Бесславная борьба с лисами

— Где моя рубашка, ты, упырь? — Чёрная? — Да. — Шёлковая? — Да! — Которая стоит как автомобиль среднего класса? — Да, чёрт возьми!!! — Понятия не имею, mi alegria. Почему ты вообще спрашиваешь об этом именно меня? — Может быть потому, что в последний раз я её видел в твоих руках? Когда ты её запихивал в свой рюкзак? — Гнусные инсинуации! Я надеялся, что ты не заметишь. — Зачем она тебе? Ты же не носишь такое. Что ты с ней вообще делаешь? — Ну, я... — Нет! Не отвечай! — Я всего лишь... — Стоп! — Просто в жизни мужчины бывают такие моменты... — Заткнись! — Тьфу... Руками-то зачем рот зажимать? У Пике научился? Так, постой... Ты действительно у него научился? — Что ты несёшь? — И часто он тебе рот зажимал, puta? Когда вы с ним встречались? — Да мы не... — Где? Зачем? Хотя об этом я и так догадываюсь... Сколько раз? В каких позах? Смотри мне в глаза! — Смотрю... — Чёрт... Глаза у тебя охренительные... А губы... — Ты там что- то говорил про рубашку... — Какую рубашку? — Ту самую рубашку. Которую, видимо, уже не отстирать. Скажи хоть, что в ней такого! — Ну.. она чёрная, она шёлковая... И она на тебе. — На мне другая чёрная. — Да знаю я, просто отвлекающий манёвр. Я эту рубашку с закрытыми глазами узнаю. — Врёшь. — Хочешь, докажу? — Ещё скажи, что она у тебя с собой. — Угу, хотел вернуть. — Надеюсь, ты её постирал. — Ннну, дааа. — Ладно, давай. Я повешу ее в этот шкаф к другим рубашкам, а ты с закрытыми глазами выберешь. Нет, дай я тебе завяжу глаза, знаю я тебя. — Галстуком? Моим? Откуда у тебя вообще мой галстук? — Я тебе потом расскажу. О, давай теперь. — Перестань меня лапать, я отвлекаюсь. — Я не лапаю, просто поворачиваю к шкафу. — Допустим. Так... — Эй, руками нечестно! На ощупь любой дурак найдет шёлковую рубашку. — Что ты де... Прекра... Перестань! Как я буду со связанными руками выбирать? Носом показывать? — Ну, зубами ты молнию на джинсах расстёгиваешь легко, а уж рубашку носом показать — плёвое дело. Верю в тебя. — Ну, хорошо. Дай подумать. И руки убери. — Я просто придерживаю: ты так наклоняешься, упадешь ещё... — Ни хрена не помогаешь. О, вот эта! — Угу... — Ты даже не посмотрел! — Откуда ты знаешь, ты ж не видишь... — Нельзя одновременно целовать человека в живот и смотреть в шкаф! — Прости. Невозможно удержаться было... Ты такой... С завязанными глазами и руками... — Ты что, раздеваешься? Эй! Развяжи меня! — Обязательно. Но чуть позже. Пусть тебя утешает тот факт, что рубашку ты действительно выбрал правильно. — А ты сомневался что ли в моих способностях? Уже можно меня развязать? Ну вот, другое дело, — с облегчением говорит Иван, когда чувствует, что его запястья становятся свободны. Он тянется к повязке на глазах и тут же получает ощутимый шлепок по тыльной стороне ладони. — Ай... — шипит он, отдёргивая руку. — Ты что, ебанулся совсем? Больно же... Он снова порывается дотянуться до глаз, но чувствует, как его руку перехватывают у локтя и заламывают за спину. Серхио прижимается к нему сзади, удерживая за запястье, и Иван чувствует, как его губы касаются уха. — Я тебе не разрешал... — шепчет Серхио, обдавая кожу горячим дыханием и заставляя ёжиться от волны мурашек, пробегающей по затылку. Иван раскрывает было рот, чтобы возмутиться, но чувствует на своих губах палец. — Только попробуй вякнуть что-нибудь, mi amor, — я сразу найду твоему рту достойное применение... — Иван даже с закрытыми глазами видит его ухмылку. Он улыбается и молча обхватывает губами палец. — Хороший мальчик... — удовлетворенно говорит Серхио. — Меня возбуждает, когда ты молчишь. Интересно, на сколько тебя