Любовь и смерть

Бухара, конец 10 века н.э. Лето в этом году выдалось особенно засушливым и жарким. Зной стоял такой, что в дневное время находиться под палящим Бухарским солнцем было практически невозможно. Даже сейчас, когда светило ещё не взошло в зенит, воздух уже был раскаленным. Но это мало останавливало торговые караваны, идущие по Великому Пути. Доставленный вовремя товар - это деньги, а деньги оправдывали любые лишения. Именно пересечение торговых путей позволило Бухаре превратиться в цветущий центр арабского мира. Фаррух издалека наблюдал за караваном, спешившим по направлению к городу. Видно было, что торговцы хотят успеть дойти до крепости, а значит и до тени и воды, до наступления послеполуденного пекла. Парень перевел взгляд на небо, судя по положению солнца и расстоянию до городских ворот, караван должен успеть. Что касается самого Фарруха, то он с рождения знал эти пустынные места и знал, как сойдя с дороги, вернуться в город раньше, чем по основному пути. Знал он и как спрятаться в дюнах, чтобы его не было видно, а он видел все. Парень из общины зороастрийцев был коренным жителем Бухары. Его предки появились здесь задолго до нынешних правителей страны. И пусть сейчас зороастрийцы жили своим обособленным кварталом, но хотелось верить, что рано или поздно исламской власти придет конец. Фарруху нравилось вот так, издали, наблюдать за торговыми караванами. Угадывать откуда и куда следует процессия, что везёт на рынки. Впрочем, сегодняшний товар не был тайной. Несколько сотен измученных невольников, подгоняемый плетьми и палками, растянулись по дороге. Скованные кандалами, они не волновались о том, как быстро доберутся до города. Большинству из них было уже все равно дойдут ли они вообще куда-либо. В этом мире человеческая жизнь стала слишком дешёвой. Надсмотрщики не долго думая избавлялись от тех, кто уже не мог идти дальше, оставляя их умирать посреди пустыни. Вот и сейчас, человек, идущий в одной из двоек, обмяк посреди дороги, увлекая за собой товарища по несчастью. Фаррух не мог видеть его лица, но понимал, что невольник изможден усталостью, жаждой, возможно и болезнью. Когда, обрушившийся на него, град ударов не дал никаких результатов, то бедолагу просто отцепили и оставили лежать на земле. Он был обречён на мучительную смерть под палящими лучами солнца, а ночью его тело будет растерзано падальщиками. Внимательные темные глаза Фарруха следили за удаляющимся караваном. Парень уже знал, что сделает, как только процессия скроется за горизонтом. Нужно было только подождать и молиться о том, чтобы этого момента смог дождаться несчастный, лежавший сейчас без движения. Через четверть часа о караване напоминали только клубы пыли, видневшиеся вдали, тогда иранец быстрыми, почти животными движениями, двинулся к дороге. Его молодое подтянутое смуглое тело, казалось, не испытывало трудностей в передвижении по пустыне. Довольно скоро он уже склонился над невольником. Это был молодой мужчина, возможно ровесник самого иранца. Спутанные светлые волосы были покрыты слоем дорожной пыли. Фаррух подумал, что если их вымыть, то они должно быть будут красивого золотистого оттенка. Он видел таких людей на невольничьих рынках. Тряпье, в которое превратилась одежда несчастного, говорило, что платье никогда не было предназначено для путешествий в таком жарком климате. Слишком плотной и недышащей была ткань, да к тому же и какого-то темного оттенка, который теперь уже было не разобрать. Все тело пленника было покрыто незаживающими ранами, из некоторых сочился гной, разнося в воздухе смрад. Фаррух достал флягу с водой, которую всегда брал с собой на вылазки. Он смочил платок и приложил его к губам страдальца, но тот не подавал никаких признаков жизни. Фаррух уже думал, что опоздал, как вдруг, веки лежавшего дрогнули. -Пить, - это была даже не просьба, это был отчаянный хрип умирающего человека. Фаррух приложил горлышко фляги к сухим растрескавшиеся губам. В голове он уже прикидывал, как незаметно, через тайный, одному ему известный, ход протащить больного в Бухару. Куда его девать там вопросов не возникало. Вариант был единственным. Напившись невольник смог ненадолго поднять веки. - Я помогу тебе, не бойся, - Фаррух смотрел прямо в мутные голубые глаза. Во взгляде незнакомца не было ни благодарности, ни страха, ни ненависти. Ничего, кроме бесконечной усталости от злоключений и испытаний. Зороастриец даже не мог понять, понял ли его лежавший перед ним. Фаррух убрал флягу и попытался поднять европейца. Это было непростой задачей, несмотря на то, что пленник был крайне истощен. Но солнце поднималось все выше и становилось все злее. Одежда Фарруха пропиталась его собственным потом и кровью его спутника и теперь неприятно липла к телу. Вода во фляге уже давно закончилась. Но он упорно шел вперёд, зная, что просто обязан