Любовь и смерть

Gloria Patri, et Filio, et Spiritui Sancto. Sicut erat in principio, et nunc et semper, et in saecula saeculorum. Amen.

Испания. Мадрид. Конец 15 века. Великий инквизитор страдал от душивших его ночных кошмаров, заставлявших просыпаться в липком холодном поту, вынуждающих не гасить свечи на ночь. Хотя порой тусклый свет давал обратный эффект и при пробуждении казалось, что спальня полна призраков, готовых наброситься на вершителя правосудия, растерзать его и утащить в преисподнюю. Просыпаясь ночами, мужчина долго не мог заснуть снова, сворачиваясь в комок, запуская длинные тонкие пальцы в кудрявые, распущенные на ночь волосы, и усиленно массируя виски. От зловещих кошмаров не помогали ни настойка валерианы, ни молитвы, читаемые на ночь. Каждую ночь жертвы инквизитора окружали его и кружились вокруг в своей бесовской пляске. Он знал, что все они были виновны, все грешны, но ночами это не спасало. Так было и сегодня. Первым пришел тот протестантский священник, умерший во время допроса два месяца назад. Он сел на кровать инквизитора и не мигая уставился на него своим спокойным тихим взглядом. Он точно так же вел себя и в застенке. Молчал, не признавая своей вины под самыми тяжелыми испытаниями, и смотрел на своих судей и палачей не отрывая глаз. А сейчас призрак сверлил взглядом инквизитора и быстрыми хаотичными движениями пальцев стягивал одеяло вниз, стараясь добраться до груди мужчины. Так инквизитор проснулся той ночью в первый раз. Вторым пришел тот экзотичный и одержимый множеством бесов перс. Тот долго не признавался в связи с дьяволом, но следствие вывело его на чистую воду. Он был сожжен неделю назад. Сейчас перс танцевал свой дикий танец, выгибаясь в экстазе. Он протягивал свои смуглые руки к инквизитору, призывая его присоединиться. В конце концов, он в кошачьем прыжке запрыгнул на кровать, усевшись прямо на грудь мужчины, вызывая жуткое ощущение удушья. Черные глаза смотрели зло и безжалостно. Инквизитор проснулся во второй раз. В третьем кошмаре инквизитор сам отправился на встречу к своему демону. Во сне он медленно шел по узкому коридору. Здесь царила тишина, но мужчина знал, что за этими каменными стенами и толстыми дубовыми дверями днем и ночью вершилось правосудие. Там раздавались леденящие кровь крики и стоны, там выбивались признания и ломались судьбы. А инквизитор все шел, шел в самый конец застенка, где находились одиночные камеры — каменные мешки, призванные пугать разум и путать сознание. В одну из этих камер лежал путь мужчины. Там на холодном каменном полу, прикованный к стене и зафиксированный на крестообразной конструкции ожидал суда молодой еретик. Инквизитор отворил тяжелую дверь, заходя в камеру. Преступник не шевелился, погруженный в спасительное забытье. Мужчина склонился над пленником, проводя рукой по мягким шелковистым волосам, очерчивая пальцами овал лица, едва касаясь пухлых, почти девичьих, губ. От его прикосновений длинные ресницы юноши затрепетали и теперь он смотрел на своего палача огромными голубыми глазами и призывно улыбался. — Ты же хочешь меня, как хотят красивую девицу, — хриплый голос разносился по каменному мешку. Мужчине казалось, что эти слова проникают сквозь толстые стены тюрьмы и разносятся по всей Испании. Что теперь все знают его самую страшную тайну. Инквизитор проснулся в третий раз за ночь. Этот третий кошмар не был призраком. Он был тем, чего инквизитор боялся в себе. Был его собственным демоном. Только вчера в застенке появился этот еретик. Наглый, безумный, молодой, будоражащий сознание. Только вчера, а уже сегодня он проник в сны, став кошмаром, который будет преследовать во сне и наяву. Те чувства, которые испытал палач, увидев свою жертву, могли самого его привести в эти застенки, самого заставить испытать то, чему он обычно подвергал допрашиваемых. И инквизитор понимал, что с этим наваждением он уже ничего не сможет сделать. Сейчас, сидя на своей кровати и, наблюдая за занимавшейся за окном зарей, он знал, что избавляться