обычно приковывает к себе дама, Гастер дерзко перестраивал жёсткие рамки правил под себя, успешно превращаясь в желанного всеми девушками таинственного ловеласа.       «Когда танцуют два монстра, их души резонируют, — рассказывала однажды королева Ториэль. — Если их стили совпадают, между ними складывается прочная связь. Если они совместимы, их стили объединяются, создавая сбалансированный, гармоничный танец».       Однако Гастер открыто насмехался над романтическим началом в танце и не признавал партнёра как равного: для него рандомная девица была лишь принудительным дополнением или, скорее, просто миловидным аккомпанементом, и эта техничная бездушность вызывала у чувствительного к танцу Санса неимоверное отвращение.       Завистников у Гастера, тем не менее, было меньше, чем желающих перенять его восхитительный талант, но единственными, кому с этим «повезло» — это слово Санс всегда брал в кавычки, — оказались братья-скелеты. Гастер изначально понимал, что у каждого монстра инстинктивно зарождается свой, уникальный стиль танца — «природный», — но не исключал вероятность полного совпадения, когда танцоры становились партнёрами не только в танце, но и на всю жизнь, как Догами и Догаресса, слившиеся воедино в чувственной кизомбе.       Поэтому он великодушно взял под своё наставничество двух неокрепших костями и разумом скелетов в надежде воспитать одного из них как своего прямого последователя. Преследуя свои эгоистичные цели, Гастер строго запрещал братьям танцевать вместе.       К его удовлетворению, юный Папирус быстро проявил себя, совместив в себе и независимое индивидуальное начало, и свободное место для партнёра: его жгучий латинский танец из сочетания сальсы, аргентинского танго и ча-ча-ча с вызывающими, но нисколько не вульгарными движениями завораживала и буквально манила присоединиться. Этот природный магнетизм Гастер ценил больше всего, и теперь в его планах оставался лишь один пункт — уничтожить ещё не пробудившуюся острую потребность Папируса в партнёре, чтобы превратить его в танцевальную машину, которую не сможет переплюнуть даже Меттатон со своим до жути отточенным электро-свингом.       Переполненный гордостью и в то же время страхом за талантливого брата, Санс не горел желанием брать на себя обязательство в виде партнёра: вопреки просьбам Папируса и едким замечаниям наставника, его скрытая ото всех душа билась в такт собственному, никому не ведомому ритму, затягивая низкорослого скелета в дерзостное сочетание хип-хопа и брейк-данса. Санс не стремился к славе; его вполне устраивало душевное уединение в самостоятельном танце, когда единственный твой партнёр — это твоё тело.       Безусловно, Гастер не мог не оценить про себя недурные способности Санса и его потенциал в развитии уличного направления, однако, твёрдо убеждённый в дуализме танца, он откровенно возлагал на младшего больше надежд: Папирус получал больше его внимания, больше чужих похвал, больше возможностей для полезных связей и публичных выступлений. При любой удобной возможности Гастер нагло доказывал Сансу примером его же родного брата, что в этом мире танец — это соперничество, где побеждает только один.       Но не успехи брата расстраивали Санса, а собственная непригодность, навязанная удушающим стереотипом; он просто не мог найти в себе место для инородного ритма, отчего тайно страдал. Униженный и оскорблённый, скелет долго не мог с этим смириться, пытаясь сменить свой врождённый стиль на более парный вариант, но — тщетно; «природу не обманешь», повторял ему внутренний голос. Сансу не оставалось ничего, кроме как оставаться самим собой, хоть это и стоило истоптанного в грязь достоинства. Истинно способный на большее, он решил раз и навсегда отречься от танцев.       «Однако монстры могут знать и другие стили, но окончательный выбор зависит от вас самих, как и выбор — танцевать по жизни или нет».       Даже когда Гастер исчез, оставив Подземелье в растерянности, он не соглашался танцевать. Папирус, безоговорочно претендующий на звание нового всеобщего кумира, отказался от уготованной ему роли ради брата, уступив место возликовавшему Меттатону.       А потом начались сбросы: один, другой, — и Санс потерял им счёт, как и всякую мотивацию. Но его больше пугало, что никто, кроме него, не мог вспомнить Гастера. «Кто научил тебя так классно танцевать?» — шутливо, с глубоко скрытым страхом спрашивал он брата, надеясь услышать правильный ответ. Но Папирус лишь смеялся, гордо прикладывая кончики пальцев к груди: «Великий Папирус всегда был прекрасным танцором!»       И Санс, преследуемый призраком презираемого наставника, готов был выть от отчаяния.       