донести бывшего невольника, который то проваливался в темноту обморока, то приходил в себя и бредил на непонятном Фарруху языке. Наконец забрезжили на горизонте крепостные стены. Они словно вырастали из земли, растекаясь в мареве нагретого воздуха. Но очертания становились все четче и ближе. Фаррух не шел через главные ворота, он прекрасно понимал, что вдвоем там не войти. Но, благодаря своей любознательной натуре, иранец знал все тайные ходы, многие из которых не охранялись. Нырнув в один из таких лазов, он продолжил свой путь уже внутри городских стен, уверенно идя к нужной ему части города. Подойдя к выходу на поверхность, он спустил европейца на землю и развязав свою чалму, закрывавшую черные как смоль волосы от палящего солнца, укрыл тканью голову своего спутника, чтобы не привлекать к светлым волосам лишнего внимания. После этого Фаррух выбрался на поверхность и направился к одному из домов. Он постучал в дверь, временами оглядываясь по сторонам, наконец дверь распахнулась. Фаррух быстро вошёл и освободился от своей ноши, укладывая парня на ближайшую горизонтальную поверхность. Иранец услышал, как дверь за его спиной захлопнулась и раздался приглушённый вздох. -Ты кого опять притащил, Булсара? - Фаррух развернулся. На него в упор смотрела пара светло карих глаз. И хотя голос их обладателя звучал не слишком приветливо, в глазах читался интерес, - это не очень похоже на собаку с перебитой лапой. - Его оставил невольничий караван, - Фаррух нервно переминался с ноги на ногу, - ты сможешь ему помочь? - Пока не знаю, - хозяин дома задумчиво склонился на больным,- тащи его в лечебную комнату. А сам, - многозначительный взгляд на испачканную одежду зороастрийца,- сам потом приведи себя в порядок. Фаррух сделал то, что ему велели. Уже в одиночестве, отмывая с себя кровь и пот, он думал, что отец опять будет недоволен его поведением. Опять будет говорить, что в парня определенно вселился дэв, который приведут его в ад. Зороастриец глубоко вздохнул и вышел к хозяину дома и его пациенту. Как завороженный Фаррух смотрел на быстрые, почти не уловимые движения длинных пальцев, которые вытирали кровь, убирали гной, зашивали глубокие раны. Их обладатель был крайне загадочной, а от того ещё более привлекательной и интересной фигурой. Бахрам, как он сам себя называл. Он был мусульманином, но явно не из этих мест. Слишком бледная и тонкая кожа выдавали уроженца северных стран. Кудрявая темная шевелюра делали его похожим на иудея, но и им он не был. Фаррух знал, что он учился в медресе Авиценны и перенял от своего учителя много тайн, которыми иногда делился с зороастрийцем. Мог лечить людей и животных, рассказать о разных странах и о небесных светилах. Сначала Фарруху было страшно. Слишком многое шло в разрез с тем, что с детства внушали ему родители. Потом, когда любопытство взяло вверх, стало интересно. - Теперь остаётся только ждать, - Бахрам отошел от больного. - Он выживет? - Фаррух сидел в кресле, забравшись в него с ногами и нервно щёлкал пальцами рук. - Это известно одному Аллаху. Я сделал все, что смог. Он слишком изможден и обессилен. Плюс у него жар из-за воспалившихся ран. Будем ждать. И они ждали. Бахрам без устали менял повязки, пытался сбить жар всеми доступными ему средствами, отпаивал больного водой и какими-то отварами, состав которых был известен только ему. А Фаррух неизменно сидел рядом и наблюдал. Наконец, на третий день жар спал, сознание больного стало возвращаться к реальности. С этого переломного момента все пошло на поправку. Конечно, пленник был еще очень слаб, но уже через неделю он мог сам сидеть и даже говорить. Правда выяснилось, что он практически не говорит по персидски, но владел греческим, который прекрасно знал Бахрам. Выяснилось, что пленника при рождении нарекли Хродгером и он был германцем. Но еще в детстве попал в плен и оказался в Византии, где овладел греческим. Он долго жил при доме одного из византийских сановников, получил неплохое образование и много путешествовал со своим хозяином. Пока около года назад в пути они не стали жертвами нападения сельджуков. Так Хродгер попал в рабство. Молодой организм и надлежащий уход сделали свое дело и Хродгер быстро шел на поправку. За время болезни он сильно сблизился с Бахрамом. Они много часов проводили за разговорами о медицине, науке, спорили о трудах Аристотеля и многом другом. Хродгер был поражен глубиной знаний мусульманина и выразил желание остаться у него в качестве ученика и подмастерье. Бахрам был не против. Ему давно нужны были дополнительные руки в помощь. На Фарруха рассчитывать не приходилось. Он хоть и был умен и любознателен, но все таки находился под сильным влиянием веры своего народа. Тем более, что Бахрам действительно сильно привязался к германцу и сам себе боялся признаться, что ни за что бы не отпустил того. Хродгер