Непорочные

      Шутки с временными линиями обернулись для Санса тем, что он оказался прямо посреди вечернего Сноудина, перед своим излюбленным заведением с вывеской «У Гриллби». Правда, настроения пропивать вечер не было, но изнутри подозрительно громко играла музыка, потому любопытство скелета взяло верх.       Переступив порог бара, он застыл в недоумении: полной посадки у Гриллби не было давно. Оглядев зал, Санс заметил значительные изменения в интерьере и неприятно удивился, увидев вместо родной барной стойки массивный танцпол с выразительным пилоном посередине. Из неведомо откуда добытых колонок звучал мощный дабстеп, несвойственный скромному характеру старины Гриллби.       «Что, чёрт побери, здесь происходит?» — крутилось у него в голове.       Но не эти корректировки привели его в ужас. Настоящий ужас Санс испытал, узнав в появившемся на танцполе стриптизёре родного брата.       Скелет вскрикнул, но его голос утонул в потоке музыки и шума в зале, переполненного полуобнажёнными монстрами. Стараясь не привлекать лишнего внимания, Санс продвинулся глубже в толпу, заняв удобную позицию для обзора, и уставился на своего брата.       Несмотря на полное анатомическое совпадение, Папирус вовсе не был похож на себя: полупрозрачное лиловое боди, чёрный латексный костюм с коротким плащом, широкий пояс с золотыми цепями и высокие сапоги ядовитого жёлтого цвета, — это не стиль «Великого Папируса».       Но нет, сомнений не было — перед ним был самый что ни на есть настоящий Папирус, одаривающий восторженную публику неожиданно дьявольским взглядом и улыбкой, снисходительно принимающий дары в виде мятых банкнот под свой пояс и поощряющий всеобщее внимание намёком на предстоящее шоу.       Его яркая брошь в виде сердца отливала золотом каждый раз, попадая под сфер софитов; нежные, плавные и местами дерзкие, вызывающие движения в такт музыке пугали и завораживали, и Санса укачивало, как метроном; его бросало то в жар, то в холод; он не мог больше смотреть на это жуткое зрелище и в то же время не мог оторвать от этого пленяющего шоу своего взгляда.       — Эй.       Кто-то аккуратно — чересчур аккуратно — положил свою руку ему на плечо. Чужой чарующий голос раздался у самого ушного отверстия:       — Хочешь хорошо провести время?       В одно мгновение Санс развернулся и с горящим в глазнице пламенем выставил руку, готовый в любой момент призвать Бластер Гастера, однако…       Его душа начала странно резонировать, вливаясь в единый ритм с другой — такой же синей — душой. Монстр перед ним, видимо, тоже обратил на это внимание, и лиловый огонёк в его глазнице принял форму сердца.       — Неужели, — с долей удивления проворковал тот, выходя на свет.       Санс отшатнулся: перед ним стоял низкорослый скелет, рёбра которого прикрывал один лишь жакет с пышным голубым мехом под цвет высоких сапог.       Он не мог поверить, что видит перед собой другую версию самого себя.       — Не приближайся ко мне, — не опуская руку, угрожающе процедил скелет. Несмотря на то, что перед ним стоял он сам, Санс не мог доверять ему. Тем более, в подобном месте.       — Ты забыл, как нужно приветствовать нового приятеля? — беззаботно прощебетал другой Санс, вытащив левую руку из кармана и уверенно протянув её.       Санс нехотя опустил руку из боевой позиции и сощурился. «Если это действительно я, — подумал он, — и у него — старый-добрый прикол с подушкой-пердушкой, то мне терять нечего».       Очаровательно улыбаясь, скелет терпеливо, выжидающе ждал ответного пожатия. Санс выдохнул, вытащил из кармана руку, осторожно протянул её навстречу и…       Почувствовал что-то слизкое.       — Что это? — в недоумении отдёрнул он кисть, пытаясь смахнуть липкое вещество. Другой Санс прыснул со смеху, спрятал руку обратно в карман и качнулся с пятки на носок:       — Лубрикант.       Санс замер, скептически уставившись на свою перепачканную кисть. Придя к разумному решению не тратить силы и нервы на грубое выяснение отношений, он молча вытер мокрую руку о жилетку «нового приятеля».       — Обалдел? — запаниковал тот, отчаянно пытаясь стереть следы смазки со своей одежды. — Это моя любимая жилетка!       — В следующий раз придумаешь что-нибудь остроумнее, — с опасной улыбкой заключил Санс, оглядывая скелета, — эм… Санс, так?       — Ласт, — нервно поправил он и вдруг растянулся в лукавой улыбке, — но ты можешь звать меня… в любое время.       Моргнув, Санс прыснул со смеху, но тут же устыдил самого себя — другого себя — порицательным взглядом, на что его двойник лишь развёл руками.       — Ты из другой временной линии? — чуть понизив тон голоса, с серьёзным видом поинтересовался Ласт.       — Хуже. И всё-таки, что это за место? — Санс снова огляделся; с волной аплодисментов он заметил, что Папируса уже нет на сцене. — И что там…       Ласт резко пшикнул и бросил осторожный взгляд куда-то вбок. Санс проследовал за ним: кучка монстров у стены жадно изучала их.       — Здесь нам не дадут поговорить, — Ласт ловко взял Санса под локоть и повёл к выходу. — По крайней мере, — плутовато усмехнулся он, — найдут, чем занять наши рты.       Санс сжал челюсть.