от еретика нужно как можно скорее. Иначе эти голубые глаза его самого доведут до греха. Кроме того, это дело было на особом контроле у Супремы, что тоже заставляло поторопиться с расследованием. Мрачный инквизитор поднялся с кровати. Скоро начнет свою работу трибунал, а значит было необходимо привести себя в порядок, оставив свои ночные кошмары в этой комнате. Одетый в красную инквизиторскую мантию, мужчина собрал волосы в хвост и накинул капюшон, скрывающий лицо. Подсудимым не нужно было видеть его лица, как и ему знать их имен. Только обвинение. Этого было вполне достаточно. Твердым уверенным шагом инквизитор шел по коридору тюрьмы. Сейчас, когда он бодрствовал, его не пугали приглушенные звуки, едва доносившиеся из-за стен. Он знал, что все, что здесь происходит делается во имя и славу Церкви и Короны. На благо Испанского королевства. Здесь вершилось правосудие и торжествовал закон. Инквизитор, достигнув нужной ему допросной, с нажимом открыл дверь и зайдя внутрь, встал у стены, скрестив руки на груди. На дыбе был подвешен юноша. Связанные за спиной руки, были неестественно вывернуты и подняты. С каждым, нарочито медленным, движением палача надежная веревка поднимала их выше, усиливая напряжение в суставах и причиняя новые мучения. Ноги едва касались пола, впрочем они вряд ли были бы сейчас надежной опорой. По обнаженному телу несчастного градом катился пот. Голова безвольно висела так, что светлые волосы полностью скрывали лицо. Ему просто не повезло. Он слишком любил жизнь во всех ее проявлениях. Смешной, светлый мальчишка, который любил мир и ждал, что мир будет отвечать ему тем же. Бесхитростный, открытый, бесконечно доверчивый. Он с какой-то детской яростью защищал свое право на любовь и счастье. С волосами цвета поспевшей пшеницы, с которыми так любил играть ветер. С голубыми глазами, в которых, казалось, поселились два осколка утреннего неба. С очаровательной улыбкой, от которой хотелось петь. Он был любимцем девушек и отвечал им взаимностью. Он не чурался хорошей дружной компании и добротного старого вина. Он не мог долго задерживаться на одном месте. Неутомимая тяга к приключениям тянула его вперед. Он прошел всю Европу, прежде чем оказаться в Мадриде. Он был желанным гостем на студенческих попойках, где хриплым голосом громко пел «Gaudeamus igitur», его знали в рабочих цехах. О нем пели песни бродячие музыканты, такие же как он сам. Он любил эту жизнь. Он сам был жизнью. Он не знал в чем был виноват перед испанским законом. В ту памятную ночь он просто сидел в одной из таверен Мадрида, когда к нему подсел незнакомец. Они вели хмельные разговоры. Бродячий музыкант жарко говорил своему случайному собеседнику, что Бог есть любовь. Что именно это чувство спасет этот грешный мир. Не только любовь между мужчиной и женщиной. Это просто отдельное проявление любви. А ведь она везде, в каждом мгновении этой жизни. В первом крике ребенка, во вкусе материнского молока, в первых играх с друзьями детства. Любовь — это ежедневное появление солнца над горизонтом. Любовь — это тепло морского прибоя и дуновение ветра. И каждый акт любви — это молитва, делающая тебя ближе к райским вратам. Незнакомец слушал и молча кивал головой. Мальчишка в запале не обращал, как злой огонь заполнял глаза его собеседника. А утром к нему пришли инквизиторы в красных плащах. Великий инквизитор сделал знак рукой. В тот же момент палач отпустил веревку и тело подсудимого упало на каменный холодный пол, одновременно с этим на него вылили ведро ледяной воды, приводящей в чувство. Еще один молчаливый знак рукой и палачи покинули допросную, оставляя инквизитора и жертву наедине. Мужчина подошел к лежавшему и опустившись рядом, коснулся юного лица, поворачивая его к себе. По спине инквизитора пробежала холодная волна от этого непонимающего, вопрошающего, испуганного взгляда синих глаз. Инквизитор видел многое в этих стенах, но такая реакция у него была впервые. Нужно было взять себя в руки. Перед ним всего лишь преступник. Мужчина убрал