оказался весьма способным учеником и скоро выполнял поручения Бахрама в разных частях города. Нетипичная для Бухары внешность подмастерья лекаря не осталась незамеченной и однажды днем в дом постучали городские стражники. Разговор был недолгим и шел на персидском языке, после чего стража спокойно ушла. Но Хродгер уловил знакомые слова, среди сказанных. -Твой невольник, значит, — германец горько усмехнулся. -А что я по твоему должен был сказать, - голос Бахрама звучал резко после неприятного разговора, - ты думаешь, правда бы им понравилась? Ты свободен и волен уйти когда захочешь. Настроение германца менялось быстрее, чем налетала пыльная буря. Удовлетворенный ответом, он с хитрой улыбкой подошел к Бахраму. - Ну, невольник так невольник. Но только твой, - и, поднявшись на носки, поцеловал мусульманина в губы, чувствуя как тот вздрогнул всем телом. -Что ты творишь, - мужчина в гневе оттолкнул от себя Хродгера, - за это попадают в ад. Случилось то, чего так боялся, и чего в своих тайных, испепеляющих сознание мыслях, так хотел Бахрам. Он уже не раз ловил себя на мысли, что засматривается на германца. Он гнал прочь противоестественные желания, но они неизменно возвращались вновь. А сейчас тот сам искушал его своим поцелуем, своими игривыми глазами, хитрой улыбкой. Бахрам стиснул кулаки и прикусил губу, стараясь прогнать от себя вновь возникшие греховные мысли. -Ты такой умный, но такой идиот, Бахрам, - германец обиженно потирал ушибленный локоть, - ты вскрыл столько человеческих тел, пытаясь постичь всевозможные тайны, что для тебя место в аду уже давно готово. А твои собственные желания тебя пугают. Бахрам глухо застонал, понимая, что больше не в силах бороться со своими бесами и притянул блондина к себе. После германец спросил его, а что будет, если вдруг кто-то узнает, что на самом деле Бахрам не покупал никакого невольника и правда вскроется. Тот в ответ улыбнулся. -Думаешь, кто-то будет проверять информацию, когда она идет от человека, который неоднократно спасал жизни слишком могущественных людей в этом городе? -Тогда почему ты до сих пор ютишься в этом доме, а не живешь во дворце, -германец непонимающе смотрел на Бахрама огромными голубыми глазами. - Я не хочу ни от кого зависеть. Здесь я могу ставить любые опыты и заниматься наукой. А там в том мире я буду скован по рукам и ногам. Если им понадобится моя помощь, то я приду. *** Город замер, город боялся, в город пришла чума. Это еще не было эпидемией. Только пара случаев, но люди ждали беды. Бахрам был одержим идеей, что эту заразу можно лечить. Нужно только изучить ее, а не бояться. Когда умер первый заболевший, лекарь вознамерился за любые деньги забрать тело у родственников. Он был готов на подкуп, обман, на все что угодно. Ему нужно было провести вскрытие. Хродгера не было в доме, когда Бахрам озвучил эту идею зашедшему к ним Фарруху. Зороастриец взвился. Он кричал о том, что этого нельзя делать. Что больные чумой прокляты и это проклятие непременно перекинется на любого, кто к ним прикоснется. -Если ты не задумываешься о своей душе, то хотя бы не дай погибнуть душе Хродгера. Он слишком страдал в этой жизни, - выкрикнул уже с порога Фаррух и скрылся. Но Бахраму нужны были дополнительные руки. Германец воспринял идею с энтузиазмом, как и все прочие идеи своего наставника и любовника. Тело они получили довольно легко. Родственники боялись к нему прикоснуться даже для того, чтобы просто сжечь. Работать приходилось в толстых и неудобных перчатках, которые сковывали движения. Для Бахрама это было не в первый раз, а руки Хродгера с непривычки слушались плохо. Увлеченный германец и не заметил, как нож разрезал ткань его одежды, а вместе с тем оставил неглубокий порез на коже. Уже потом, когда от тела, рабочей одежды и всех инструментов остался лишь пепел, Бахрам заметил рану на руке Хродгера. -Откуда это?- лекарь заметно побледнел. - Я не знаю, - в глазах германца появился испуг. Через два дня у Хродгера поднялась температура. Он не мог встать с кровати из-за сильнейшей мышечной слабости. Все тело выламывало словно на дыбе. Еще через день он начал бредить, постоянно чего-то бояться. Ему чудилось, что все демоны ада пришли за ним и только ждут нужного часа, чтобы утащить в преисподнюю. Через неделю он не мог сказать и слова, чтобы не зайтись в приступе кашля, сопровождавшегося кровавой пеной. Бахрам искал, искал спасения в своей импровизированной лаборатории. Но не находил. Он видел, что Хродгеру становилось все хуже. В отчаянье ученый хотел сам убить любимого, только чтобы он больше не страдал. Но ему не хватало мужества. Хродгер умер через две недели. Смерть его была страшной. Задыхаясь германец бился в жутких судорогах. Бахрам сидел в той же комнате, не в силах поднять глаза на умирающего. В голове звучал голос Фарруха: «Это ты убил его, Бахрам».