***

      Как Санс и предполагал, эта версия его самого тоже знала «короткие пути», и в следующее мгновение они оба оказались в знакомом, неизменном в любой временной линии месте — дома.       На первый взгляд, изнутри этот коттедж ничем не отличался от их с Папирусом привычного жилища: тот же старый диван, телевизор, картина с костью, — не считая лишь нового кухонного стола; но Санса не покидало плохое предчувствие. Бросив взгляд на второй этаж, он заметил, что дверь в его спальню, которая у него всегда закрыта на ключ, халатно приоткрыта.       Впрочем, с каждым последующим мгновением пребывания в этом доме скелету становилось всё неудобнее: атмосфера, несмотря на идеальный порядок — благо, и здешний Папирус сохранил в себе чистюлю, облегчённо выдохнул Санс, — не веяла домашним теплом и уютом. В этом доме — понял он, заметив на столике вместо любимого ручного камня курильницу для благовоний, — была иная энергетика.       — Что ж, Папирус скоро вернётся, — сообщил Ласт и неоднозначно провёл пальцем по плечу Санса, — а пока его нет…       — Даже не думай, — бездонный взгляд скелета заставил его двойника в страхе отшатнуться.       — Впрочем, — поспешно исправился он, — мы можем славно поболтать на диване.       Ласт неспеша разулся и лениво плюхнулся на сиденье, жестом приглашая Санса присоединиться. Тот лениво стянул кроссовки и неспеша подобрался к краю дивана.       — Там, на сцене, действительно был Папирус? — решил окончательно убедиться Санс, усаживаясь на родной матрац.       — Угу. Понравилось шоу? — гордо спросил Ласт, не требуя ответа; по белоснежным зубам пробежался кончик неонового языка.       — Как? — раздосадовано вопрошал Санс, проигнорировав чужой вопрос. — Как ты мог допустить такое? Он же твой родной брат, он…       — Брат? — изумлённо переспросил Ласт, а затем усмехнулся: — Ты так решил из-за того, что мы живём вместе? Мы с ним даже не родственники, приятель.       Санс открыл было рот, но все возможные слова покинули его.       Неужели среди тысячи вселенных ему попалась та, где они с Папирусом друг другу — абсолютно никто? Где они не самые близкие монстры, связанные по гроб жизни, не важно, кровными узами или какими-либо ещё?       Ему стало невыносимо одиноко.       — Мы просто делим жильё на двоих, — беспечно выдал Ласт; его улыбка стала хитрее, — и не только жильё.       Санс почувствовал подступающую тошноту. Ему хотелось вырвать, если было бы чем, если бы была возможность избавиться от этой отвратительной горечи изнутри. Он не мог представить — нет, даже позволить — себе такую грязную мысль, которая здесь считалась образом жизни. Но теперь, когда все его сомнения и догадки оправдались, Санс не знал, что и сказать.       — Ну, ну, — Ласт раскинул руки по спинке дивана и закинул ногу на ногу.       Скелет не сводил обречённого взгляда с телевизора; в отражении он увидел лишь Ласта и усердно попытался представить себя на его месте. Не получалось.       — Кто сделал вас такими? — на полном серьёзе спросил он.       Ласт долго молчал, в буквальном смысле обжёвывая подобранные слова, но затем, покачав головой, взбодрился:       — Знаешь, я не люблю ворошить прошлое, а вот ворошить простыни — настоящее удовольствие, — пошутил он и сдавленно рассмеялся.       