руку, отпуская пленника и поднявшись, молча наблюдал, как несчастный пытался приподняться на искалеченных руках. — Ты сознаешься в своих грехах, нечестивец? — голос инквизитора звучал сдавленно, — раскаиваешься ли ты в том, что сотворил? -Я ни в чем не виноват. Я не сделал ничего плохого, — по щекам обвиняемого текли слезы. Он оставил попытки подняться и сейчас просто лежал на полу. Инквизитор сдавленно кивнул. Он очень надеялся, что парень сломается быстро. Но преступник не оставлял другого выбора. Нужно было продолжать. Шурша подолом красного плаща по каменному полу, он вышел из допросной. -Колесо и вода, — кинул он на ходу ожидавшим его палачам и направился к выходу из казематов. Инквизитор сам себе не мог ответить на вопрос, почему не остался. Нет, он не обязан был присутствовать во время допроса, хотя часто оставался, не желая узнавать о признании из третьих уст. Услышанное от преступника, выкрикнутое в холодную пустоту, оно было куда ценнее. Но сейчас он понимал, что не сможет. Пытка будет долгой. Привязанного к колесу юношу будут бесконечно много раз опускать в чан с мутной водой и держать там до тех пор, пока несчастный не начнет прощаться с жизнью. И так до тех пор пока он сам не подпишет себе смертный приговор. Работа в казематах не прекращалась даже на ночь. Музыкант уже устал прощаться с жизнью, каждый раз, как оказывался в воде. Ему казалось, что вот в этот раз его уже точно не вынут вовремя. В какой-то момент он даже начал молиться о том, чтобы он наконец захлебнулся и все это прекратилось. Но колесо вращалось. Его снова поднимали, давали прийти в себя. И только затем, чтобы продолжить пытку. Инквизитор всего этого не видел. Выпив снотворный отвар он лег в постель. Но ночью он опять шел по ненавистным коридорам, снова отворял дверь в камеру обвиняемого. Во сне он содрогался от его взгляда. Он был совсем не таким, каким мужчина видел его сегодня днем. Голубые глаза манили, дразнили, словно издевались. Во сне инквизитор не справился с искушением и прильнул требовательным поцелуем к губам юноши. — Теперь ты ничуть не лучше меня, — услышал он, когда отстранился, — чего же ты ждешь. Продолжай. И он продолжал. Во сне он чувствовал, как дрожит под лаской его рук израненное тело. Он слышал стоны, которые срывались с потрескавшихся губ. И просыпался. Просыпался и в ужасе озирался по сторонам. Он по прежнему был в своей спальне один, но перед глазами и после пробуждения стояло лицо молодого еретика. Когда инквизитор появился в тюрьме, то пытка уже закончилась, не принеся результатов. Подсудимый находился в своей темнице, он так и не сознался в своих злодеяниях. И теперь инквизитор шел туда, ловя себя на мысли, что совершает тот же путь, что и в своих снах. Бродячий музыкант был прикован к стене в вертикальном положении. Руки были подняты и разведены в стороны. Еще одна цепь удерживала юношу в районе талии. Подбородок был опущен на грудь, глаза безумно блуждали по полу, даже не пытаясь на чем-то остановиться. Да и не было в бездушных камнях ничего такого. Инквизитор оцепенел. В висках непрошеной гостьей билась жалость к несчастному. Почему-то сейчас мужчина точно знал, что висящий перед ним пленник совершенно точно ни в чем не виновен. Что все происходящее с этим парнем было чье-то злой шуткой, идиотской прихотью судьбы. Инквизитор запустил руки под капюшон, прогоняя неуместные мысли. -Я ни в чем не виноват, — губы слабо шевелились, — я ни в чем не виноват. Одна фраза повторялась бесконечное множество раз. Инквизитор уже начал думать, что парень сошел с ума от перенесенных ужасов, как вдруг тот, с усилием поднял голову и посмотрел на своего судью. И снова этот взгляд. Удивительно, но мужчина не увидел в нем ненависти, которое так часто испытывали жертвы к своим палачам. Только безграничная грусть и что-то неуловимо светлое, что совершенно не вязалось с давящими стенами этого каменного мешка. — Ты пришел убить меня? — слова давались тяжело. -Нет, я пришел услышать о твоем раскаянии, — инквизитор покачал