хватит?.. Серхио, всё ещё удерживая его за запястье, проводит пальцами по губам Ивана, скользит по шее ниже, проводит по ключицам, задерживаясь на впадинке между ними, и, продвигаясь ещё ниже, касается первой пуговицы. — Любишь шёлковые дорогие рубашки, mi felicidad? — Иван ощущает дыхание на своей шее и чувствует, как пальцы начинают расстёгивать пуговицы у него на груди — медленно, одну за другой. — Так любишь... — Ещё одна пуговица расстёгнута. — ... что готов воровать их у меня? — Пальцы справляются ещё с одной, забираются под ткань, описывая восьмёрки вокруг соска, то едва касаясь его, то отрываясь настолько, чтобы Иван ощущал тепло горячей ладони. Иван, выдыхая, выгибается, подаваясь навстречу прикосновениям, откидывая голову на плечо Серхио и заводя свободную руку назад, ерошит его волосы на затылке, касается губами шеи, проводит по ней кончиком языка, наслаждаясь сбившимся дыханием. Серхио резко сжимает его сосок, выкручивая, и Иван, словно в отместку прикусывает кожу у основания шеи, пытаясь заглушить вырвавшееся у него «О, боже...» Серхио проводит ладонью ниже, спускаясь к животу, забирается под пояс джинсов, игнорируя стояк, который не скрыть, заставляя Ивана вскинуться и снова подавить стоном невнятное бормотание. Он выдёргивает из них уже полностью расстёгнутую рубашку и резко отпускает Ивана, который, пошатнувшись, чуть не теряет равновесие, взмахнув руками и откинувшись спиной на грудь Серхио. Иван чувствует, как Серхио стягивает с него ткань обходит вокруг, придерживая за локоть, и становится перед ним так близко, что ощущается его дыхание на губах. Иван невольно приоткрывает рот: он так хочет ощутить, как язык Серхио вторгается в него, и настолько возбуждён, что тесные джинсы причиняют боль. И в этот момент Серхио, словно прочитав его мысли, прижимается к его губам и, обхватив одной ладонью его шею, другую кладёт на промежность. Иван сжимает в ладонях его лицо, проводя пальцами по мягкой бороде, углубляя поцелуй, постанывая в рот и подаваясь бёдрами навстречу поглаживающей его ладони. Движения Серхио становятся все резче, он ускоряет темп, и Иван, оторвавшись от его губ, умоляюще шепчет: — Серхио.. Ох, боже мой... Серх... Серхио... Я так долго... не... продержусь... — Ты молчал целых восемь минут, — смеётся Серхио. — Рекорд для тебя... Если не учитывать тот случай, когда ты отсасывал мне первый раз, желая произвести впечатление... — Произвёл? — Иван облизывает губы, словно снова почувствовав на них вкус Серхио. — А ты как думаешь? — Серхио расстёгивает пуговицу на джинсах Ивана и медленно тянет за язычок молнии, освобождая твёрдый член. — Судя по твоим вопля... — Иван вбирает носом воздух и захлёбывается словами, когда губы Серхио обхватывают головку через бельё. — Господи... — выдыхает он, опуская руку, на ощупь нашаривая волосы, покрытые гелем, и зарывается в них, сжимая в пальцах пряди и разрушая причёску, когда даже через ткань чувствует влажный рот и горячее дыхание. Серхио стягивает с него джинсы вместе с трусами, отбрасывает их в сторону, почти невесомо прижимается губами к тонкой коже возле складки головки и отстраняется. — Издеваешься... — утвердительно произносит Иван, снова тянется к повязке на глазах и снова получает по руке. — Я бы мог снова приказать тебе заткнуться, — слышит он и чувствует, как волоски у него на загривке поднимаются дыбом от того, как Серхио произносит это «приказать». — Но одного раза с тебя достаточно... А то, когда ты долго молчишь, скучно становится... Удивительно, но Иван умолкает сам, не зная, что сказать, потому что в голове у него, словно на повторе, крутится мысль о