Даже с безграничной любовью к шуткам Санс не мог поддержать его намёки, касающиеся подноготной не-братской личной жизни.       — Если ты — другая версия меня, — с надеждой произнёс он, — то наверняка не раз пытался всё исправить.       Ласт тоже уставился рассеянным взглядом на их размытое отражение в плазме.       — Это уже не имеет смысла, — резюмировал он некоторое время спустя. — Да, пытался. Но эй, когда ты замаливаешь уже не первый — и далеко не последний — свой грех, то начинаешь понимать, что где-то система дала сбой. И просто пускаешься во все тяжкие. Это уже не имеет смысла, — вновь повторил он и окончательно умолк.       Как раз в это время дверь распахнулась, и на пороге появился Папирус во всей своей, по здешним меркам, красе:       — Привет, Са-а… — с нескрываемым удивлением завис он на гласной, заметив нежданного гостя. — …а-ансы?       — Папи, — оживился Ласт, — позволь представить тебе мою другую версию, — официально заявил он, почтенным жестом руки огибая гостя, — я любезно пригласил его поужинать с нами, поэтому сегодня у нас…       Санс уже не слушал: всё его внимание было приковано к Папирусу. Рассматривая его, скелет не мог избавиться от неведомой тяжести грехов за своей спиной и ничем не оправданного чувства вины.       Папирус же, выслушав своего партнёра, одарил Санса своей самой яркой и доброжелательной улыбкой, какой мог лишь он.       — Чувствуй себя как дома, — весело подтвердил он и, покачивая бёдрами, отправился на кухню.       Снова повисло молчание; с кухни доносился лязг посуды и шум бегущей из крана воды.       Ласт протяжно зевнул и, как ни в чём не бывало, мило улыбнулся своему оригиналу:       — Так о чём мы болтали?       — О свободе, — устало выдохнул Санс и, кряхтя, встал с дивана, — пойду переговорю с Папирусом и — домой.       — А как же ужин? Останься, — жалобно протянул Ласт, качнув головой в бок и натянув одну из своих не самых невинных улыбок, — с нами будет весело.       Санс решительно покачал головой и направился на кухню. Не хватало ему ещё приключений на свою пятую или какую-либо ещё точку.       — Так странно, — тихо пробормотал Ласт, но скелет услышал его и остановился, — смотреть на себя из прошлого. Когда-то я был тобой.       Санс развернулся.       — Мне… до сих пор снятся кошмары, — тихо признался тот. — Каждый раз разные, но с одним и тем же исходом. Там темно, темнее, ещё темнее… Я кричу, потому что чертовски страшно, потому что хочу проснуться, потому что это не та концовка, понимаешь? — заглядывая в чужие глазницы, прошептал скелет.       Он запнулся и замолчал, вцепившись костлявыми пальцами в мех на жилетке. Санс не сводил с него дрожащего взгляда.       — Но не могу, — полушёпотом продолжал Ласт, медленно пряча лицо в руках, — даже не слышу своего голоса. Я словно в вакууме, который душит меня… А когда просыпаюсь, то понимаю, — и тут его вмиг спокойное лицо пересекла острая, как порез ножа, улыбка, — что кошмар продолжается.       И рассмеялся. Санс вздрогнул, засунул руки поглубже в карманы и спешно покинул гостиную.