головой. — В таком случае мне нечего тебе сказать, — голова юноши снова опустилась на грудь. Инквизитор некоторое время стоял молча. Он впервые в жизни не знал, что делать дальше. Хотя нужно было выйти и распорядиться о продолжении процесса, но что-то сдерживало. -Что ты хочешь? — заключенный поднял голову и из его груди раздался приглушенный всхлип. Он хотел туда, за эти стены. Оказаться где-то далеко отсюда. Где зеленая трава щекотала бы босые пятки, солнце целовало подставленное ему лицо. Где бы пели птицы. Туда где была жизнь. Но всего этого он не сказал. -Сними свой капюшон, — сдавленно попросил он. Инквизитор сам не знал, зачем он это сделал. Он скинул красную ткань, скрывающую лицо. Случайно он зацепил заколку на волосах и теперь густые кудри, обрамляли его худое лицо. Мужчина сделал несколько шагов к заключенному, давая возможность рассмотреть себя в полумраке камеры. — Какие у тебя грустные глаза, — обвиняемый внимательно изучал лицо своего палача, — ты должно быть очень несчастен. Инквизитор был растерян, он чувствовал, что его начинает бить дрожь. -А волосы, — на измученных губах мелькнула слабая улыбка, — они наверно мягкие, как облако. Ты знаешь, такое лицо как у тебя не может принадлежать такому человеку, как ты. Мужчина нервно накинул капюшон обратно. Его трясло. Не от злости. Он сам не понимал от чего. Инквизитор быстро вышел за дверь, оставляя пленника одного. -Выбейте из него признание любыми способами. Как только это случится — доложить лично мне. Через неделю признание было получено. Несчастный был в том состоянии, когда был готов признаться в чем угодно. В убийстве, предательстве, в сделке с самим сатаной. Ему хотелось только одного. Чтобы все это закончилось. Как можно скорее. Всю эту неделю инквизитор не видел пленника, он понимал, что не в силах будет вынести этот взгляд. Хватало того, что он продолжал преследовать его по ночам. С момента признания до вынесения приговора несчастного оставили в покое. Он проводил дни и ночи, которые слились в одно, на полу своей камеры. Все больше он немигающим взглядом смотрел на дверь, но иногда его настигал спасительный, но краткий сон. Дверь тяжело отворилась. Приговоренный с трудом открыл глаза. В камере было темно, видимо за окном сейчас стояла глубокая ночь. Только слабый свет свечи освещал ночного гостя. Это был инквизитор. -Неужели уже пора, — юноша смог выдавить из себя подобие улыбки. Инквизитор молча покачал головой, подходя поближе. -Тогда зачем ты пришел, палач, — голос был слаб, — я уже признался во всем, что вы от меня хотели. Что еще тебе нужно? -Ты знаешь, что тебя ждет? — инквизитор стянул капюшон и опустился на колени, — тебя приговорили к сожжению. Сегодня рано утром. В слабом отблеске пламени мужчина увидел тень удушающего смертельного страха, скользнувшего по лицу юноши. Он тяжело задышал. Он прекрасно понимал, что не жилец, но все-таки рассчитывал на что угодно. Только не на костер. В детстве он случайно увидел, как сжигали обвиненную в колдовстве. Он помнил этот удушающий запах гари, оглушающие крики несчастной. Сейчас все это встало яркими картинками в памяти. -Пожалуйста, только не это, — впервые за все время, проведенное под сводами этих стен, он умолял. -Поэтому я здесь. Ты знаешь, что я не могу освободить тебя, но я могу избавить тебя от мучений. Инквизитор отставил свечу в сторону. На худую шею осужденного легли тонкие холодные пальцы, нащупывая пульсирующие жилки. Голубые глаза широко раскрылись. Казалось, что сейчас это небесное свечение заполнит все пространство камеры. — Спасибо, — страшным хрипом вырвалось из губ, которые судорожно ловили воздух. Музыкант несколько раз дернулся, заставляя своего убийцу приложить дополнительное усилие. Потом все стихло. Невесомым движением руки инквизитор закрыл глаза мальчишки. Забрал свечу и накинув капюшон быстро вышел прочь. Под капюшоном, его лицо, скрытое ото всех, было мокрым от слез.

Requiem aeternam dona eis, Domine, et lux perpetua luceat eis. Requiestcant in pace. Amen.