том, что, если бы Серхио сейчас приказал ему таким тоном лечь на пол и раздвинуть ноги, он сделал бы это, ни на секунду не задумываясь. Он протягивает руку и чувствует под пальцами обнажённую кожу на груди Серхио — значит, он действительно раздевался, ему не послышалось. Иван проводит по торсу ниже и натыкается на ткань брюк: Серхио не разделся полностью. Тот хмыкает, и Иван чувствует, как его щиколотку щекочут пальцы ног — босых. От осознания такой полунаготы и картинки торса, покрытого татуировками, словно тканью рубашки с вычурными узорами, Ивана накрывает такой волной возбуждения, что он хватает Серхио за плечи и притягивает к себе, чувствуя, как его член утыкается в шершавую ткань брюк. — Серхио... — стонет Иван, прижимая его к себе. — Серхио... — Сейчас, mi alegría... — Иван чувствует, что Серхио возбуждён не меньше, но он ускользает из его рук, и Иван в отчаянии закусывает губу, обхватывая руками свои плечи, чтобы не потеряться в темноте. Через мгновение он чувствует, как Серхио разжимает его пальцы и кожи касается прохлада шёлка. — Чёрт... — выдыхает Иван, когда его руки просовывают в рукава и на своей шее он чувствует ворот. Горло сжимается, он больше не может проронить ни слова — только гладит шелковистую ткань, склонив голову, вдыхает запах знакомого парфюма, от которого у него обычно встаёт только от одного воспоминания, сейчас ему даже кажется, что шёлковая рубашка, которую Серхио сбросил с себя, когда только завязал ему глаза, ещё сохранила тепло его тела, и на Ивана накатывает ещё одна волна сладострастия такой силы, что он, часто дыша, опускается на пол, широко разводит ноги и, перебирая одной рукой складки шёлка, проводя полами рубашки по губам, другой начинает ласкать себя, не сдерживая стонов. — О... — едва слышит он сквозь нарастающий шум в ушах. — Оказывается, наш хорватский мальчик — фетишист... Влажные от смазки прохладные пальцы вторгаются в него, растягивая, и Иван, надрачивая себе, стонет в голос, сжимая в кулаке ткань. Он чувствует, как другая рука Серхио гладит его по животу, груди, задевает соски, которые сейчас так напряжены и чувствительны, что Ивана каждый раз словно током пронизывает. Когда он даже умолять не в силах, а только всхлипывает, насаживаясь на пальцы и проводя ладонью по члену, Серхио убирает руку и входит в него, сразу начиная вбиваться с такой силой, что Иван не может удержаться на одном месте, скользя на шёлке. Он чувствует, как пальцы впиваются в его бёдра, Серхио притягивает его к себе, не останавливаясь. Иван слышит его короткие стоны на выдохе, протягивает руку, гладит и, чувствуя под ладонью ткань спущенных брюк, выгибается в оргазме, обхватывая Серхио ногами, подмахивая, чтобы впустить его в себя ещё глубже. — Дьявол... — рычит сквозь зубы Серхио, утыкаясь ему в шею, и Иван ощущает его пульсирующий член внутри, отдаваясь ощущению такой лёгкости и счастья, что хочется хохотать — просто так. Он откидывает голову и начинает смеяться: сначала, закусив губу, неслышно сотрясаясь под Серхио, а после всё громче и громче. — У тебя что, крыша поехала? — спрашивает Серхио и стягивает галстук с его глаз. Иван щурится от света и, продолжая смеяться, ерошит всклокоченные волосы Серхио, торчащие в разные стороны от количества вылитого на них геля. — Почему ржёшь-то? — начинает улыбаться Серхио, гладя его по открытой шее и плечам в чёрном шёлке. — Почему-почему... — еле выговаривает Иван. — Потому... — Очень содержательный ответ... — хмыкает Серхио. — Но, по крайней мере... — Он осторожно вытаскивает чёрную ткань из всё ещё сжатого кулака. — Я теперь знаю, как заставить тебя заткнуться.