***

      Несмотря на то, что на кухне было теплее всего, Санс не мог избавиться от жуткого холодка, пробирающего его кости. Не мог избавиться от этого пожирающего чувства падения в пучину, в которой застряла его извращённая версия. И Санс отчаянно желал — как самый близкий здешнему Папирусу монстр, как его косвенно родной брат, желал, чтобы эта равнодушная к искренним чувствам и семейным узам пучина не поглотила и самого Папируса.       Застав Санса в раздумьях, рослый скелет улыбнулся ему и, быстро переведя взгляд, уставился на кипящие в кастрюле спагетти. Вернувшись в реальность, Санс присел за стол, уперевшись носовой перегородкой в замóк из пальцев, и стал беспокойно разглядывать иную версию своего брата.       На танцполе, у шеста, этот Папирус выглядел… привлекательно, если не развратно, не мог не признать Санс. Но здесь, дома, без своей «боевой» экипировки, в простом кухонном фартуке, завязанным за спиной на слабый узелок — просто потому что Папирус не умел завязывать туго, с теплотой в душе заметил Санс, — он был куда прекраснее.       — Вкусно пахнет, — из добрых побуждений соврал он.       Папирус стоял спиной к нему, поэтому Санс не заметил, как на его лице расцвела изумлённая улыбка.       — Спасибо. Правда, Санс… здешний Санс, — исправился он, — не очень любит мою стряпню… еду, — снова скорректировал он и выдал неловкое «ньех». — Не то чтобы нам не хватало на нормальное пропитание, мы оба неплохо зарабатываем, — тут же начал оправдываться он, — просто…       — Просто тебе это нравится, верно? — успокаивающим тоном закончил за него Санс.       Папирус мягко рассмеялся, кивнув, и снова замолчал. Но это не скрылось от внимания Санса.       — Тебя здесь не обижают? — обеспокоенно поинтересовался он.       — О, не стоит переживать, — не отрывая взгляда от кастрюли, как-то виновато произнёс Папирус, — у меня… всё хорошо. Правда.       — Я просто волнуюсь за тебя, — сдвинув надбровные дуги, сдавленно выдал Санс.       Папирус молчал, помешивая спагетти, как вдруг его плечи резко вздрогнули вместе с невольно вырвавшимся из уст всхлипом.       — О боже, — не на шутку перепугался Санс, выскочив из-за стола, — Папс, прости, — он подбежал к нему со спины и в нерешительности замер, намереваясь обнять и одновременно не поддаваясь на это, — прости, я…       — Всё в порядке, — сдавленно заверил его рослый скелет, не оборачиваясь и скрытно протирая глазницы, — просто… никто не проявлял ко мне заботу. В этом мире забота — признак слабости, — усмехнувшись, объяснил он. — Видимо, я слишком слаб, раз…       Он замолчал, почувствовав на своей пояснице чужие руки. Санс не знал, правильно ли он поступает с этим Папирусом, но его брат считал объятия лучшим лекарством от любой печали.       — Даже не представляю, что ты пережил, — с горечью прошептал Санс, прижимаясь к брату.       Папирус не отвечал. Мешались в кастрюле макароны, мешались в голове различные мысли. Но лишь теперь у него на душе было как никогда спокойно.       — Больше всего не повезло Меттатону, — вдруг признался после долгой паузы Папирус, — он… так и не смог смириться с такой жизнью.       Санс вспомнил робота-шоумена из своего мира и отпустил Папируса. Чтобы Меттатон и не смог? Скелет не представлял, что же могло его — во всех смыслах — сломать.       — Он так старательно проводил воспитательно-образовательные викторины, — уже увереннее продолжал Папирус, и Санс, не отводя от него взгляда, вернулся за стол, — но рейтинг передачи был ужасно низок: никто не хотел отвечать на вопросы. Все звонили только ради…       Он запнулся, искоса глянув на Санса, но вновь вернулся к готовке:       — В общем, тогда позвонил я. И я смог ответить на все вопросы! Меттатон был невероятно счастлив. Я рассказал ему, что мне очень нравится его шоу, что я его поклонник номер один. И мы стали друзьями! — с чертой детской наивности в голосе воскликнул скелет.       Санс внимательно, не без лёгкой улыбки слушал его. Он привык абстрагироваться, выслушивая бесконечный поток речи своего брата, но этот Папирус… кажется, ему не часто приходилось высказываться. В конце концов, он мог обнажать для Ласта своё тело, но не свою душу.       — Поэтому, — приободрившись, рослый скелет расправил плечи, — Великолепный Папирус окружает Меттатона исключительной любовью, чтобы он чувствовал себя хорошо!       — Ты слишком добр для этого мира, — в сотый раз убедился Санс. «Да и не только для этого», с грустью отметил про себя он.       Достав столовые приборы и выложив их на столешнице, Папирус выдал своё фирменное «нье-хе-хе», и Сансу с этим звуком стало чуточку легче.       Повисла умиротворённая тишина; лишь в кастрюле лениво булькала кипящая вода.       — А какой он — я — в твоём мире? — как бы между делом, потянувшись к тарелке, поинтересовался Папирус.       С неизменной улыбкой Санс сонно прикрыл глазницы.       — Во всех мирах, всегда и навеки — мой самый лучший брат.       Папирус взял тарелку и замер; посуда выпала из его вмиг ослабевших рук и вдребезги разбилась. Скелет быстро развернулся, неуклюже сметая на пол столовые приборы из-за пелены в глазницах…       Но за столом никого не было.