Папирус же не бросал попытки возродить в брате прежнюю страсть к танцам, впервые как для себя, так и для самого Санса пробуя танцевать в паре. Если бы не его неугасаемый оптимизм, возможно, все эти попытки обернулись бы неловким провалом; но Папирус пробовал снова и снова, не стесняясь брата и не стесняя его самого. Успешно подстраиваясь ловкими движениями рук и бёдер под грубые биты, он чувствовал резонирующей душой, что у них всё-таки есть шанс объединиться в хип-хопе с элементами латинского танца, и наоборот. Но нет.       Конечно, Санс был бесконечно благодарен брату за возможность хоть как-то проявить себя в совместном танце, поэтому перестал стыдиться самого себя; но отвергнутый наставником лишь однажды, он окончательно погряз в паранойе, всеми костями чувствуя на себе проклятие пожизненного одиночества. Несмотря на то, что были и монстры-одиночники, которые жили в гармонии с собой и состязались в баттлах больше для удовольствия, его не покидало ощущение себя ошибочным образцом — чужим неудачным экспериментом, в результате которого получилось существо, неспособное открыть свою душу для кого-то второго.       Пока не появилась она.       О том, что люди тоже танцуют, Санс знал не только из научной литературы; охота на падших детей, заглаживающих своими робкими уступками израненное самолюбие скелета, открыла ему синонимичную монстрам человеческую природу: дабы избежать повреждений, человек должен танцевать в стиле монстра. Поэтому он буквально «затанцовывал» и убивал медленно и мучительно своими сложными приёмами, под которые не мог подстроиться никто.       Но Санс даже представить себе не мог, насколько чистым и не столько душевным, сколько духовным может быть танец, идущий от живого, бьющегося сердца. Он с упоением и неким трепетом поглощал каждое её движение. Каждый пируэт, который она вырисовывала маленькими стройными ножками в аккуратно завязанных пуантах, оставались в его памяти красочными линиями. На каждый её арабеск с высоко поднятой позади дрожащей ножкой он спешил подать руку, чтобы она ни в коем случае не упала вперёд. Каждое фуэте, которое она старательно вращала вплоть до шестнадцати раз подряд в этой подрагивающей пышной пачке цвета пыльной розы из десятков слоёв накрахмаленных тюлевых юбочек, он наблюдал с нескрываемым волнением и восхищением.       Несмотря на хрупкое телосложение, она двигалась легко и робко, словно июньская бабочка. И он пощадил её, потому что своим танцем Фриск напомнила ему Папируса: у них обоих всегда был выбор между одиночной свободой и партнёрской гармонией, они оба были открыты для слияния душ.       Одним плавным движением руки ладонь в ладонь она пустила по скелету электрический разряд и развеяла все его страхи. Санс вмиг понял, что танец — это не жёсткий приговор, а безграничный поток фантазии; что сочетаться может всё, даже уличный хип-хоп и классический балет. Он открыл в себе другую сторону души, где нашёл место для Фриск. Связь их душ крепчала с каждым совместным танцем, и Папирус был только рад такому удачному раскладу.       Поэтому Сансу было чертовски больно вырывать голыми руками из почвы души все ростки надежды, стоя в Последнем коридоре перед внезапно объявившейся Чарой.       Несмотря на поразительное внешнее сходство, он не мог разглядеть в самозванке некогда полюбившиеся ему светлые черты Фриск. В этой чёрной куртке с чёрной майкой и чёрными штанами Чара напоминала ему Чёрного лебедя — полную противоположность его нежной девочки, которую заперли в чужой оболочке. Но противоположность эта манила похлеще жаркой латины Папируса и волнующих па-де-де с Фриск; она затягивала Санса своим маниакальным взглядом в запретную бездну, бросала вызов с намёком на беспроигрышную победу и тем самым чертовски заводила. В конце концов, они совпадали стилем танца, и в этой борьбе на равных скелет не собирался уступать.       Он стиснул зубы и снисходительно поклонился.       «У монстров принято кланяться перед танцами. Это вежливый жест перед тем, как принять участие в поединке. Не страшно пренебречь поклоном в начале; страшнее не закончить им танец».       Чара оставила предпочтение нездоровой улыбке в ответ.       Её движения, чередующие элементы фристайла и балета, были технически безупречны — даже лучше, чем у Фриск, нехотя признавал Санс, — но напрочь лишены всяких чувств, оставив место лишь немой решимости. Зато скелета чувства переполняли: он искренне ненавидел Чару за то, что она забрала у него самое ценное, и всю свою злобу Санс вложил в их парный танец, буквально уничтожая соперницу своей бесцеремонной грубостью. Да, у неё не получалось ранить его, злорадно ликовал Санс, но с каждым новым перезапуском его ослабевшая под натиском эмоций душа давала очередную трещину.       Санс не помнил себя от усталости; чувствуя, как силы стремительно покидают его, скелет мысленно извинился перед Ториэль за то, что не сможет поклониться в финале. Попав под критический удар, Санс снова признал свою горькую участь танцора-одиночника.       Потому что сейчас он танцует в паре в последний раз.