Уроки

      Солоницын мог отказаться, но что-то тянуло его к Тарковскому. Он согласился на роль сразу. Андрей даже толком не рассказал ничего. По чему именно скучал, Солоницын не мог сказать. Да он и не думал особенно об этом. Без Тарковского было скучно, а с ним и интересно, и страшно, и непредсказуемо. Может быть, последнее его и притягивало.       Трудности на съёмках начались сразу. Место для съёмок было не подготовлено, и пока его готовили, ушёл нужный свет. Анатолий бродил по заброшенному зданию, изредка прислушиваясь к голосу Тарковского. Андрей разговаривал только с Кайдановским, а на других вообще внимания не обращал. Даже задания Тарковский передавал ему через ассистента. Только ему. К остальным подходил сам.       В конце дня Солоницын подошёл к Тарковскому, чтобы попрощаться. Он как раз прощался с другими актёрами.       - Андрей Арсеньевич, - сказал Анатолий, но он отвернулся от него, сделав вид, что вообще его не слышал и не видел. Вздохнув, Солоницын опустил голову и пошёл в сторону гостиницы. Идти ему было недалеко. Дорогу он запомнил ещё не очень хорошо, поэтому думал, что, возможно, заблудится.       - Толик! Ты куда? Обернувшись, Анатолий увидел Кайдановского.       - Домой.       - По-моему, нам в другую сторону, - сказал Кайдановский.       - Да нет, туда. Я оттуда утром пришёл.       - Уверен? – Кайдановский посмотрел на всех остальных. Они столпились у противоположной стороны здания.       - Уверен, - ответил Солоницын. Подошёл автобус. Все дружной толпой начали грузиться. Кайдановский стоял рядом с Анатолием и смотрел.       - По-моему, тебе в другую сторону, - улыбнувшись, сказал Солоницын.       - Может, выпьем?       - Мне нельзя.       - По чуть-чуть. Обещаю. Одну возьмём. На двоих. Я всё организую. С тебя только стол, два стула и раскладушка какая-нибудь. Анатолий улыбался.       - Эх, Сашка! Умеешь ты уговорить. Идём.       Магазин они нашли не сразу. Потом, заблудившись в узких улицах, с трудом нашли гостиницу. Раскладушки администратор не нашёл, но дал три стула, которые можно было подставить к кровати, матрас и постельное бельё. Второго одеяла тоже не было.       Кайдановского поразила гостиница, в которой жил Солоницын. Она была маленькая, какая-то грязная и люди здесь смотрели с недоверием. В коридорах неприятно пахло грязным бельём. В номере у Анатолия тоже был какой-то странный запах. Они сразу открыли форточку, чтобы проветрить, но от этого стало холодно. Кайдановский положил руку на батарею.       - Отопления нет, - сказал он.       - Сказали, что будет скоро, - ответил Солоницын, - руки помой. Только там света нет – я сейчас здесь включу.       Потом они поставили стол в середину комнаты, разложили то, что смогли купить в магазине. Кайдановский поставил бутылку водки.       - У тебя тут так холодно, - сказал он Анатолию, - что вместо водки чаю захотелось.       - А водка пропадать будет?       - Ладно. Выпьем за…       - Давай просто выпьем. Кайдановский огляделся.       - Слушай, Толик, ты как сюда вообще попал? Никто тут из наших не живёт. Тут и люди какие-то подозрительные.       - Я думал, тут ещё кто-то из наших есть… Просто не встретились утром…       - Давай-ка, Толя, переселяйся завтра ко мне. У тебя тут холодно, в душе света нет, благовония всякие… Может, и клопы есть? Кайдановский хитро посмотрел на него, как будто заигрывал с ним.       - Не видел пока, - ответил Солоницын. – Давай ещё по одной.       - Давай. Они выпили. Повисла неловкая пауза. Кайдановский задумался о чём-то, а Анатолий следил за его взглядом, за тем, как он поглаживает пальцами скатерть, как пытается подобрать слова.       - Спросить что-то хочешь, Саша? Он посмотрел на Солоницына. Быстро посмотрел и снова опустил глаза.       - Хочу, Толя.       - Поэтому и напросился ко мне?       - Напросился не поэтому, - Кайдановский положил руку на его предплечье. – Пусть этот разговор между нами останется. Я знаю, как ты к Тарковскому относишься. Анатолия как будто передёрнуло от его слов, но он хорошо владел собой, и Кайдановский только почувствовал, как дрогнула под его ладонью тонкая рука.       - Ты же с ним больше работал, Толик. И он с тобой. Как он с актёрами обращается на съёмках?       - Ну, как… Как обычно. Как все.       - И с тобой как все?       Глаза у Анатолия вдруг заблестели. Он всё понял. Втайне ему хотелось, чтобы Тарковский был таким только с ним. Но годы шли, Анатолий не становился красивее, а рядом были другие – талантливые, умные, и выглядели лучше. Он резко убрал руку, так что ладонь Кайдановского, раскрытая ровно настолько, чтобы обхватывать его запястье, застыла в воздухе. Анатолий в этот момент перестал видеть целостную картину. Всё вдруг разделилось на какие-то обрывки: темнеющее окно, кусок скатерти, глаза Кайдановского, какая-то жуткая картина на стене…       - Толик…       - Слушай, я об этом говорить не хочу, - перебил Анатолий, - я понимаю, что ты хотел сказать. Он смог, наконец, оторваться от разглядывания картины и посмотрел на Кайдановского.       - Говорить это мне не надо, Саша.       - Извини, Толя. Только почему ты тогда согласился на эту роль?       - Деньги нужны. Кайдановский налил ему и себе водки. Анатолий не мог ни о чём думать, кроме того, что только что узнал.       - Ты спать хочешь? – спросил Кайдановский, глядя на него.       - Да. Давай ложиться. Завтра вставать рано. Анатолий допил водку.       - Я сам приберу, - сказал Кайдановский, - ты иди в душ или куда там тебе надо… Я потом.       Солоницын умылся, вернулся в комнату. Спал он в нижнем белье и футболке, и, если бы не этот разговор, так и лёг бы. Теперь ему казалось, что надо спать в одежде. Пока Кайдановский умывался, он поставил стулья к кровати, постелил матрас и простыню. Да уж, ситуация была не слишком удобная: у них была одна подушка и одно одеяло на двоих. Кровать оттого, что к ней подставили стулья, не особенно расширилась. Честно говоря, Анатолию хотелось, чтобы Кайдановский ушёл, но выгнать его сейчас на улицу не позволяла совесть. Район был, судя по всему, опасный. Такси здесь он, конечно, не нашёл бы, а до той гостиницы, где жили все, ему больше никак не добраться.       Анатолий лёг на стулья, подложив под голову руку и укрывшись самым краешком одеяла, закрыл глаза. Он решил, что притворится спящим, чтобы избежать спора по поводу того, кто где ляжет и кому достанется подушка. Кайдановский вышел из душа, погасил свет в коридоре и подошёл к кровати. Увидев, что Анатолий спит, он разделся и лёг.       Солоницын думал, что не сможет уснуть, но на смену обиде на Тарковского, который решил вот так его бросить, да ещё и сообщить ему не лично, а через Александра, через друга, близкого человека, - на смену этим обидным мыслям пришло успокоение. Тарковский больше не тронет. Никогда. У него новое увлечение, и на Анатолия ему теперь плевать, и, значит, он свободен от его уроков. На что обижаться? Это уроки, а не отношения. Уроки закончены. Анатолий почувствовал, как расслабляется тело. Это Тарковский научил его расслабляться, даже если лежать или сидеть неудобно. Вот и пригодился урок. Только почему же так обидно, если это были просто уроки, а в фильмах сниматься Солоницын соглашался скорее из благодарности, верности своему любимому режиссёру. Не любимому человеку, а режиссёру. Анатолий почти ничего не знал о Тарковском, потому что общались они в основном на съёмках. Как только фильм был готов, общение как-то затухало, но никогда не сходило на нет. Наверное, потому что Солоницын иногда звонил Андрею и просил встретиться.       «А зачем я просил встречаться?» - подумал Анатолий. Поводы для встречи он всегда искал сам. То есть не специально, конечно, искал. Так получалось, что ему нужен был совет, его мнение, просто поговорить…       «Стоп. Поговорить? А зачем? Почему с ним именно?» - Анатолий открыл глаза.       Да, в промежутках между съёмками ему не хватало Тарковского. Солоницыну только с ним было интересно. Спокойно с ним не было никогда, даже на людях Анатолий словно чего-то боялся рядом с ним, но он нуждался в этом ощущении. И ещё в чём-то непонятном и притягательном, что было в Андрее. От его редких прикосновений по коже бегали мурашки, и долго в том месте сохранялась теплота его руки. Анатолий любил, когда Тарковский вот так дотрагивался, и ему всегда было недостаточно. Однажды, ещё на «Рублёве», Солоницын специально сделал не так, как показал Тарковский – хотел, чтобы он ещё раз прикоснулся к плечу. Оператор сказал Тарковскому, что Солоницын снова не так сидит. Тогда он вернулся к нему, вздохнул и сказал тихо: «Я понимаю, что тебе хочется, но у нас плёнка. Мало плёнки. Потерпи, я вечером приду». Вечером он не пришёл, а Солоницын весь вечер места себе не находил – ждал его, смутно понимая, чего ему хочется и что сможет сделать для него Андрей.       Потом был первый урок… После этого Анатолий стал отдаляться от него. Он то боялся, что всё повторится, то хотел этого. Раз Тарковский может только так, то пусть будет так. Солоницын с ума сходил без его рук, без его голоса. Всё вокруг казалось ему каким-то ненастоящим, глупым, бессмысленным. Только рядом с Андреем мир приобретал какой-то смысл, и жизнь не казалась такой тяжёлой и несправедливой.       Анатолий проснулся утром в объятиях Кайдановского. В общем, они обнимали друг друга, но Александр ещё просунул свою ногу между его ног. Анатолий попытался отодвинуться, и Кайдановский проснулся. Он не сразу понял, что случилось и почему у Солоницына такой виноватый вид. Только глянув вниз, Кайдановский смутился, убрал ногу и сказал хриплым голосом:       - Доброе утро.       - Доброе.       - Ты полежи. Я умоюсь. Завтракать пойдём?       - Куда? Тут нет ничего поблизости. Надо кипяток найти. У меня заварка есть. И вчерашняя наша закуска осталась. Кайдановский выбрался из-под одеяла, быстро натянул брюки.       - Ладно, соображу что-нибудь. Ты полежи пока.       - Всё равно вставать надо…       - Можешь спать ещё час. Рано ведь. Мне текст повторить надо, а ты спи. Ночью-то…       - Что ночью? – Солоницын приподнялся. Только сейчас он почувствовал, как ломит всё тело.       - Ты плакал во сне, - сказал Кайдановский, - я тебя разбудил. Помнишь?       - Нет.       - Ну, ладно, ложись, - Кайдановский набросил на него одеяло и подвинул ему подушку.       Анатолий уснул сразу же, и этот час показался ему минутой. Правда, чувствовал он себя уже получше. Он не сразу вспомнил, отчего на душе неспокойно. Анатолий смотрел на Кайдановского, наслаждаясь теплотой под одеялом.       - Вставай, а то опоздаем, - сказал Александр, глядя в свой текст.       Анатолий сел на кровати, потёр лоб и виски, подбородок. Нужно было бриться, но Тарковский им запретил. Он встал, и о запястье его ударила пряжка ремня. Анатолий посмотрел вниз. Ремень и верхняя пуговица на брюках были расстёгнуты.       - Это я тебе расстегнул, - поймав его взгляд сказал Кайдановский. – Ночью. Анатолий ничего не ответил, застегнулся и пошёл в ванную. Потом они завтракали. Кайдановский всё читал сценарий, и потому Анатолий молчал. Свой текст он давно выучил. Он уже и сценарий почти наизусть знал.       - Нам идти минут 20. Пешком. – Предупредил Солоницын, выходя из-за стола.       - Пойдём. Кайдановский взял сценарий, накинул пиджак и только теперь посмотрел на друга.       - Толик, переезжай ко мне. У меня есть, где спать. Солоницын посмотрел на него и тут же опустил глаза.       - Да я не то имел в виду, - ответил Кайдановский. – У меня диван и кровать в номере.       - Спасибо, Саша. Давай завтра?       - Давай.       Тарковский увидел, что они пришли вместе, сразу же позвал Кайдановского. Солоницын остановился там, где стоял. Он не знал, куда ему сейчас идти. Увидев, как Андрей обнял Александра, Анатолий отвернулся, достал сигареты и закурил. К нему подошла ассистентка, поздоровалась и сказала, чтобы он шёл к гримёру. Анатолий докурил и пошёл к гримёрам. Там уже сидел Гринько. Кайдановский с Тарковским куда-то исчезли, но Тарковский всегда всё контролировал, и потому гримёрша не стала накладывать грим Солоницыну.       Тарковский вернулся минут через пятнадцать       - Это что такое? – спросил он, глядя на Солоницына. – Толик, ты что?       - Что такое, Андрей Арсеньевич? – Анатолий почувствовал, как в животе у него похолодело, и тело напряглось.       - Ты почему небритый?       - Вы же сказали… - начал Анатолий, прекрасно понимая, что Тарковского вряд ли удастся переубедить.       - Что я сказал? Чтобы ты не брился?       - Вы сказали в общем… нам троим…       - Я тебе конкретно это говорил?       - Нет.       - Так какого ты… Какого чёрта ты… Ты… Мало того, что сыграть ничего не можешь, так ещё и… съёмочный процесс тормозишь! Ты… Знаешь, а я тебе выговор попрошу оформить. Гримёрши переглянулись, и старшая сказала робко:       - Андрей Арсеньевич, побриться-то недолго. Что уж вы так…       - Молчать! – сказал Тарковский. – Полчаса тебе даю, чтобы сходил домой и побрился. Анатолий встал.       - Я за полчаса не успею. До гостиницы идти 20 минут. Тарковский даже не посмотрел на него, махнул рукой:       - Это твои проблемы. Если через полчаса не придёшь – я составляю характеристику твоей работы и снимаю тебя с роли. Когда Андрей ушёл, гримёрша сказала тихонько:       - Анатолий Алексеевич, давайте спрячемся где-нибудь, побреетесь и выйдете через полчаса. Да он забудет… Он улыбнулся ей.       - Не надо, милая. Это не то всё… Не то.       Анатолий понимал, что не успеет, но надеялся, что Тарковский всё-таки не снимет его с роли. На съёмках и без этого было много проблем, а так придётся искать другого актёра и переснимать отснятое. И всё-таки он поймал себя на том, что торопится и чуть не бежит уже, зная наперёд, что не успеет.       «Даже если 15 минут туда, 15 – обратно, - подумал он, - всё равно не успеть…»       Анатолий свернул в проулок. У гаражей стояли два парня. Вид у них был не то чтобы угрожающий, но Солоницын почувствовал что-то, не успев толком осознать. Он слишком торопился. Парни преградили ему дорогу…       Солоницына не было уже около часа. Свет уходил, всё становилось каким-то чересчур тёмным, Тарковский уже два раза заставил оператора передвигать камеру и осветительные приборы. Кайдановский попросил пойти поискать Анатолия, но Тарковский запретил. Он кусал кончики пальцев и часто смотрел в ту сторону, откуда должен был прийти Солоницын.       Гримёры увидели его первыми. Они и закричали. Тогда все уже пошли к Солоницыну. Он подошёл и буквально упал на стул. Все закрутились вокруг него. Кайдановский растолкал всех, протиснулся к нему. У Анатолия были разбиты губы.       - Толя, - Кайдановский сел на корточки у его ног, - что случилось?       - Побили.       - Кто?       - Два каких-то…хмыря. Стояли в проулке.       - Ты их запомнил?       - Не знаю. Нет, наверное.       Кайдановский положил ладонь на его коленку, рассеянно посмотрел вокруг. Гримёры принесли чистые тряпочки и холодную воду – вытерли кровь и приложили к распухшим губам вначале тряпочки, а потом кто-то съездил в магазин и привёз льда. Всё это произошло очень быстро – и десяти минут не прошло. Александр взял Анатолия за руку, вытер грязь и пыль. В середине ладони кожа была содрана. Александр потёр бугорок у большого пальца, посмотрел Анатолию в глаза:       - Кровь у тебя.       Он махнул рукой, прижимая к губам завёрнутый в тряпочку лёд, а потом в глазах у Анатолия появился страх. Кайдановский обернулся.       - Что? – спросил Тарковский, глядя на Солоницына. Он опустил руку. Губы были уже не такие распухшие, но ссадины были видны.       - Почему так долго? – спросил Тарковский.       - Я сознание потерял, - ответил Анатолий тихо.       - Отчего?       - От боли.       - От какой боли? – Андрей нахмурился. Солоницын расстегнул рубашку, поднял край майки. На груди были кровоподтёки. Кайдановский потянулся к нему рукой.       - Толик, а тебе рёбра не сломали? – спросил он, встревоженно глядя на него.       - Не знаю.       - Давай-ка в больницу, - Кайдановский решительно встал, но Тарковский оттолкнул его:       - Какая может быть больница?! У нас съёмочный день пропадает! И из-за кого?       Он схватил Анатолия за пиджак, рывком поднял его со стула. Солоницын ахнул, на лбу и висках мгновенно выступила испарина. Он закрыл глаза и стал падать. Никто не успел сообразить, в чём дело, а Тарковский просто не смог удержать его. Анатолий потерял сознание.       Несколько секунд было очень тихо. Никто не знал, что делать. Первым опомнился Гринько. Он подошёл к Анатолию, расстегнул ему рубашку, приложил лёд к вискам, брызнул воды на лицо.       - Спирт нашатырный есть? – спросил он.       Спирт нашли – принесли из аптечки из чьей-то машины. Гринько смочил кусочек ткани, Анатолий сильно вздохнул, открыл глаза и начал кашлять. Гринько поддержал его под спину. Он выплюнул изо рта кровь.       - Толик! Это что? – Кайдановский бросился к нему, убрал повисшую на подбородке слюну. – Это кровь? Он прокашлялся, посмотрел на столпившихся вокруг него коллег, не понимая, что случилось.       - Ты сознание потерял, - сказал Гринько тихо. – Толик, ты меня слышишь? Анатолий смотрел, но не отвечал.       - Потри ему виски, - сказал Гринько стоящему рядом Тарковскому и протянул ему новый кусочек ткани и нашатырный спирт.       Андрей взял, сел рядом. Кайдановский увидел, как тряслись у него руки, когда он подставлял к горлышку пузырька ткань, как он закрывал крышку. Когда надо было прикоснуться к Анатолию, он взял тряпочку за самый кончик. Специально за самый кончик, чтобы даже пальцем не коснуться его кожи. Анатолий посмотрел на него, и Тарковский отвернулся, сунул тряпочку в руки Кайдановскому, быстро встал и ушёл.       Гринько расстегнул пуговицы на манжетах рубашки, высвобождая запястья. Кайдановский потёр холодную влажную кожу, потом – виски и снова руки. Вдалеке послышались сигналы «скорой».       Анатолий несколько дней лежал в больнице. Врачи сказали, что одно ребро сломано, и хотели понаблюдать. Тарковский был какой-то угрюмый, но срываться на всех перестал. В эти дни съёмки шли быстрее. Правда, без Солоницына снимать было почти нечего. Анатолий и сам это понимал, старался убедить врачей, что с ним всё хорошо.       - Андрей Арсеньевич, - сказал Кайдановский в конце съёмочного дня, - мы к Солоницыну идём. Вы не хотите пойти? Тарковский листал сценарий, вычёркивая отснятые сцены. Он даже не оторвался от этого занятия, сказал:       - Нет. Скажите, чтобы возвращался скорее. Ну, пусть там… выздоравливает.       Анатолий первым делом спросил у них о съёмках, о Тарковском, попросил сказать, что ему лучше и что его выпишут через два дня.       - Толя, - спросил Кайдановский, - почему у тебя кровь во рту была?       - Не знаю. Наверное, что-то там… Ну, сейчас-то всё нормально.       - Точно?       - Точно.       Они посидели ещё немного, поговорили о чём-то незначительном, потом попрощались. Через два дня Анатолия выписали, но дали справку и подробно объяснили, что ему можно делать, а что нельзя. Впрочем, никаких слишком уж больших ограничений не было: не делать резкие движения, не простывать, не бегать. В сценарии ничего такого и не было, поэтому Солоницын просто отдал эту справку директору картины. При этом присутствовал Тарковский. Он сразу взял справку и начал читать.       - Андрей Арсеньевич, - сказал директор, - давайте насчёт Анатолия Алексеевича поговорим. Место, где он живёт опасное. Снимаем мы допоздна. Как бы опять чего не случилось. Давайте переселим его к нам в гостиницу. Вот ему и простывать нельзя, а у него в номере отопления нет.       Солоницын очень хотел жить со всеми, в нормальном номере, где хотя бы не пахнет непонятно чем и тепло. Он только удивился, что решение этого вопроса почему-то зависело от Тарковского. Он-то думал, что его поселили туда, потому что не хватало мест.       - Ну, чтобы второй раз побили, это ещё надо постараться, - сказал Тарковский, - а отопление… Ну, потерпеть можно. Одеяло-то в номере есть? Вода горячая есть?       - Есть, - ответил Солоницын.       - Всё. Эта тема закрыта. Иди. Потом Кайдановский долго уговаривал Солоницына переехать хотя бы на несколько дней.       - Я не могу, Сашенька, - сказал он, - знаешь, Тарковский меня туда специально отправил. У него какой-то план есть.       - Какой план?       - Я справку приносил директору, и он просил меня переселить, а Андрей отказал. Значит, так надо. Не могу я его планы нарушать. Анатолий говорил так, как будто извинялся. Александр кивнул.       На другой день Тарковский объявил о новой идее, которую он изначально обдумывал, но потом засомневался и не включил в сценарий. Сейчас же ему показалось, что именно так и надо было снимать.       - Нам придётся переснять все сцены, где вы втроём, - сказал Тарковский, - мы ещё не много отсняли, но настройтесь на тяжёлую работу.       - Что же это за идея? – спросил Гринько.       - Увидите потом. На месте объясню всё. Сейчас некогда. Значит, завтра крупные планы будем снимать. Всем не бриться.       - Мне тоже? – спросил Солоницын.       Этот вопрос как будто нарушил всё хрупкое равновесие Тарковского. Он вцепился пальцами в стол и с такой злостью и презрением посмотрел на Анатолия, что даже остальным присутствующим стало не по себе.       - А ты что, особенный? – он выждал паузу, не сводя с него глаз, так что Солоницыну пришлось опустить голову – он не мог его взгляд выдержать. – Посредственность… Тебя тут вообще заменить надо. Ты не играешь! Ты понимаешь, что ты не играешь ничего? Тебе какая ещё встряска нужна? Я уже всё для тебя сделал! Анатолию хотелось сквозь землю провалиться. Ему стало стыдно. Казалось, что Тарковский прав.       - Я тебя разбудить хочу, - продолжал Тарковский, - хочу, чтобы ты думать начал хоть немножко! Живёшь ты один – никто тебе не мешает, никто тебя по вечерам на гулянки не таскает. Ты не хочешь думать! Или нечем? Тебя побили эти… как их там… Да неважно! Мозг у тебя не включился? Может, их ещё раз попросить? Тарковский вдруг замолчал, быстро собрал свои блокноты и рассыпанные листы сценария.       - Всё. Давайте на площадку, - сказал Андрей. – Грим делайте. Я свет поставлю.       Кайдановскому не давала покоя фраза Тарковского «попросить ещё раз». Что это могло значить? Он стал вспоминать события того дня, но видел и знал он мало. Почти всё время он был с Андреем, он даже не знал, зачем Солоницын пошёл в гостиницу. Можно было выяснить, конечно, но он просто не мог поверить в своё предположение. Вернувшись от гримёра к месту съёмки, Кайдановский увидел довольно странную, если не сказать смешную, картину.       Солоницын стоял в одежде Писателя, а рядом с ним – Тарковский. В руках у него была лейка, и он поливал Солоницына водой.       - Что это? – спросил Кайдановский у ассистентки.       - Андрей Арсеньевич считает, что у пальто цвет ярче, когда оно мокрое. Да и ткань сама лучше выглядит. Сами посмотрите.       - А воду где взяли?       - В речке, - улыбнулась ассистентка, - да вы не волнуйтесь. Вас поливать не будут.       «Конечно, - подумал Кайдановский. – Конечно, ни меня, ни Гринько поливать не будут. Это всё только ради Толика. Зачем?»       Кайдановский решил, что обязательно всё выяснит, хотя ответ напрашивался сам собой, и обязательно перевезёт Анатолия к себе.       Солоницын, как и ожидал Кайдановский, переехать отказался. Уговаривать его не было сил. Он на всё отвечал только то, что Тарковский знает, что делает, и ради хорошего кино он готов на всё. Потом Александра позвал Тарковский, он отошёл на минуту, и в это время Анатолий ушёл.       Тарковский сказал, что надо поработать вечером. Александр попросился только принять душ. Сразу после он поднялся к Андрею в номер. Он говорил по телефону с кем-то и сделал знак, чтобы Александр проходил и садился на диван. Он всегда просил его сидеть там. Кайдановский сел, немного сдвинув в сторону отпечатанную на машинке бумагу. Она лежала на диване одна, текстом вверх, так что не заметить и не прочитать было невозможно. Это была характеристика на Солоницына. В глаза сразу бросилась фамилия и последнее слово: «профнепригоден». Александр взял листок в руки, оглянулся. Тарковский стоял в дверном проёме и смотрел на него.       - Это что? – спросил Кайдановский. – На Толика?       - На Толика, - подтвердил Андрей. – Я же обещал, что напишу, если он через полчаса не придёт. Александр посмотрел на него презрительно и сказал медленно:       - Ну ты и сволочь, Тарковский.       - Я же не отдал ещё. Пока придержу. Можешь Толику сказать, что характеристика на него есть – одна ошибка, и характеристика отправится к директору картины. Кайдановский встал, держа лист в руках.       - Зачем ты это делаешь?       - Что именно? Тарковский подошёл к нему, встал напротив.       - Что я делаю, Саша? Кайдановский смотрел ему в глаза, и он протянул руку и дотронулся кончиками пальцев до щеки. Дотронулся и убрал.       - Положи это, - сказал Андрей, забирая у него лист.       Лист упал на диван. Тарковский снова дотронулся до его щеки, наклонил голову и закрыл глаза, поцеловал в губы. Прикосновение это было таким нежным, непривычным для Александра. Он не мог разобраться, приятно ли ему. Андрей продолжал целовать его, осторожно проникая языком в его рот, но касаясь только зубов и губ. Кайдановский схватил его за предплечье одной рукой, притягивая к себе ближе. Тарковский прижался к нему, дрожа отчего-то, а потом вдруг ткнулся носом ему в ключицу.       - Обними, - попросил Андрей тихо и жалобно.       Такого голоса Кайдановский у него никогда не слышал. Он обнял Андрея одной рукой, прижал к себе не как любовника, а как друга.       - Зачем ты это делаешь, Андрей? Он так и стоял, вжимаясь лицом в его плечо, а дыхание его обжигало кожу даже через рубашку.       - Я пойду, - сказал Кайдановский, отпуская его и делая шаг назад. Тарковский прижимался к нему до самой последней секунды. Он открыл глаза, когда Кайдановский отошёл ещё на шаг.       - Завтра на съёмки к шести утра, - напомнил Тарковский, снова становясь таким, каким был всегда.       - Помню я. До свидания.       Кайдановский не мог уснуть до утра. Теперь всё стало проясняться. Он понял, почему Анатолий чуть не плакал, когда он спросил, как работал с ним Тарковский, почему не захотел говорить об этом.       «Неужели у них было это? – думал Александр. – Надо спросить у него точно».       Но поговорить с Анатолием ему не удалось. Съёмки шли в сумасшедшем ритме всю неделю. Тарковский заставлял Солоницына сниматься в мокром пальто, хотя все вокруг подтверждали, что разница в цвете была небольшая. К тому же проще и безопасней для здоровья актёра было сшить пальто из другой ткани, которая будет по цвету напоминать мокрую. Тарковский, даже не посмотрев на образцы материала, отказался. С ним пытался поговорить директор картины, но он ответил:       - Мы отсняли две сцены. Пальто было мокрое. Вы думаете, не будет заметно, что, во-первых, пальто другое, а, во-вторых, что из другой ткани? Плёнка качественная. Заметно будет всё.       - Сцены небольшие. Можно переснять. Плёнку я найду, за это не волнуйтесь, - пообещал директор, - уж на две-то сцены выделят.       - А кто найдёт время? – грубо ответил Тарковский. – Этот вон не играет вообще. Из него надо вытягивать всё. Да мы на это неделю убьём! Нет. Снимаем как есть.       Солоницын слышал всё это. Андрей унижал его при всех, и выносить это становилось всё труднее. Анатолий боялся, что повторится то, что было с ним на «Рублёве» - эти готовые сорваться слёзы, которые с каждым разом подступали всё ближе, и однажды он просто не сможет сдержаться и расплачется при всех. От этой мысли у него будто все мышцы сводило, даже рот было трудно открывать. Он с ужасом думал о том, когда начнутся крупные планы, но до этого было ещё далеко, и, к удивлению Солоницына, повёл себя Тарковский совсем не так, как ожидалось.       Анатолий несколько дней мучился на съёмках от головной боли, а однажды утром просто не смог встать – заболел. Больше всего беспокоило сломанное ребро. Болело так, что на фоне этой боли почти не чувствовался пронизывающий холод неотапливаемого номера и боль в горле. На второй день начался кашель. Никто из съёмочной группы к нему не приходил, но он знал, что ему каждый день звонил Кайдановский. К телефону Анатолий не спускался, потому что спал.       На третий день стало немного легче. Анатолий старательно лечился, но из-за того, что было очень холодно, старания эти приносили не слишком большой результат. Вечером к нему пришёл Тарковский с директором картины. Андрей был нервный и куда-то торопился. Он не спросил, как Анатолий себя чувствует, не нужно ли ему чего-нибудь.       - Толик, - сказал он, садясь на стул где-то в середине комнаты, - ты мне нужен на съёмочной площадке. Давай бери себя в руки и приходи завтра.       Солоницын смотрел на него с таким обожанием, с такой радостью: Тарковский сказал ему, что он нужен. Пришёл сам, а не позвонил. Может быть, пришёл, чтобы увидеть, поговорить.       -Хорошо, завтра приду, Андрей Арсеньевич, - ответил Анатолий.       - Ну, до завтра тогда, - Тарковский быстро встал.       - Андрей Арсеньевич, я… Я спросить хотел… Насчёт… насчёт… - Солоницын стал задавать вопросы, чтобы задержать его хотя бы на несколько секунд.       Без него было плохо. Анатолий готов был попросить его остаться, но перед вторым, практически посторонним человеком, это было стыдно. Вопрос он не придумал, и замолчал.       - Завтра, Толик, - сказал Тарковский спокойно, - нам идти надо.       Они вышли и закрыли дверь. Анатолий откинулся на подушку и закрыл глаза. Вот таким Андрей был с ним, а каким он был с другими Анатолию думать не хотелось. Ему вообще теперь больше ничего не хотелось, кроме скорейшего наступления завтрашнего дня. В голове было только одно: «Он меня попросил. Я ему нужен».       Однако следующий день не принёс ничего хорошего. Утром Анатолию, конечно, было не так плохо. Температура понизилась, боль в горле от горячего чая немного успокоилась, а кашель можно было терпеть. Правда, на улице шёл дождь, и вообще похолодало, но он взял с собой все лекарства и решительно вышел из гостиницы.       Снимали они на улице. Анатолий немного опоздал. Тарковский подошёл к нему, дал пальто.       - Одевайся, Толик, - сказал он, - я пальто намочил уже. Пока больше поливать тебя не буду.       Солоницын поблагодарил. От мокрого пальто стало сразу холодно, заболело горло, застучали зубы. Тарковский наставлял оператора, долго устанавливал свет, потом менял расположение камеры, потом решил поменять объектив. Из-за смены объектива пришлось снова менять свет.       - Пальто не высохло? – крикнул Тарковский. – Проверьте! Ассистентка подошла к Солоницыну, потрогала пальто.       - Подсохло немного! Сейчас намочим!       Анатолий дрожал от холода. Ногти на пальцах посинели, он тёр руки, согревал их дыханием. Тарковский продолжал возиться со светом и предметами в кадре. Кайдановский взял стакан с горячим чаем и подошёл к Анатолию. Он даже слова не успел сказать, как Анатолий вцепился в стакан, обхватил руками.       - Очень горячо. Осторожно, Толик. Он хотел сделать хотя бы небольшой глоток, но Тарковский закричал:       - Посторонние на площадке! Уберите всё!       - Пусть попьёт. Холодно, - ответил Кайдановский.       - Я сказал – убрать всё! Снимаем! Приготовились! Александр забрал стакан и ушёл.       План был долгий. Анатолий стоял, сосредоточенный, переживая каждую эмоцию, которую объяснял ему Тарковский до этого, и Андрей уже должен был сказать «стоп». Анатолий отыграл всё, что он просил, и что делать дальше не знал, но так как команды не прозвучало, продолжал. Все замерли, ожидая, что же будет дальше. Кто сдастся первым: Солоницын или Тарковский. Но не сдался никто. Произошло другое. Анатолий нечаянно не сдержался и кашлянул. Оператор сразу выключил камеру.       - Ты что? – закричал Тарковский Солоницыну. – Ты соображаешь или нет? Не мог сдержаться?       - Андрей Арсеньевич, - сказал оператор тихо, - вначале всё нормально было. Он уже отыграл первую часть. Вторую на среднем плане будем снимать…       - Да заткнись ты ещё… - Тарковский махнул на оператора рукой. – Значит так, Анатолий Алексеевич, характеристика ваша, что вы профнепригодны, отправляется завтра в Москву. Можете начинать искать работу… дворником или уборщиком… Куда вас возьмут, в общем.       Солоницын опустил голову, стоял так несколько секунд, в нависшей над ним тишине. Ждал, что Тарковский скажет: «Ладно, попробуем ещё пару дублей». Этот был первый, а они снимали, бывало, и по пять. Кайдановскому и по десять снимали. Анатолий, не поглядев ни на кого, пошёл к гримёрам. У них под навесом была ширма, где все переодевались. Там была и его одежда. Он чувствовал, что все смотрят, как он идёт туда, ещё больше ссутулившийся, грустный немолодой уже мужчина, которого унизил при всех любимый человек.       - Я тоже ухожу, - сказал Кайдановский.       - Куда? – спросил Тарковский. – Сейчас твои крупные планы будут.       - Я отказываюсь от роли.       - Ради этого, что ли? – Тарковский показал на Солоницына.       - Сволочь ты, Андрей.       Тарковский пошёл к нему быстрым шагом, догнал, схватил за руку и дёрнул, заставляя повернуться. Кайдановский развернулся и молниеносным движением ударил его кулаком под нижнюю челюсть. Тарковский упал на спину, но сразу же поднялся, бросился на него.       Солоницын обернулся, услышав шум, а когда увидел драку, побежал, схватил Кайдановского, оттаскивая в сторону и повторяя:       - Саша, не надо. Не нужно тебе… Это наши с ним дела… Слышишь? Наши дела.       Тарковский смотрел на них. Немного успокоившись, Александр посмотрел на Анатолия. Когда он оттаскивал его, Кайдановский случайно коснулся виском его щеки, и она была такая горячая. Он тронул пальцами лоб.       - Ты чего такой горячий? Анатолий махнул рукой, заставляя его убрать пальцы ото лба.       - Ничего.       - Пошли вон, оба, - сказал Тарковский. – Незаменимых людей нет.       Вещей у Солоницына было немного. Он быстро собрался и решил прилечь хотя бы на полчаса – так плохо ему было. Таблетки он, не подумав, сунул на самое дно чемодана и доставать их теперь не хотелось. Да и зачем ему было лечиться? Он приедет в Москву безработным, он больше никогда не будет актёром. Анатолий почему-то не думал, что за него заступятся другие режиссёры, актёры. Он считал, что никто, кроме Тарковского не говорил ему правду о его таланте.       Он уснул, даже не прикрывшись толком одеялом и проспал до вечера. Было уже темно, когда в дверь постучали. Может, стучали и раньше, просто Анатолий не слышал. Во сне он запутался в одеяле, и пока распутывался, услышал в коридоре голоса Тарковского и Кайдановского, крикнул им:       - Иду!       Анатолий отпер дверь. Растрёпанный после сна, в помятых брюках и рубашке, он, должно быть, производил впечатление какого-то алкоголика.       - Толик, - сказал Александр, - мы к тебе… Лекарство вот… Боялись, что ты уехал.       Он протянул ему свёрток, пахнущий аптекой. Солоницын взял и тут же закашлял, отошёл от двери, пропуская в номер обоих. Тарковский отвернулся, стоял и смотрел на чемодан.       - Ты куда собрался? – спросил Андрей Анатолия, когда он прокашлялся.       - В Москву, - ответил он тихо, боясь посмотреть на Тарковского.       Кайдановский тем временем налил в стакан воды, взял свёрток из рук Солоницына, достал какой-то пакетик и высыпал его в воду, помешал.       - Ты это… - Тарковский повернулся к нему, подошёл ближе, - Толик. Ты давай вылечись хорошенько. Мы вот тут тебе принесли… От кашля там и прочее. В общем, лечись. Неделю тебе даю. И приходи на съёмки. Отдохни…       Тарковский сам на него не глядел и явно хотел сказать что-то другое, но говорил только это.       - Остались твои крупные планы. Тебя последним снимать будем. Ты за это не волнуйся. Главное лечись. Солоницын кивнул.       - Хорошо, Андрей Арсеньевич. Постараюсь к концу недели…       - Пей, - Кайдановский дал ему стакан, - это от кашля. За час до еды утром и вечером. Растворять в прохладной воде.       - Ну, пока тогда… До следующей недели, - сказал Тарковский и протянул ему руку. Анатолий пожал её, глядя ему в глаза. Андрей взмахнул рукой, как будто хотел ещё что-то сделать, но потом остановился, опустил голову.       - Давай, Толик. Саша, я тебя в машине жду. Он пошёл к двери.       - А Анатолий разве не с нами едет? Тарковский повернулся.       - Зачем ему с нами ехать?       - Здесь холодно, как на улице, - сказал Кайдановский, - думаете, он быстро вылечится в этой гостинице?       - Анатолий остаётся здесь.       Солоницын выпил лекарство, сел на стул. Ему надоели скандалы, надоела гостиница и кашель, и одеяло, которое совсем не согревало. Но как он мог нарушить данную самому себе клятву: во всём подчиняться режиссёру, поддерживать режиссёра и не ломать его замысла. Он не мог пойти против даже самой странной просьбы, потому что для него быть актёром означало отказаться от своих мыслей, от своих желаний и стать другим человеком, принадлежать другому человеку полностью, как раб. Он не понимал иного отношения и не мог бы по-другому играть.       - Саша, - сказал он, вздохнув, - иди, пожалуйста. Я останусь здесь. Кайдановский посмотрел на него удивлённо.       - Толик, ты почему такой? Ну, что ты с собой делаешь? Ты не понимаешь или… Тебе нравится это? Не понимаю я тебя.       - А я тебя не понимаю, - спокойно сказал Солоницын. – Тебе-то что надо от меня? Кайдановский подошёл к нему, взял за подбородок, заставляя посмотреть в глаза.       - Толик, я тебя прошу: пойдём со мной. Хватит слушать этого самодура. Ну, зачем тебе тут мёрзнуть? Хотя бы дня три у меня поживи. Анатолий отвернулся.       - Я не пойду к тебе. Ни к тебе, ни к кому-то другому. Я останусь здесь.       - Ну и сиди, - сказал Кайдановский, - вместо трёх дней будешь неделю болеть. Солоницын сжимал руками пустой стакан, глядел в него, как будто там было что-то интересное.       - Последний раз спрашиваю. Пойдёшь со мной? Анатолий посмотрел на него.       - Если ты сейчас откажешься, - сказал Александр, - то знай: я к тебе больше не приду никогда. Умирать будешь – не приду. Анатолий кивнул и снова уставился в стакан. Кайдановский выждал немного и, поняв, что Солоницын всё решил, сказал:       - Два придурка. Стоите друг друга.       Анатолий вылечился через неделю и вернулся к работе. К тому времени из неснятого остались только его крупные планы. Их отсняли за несколько дней. Потом было озвучивание, но и оно прошло сравнительно быстро и без каких-то особенных событий. Работа над фильмом была закончена. Анатолия ожидала серая жизнь, в которой не будет Андрея, не будет Александра. Так уж выходило, что каждый раз после встречи с Тарковским он кого-то терял.