Lux Aeterna

Control Light — Horrisonant Max Richter — Path 5 (Delta) Olafur Arnalds — Eulogy For Evolution (2007) — B4. 37:04/38:37 Дым заполонил всё вокруг, пробрался в каждую щель, забил лёгкие, и надсадный кашель вырвался из груди, смешавшись со звуком страшного треска, как если бы раскалывались горы и огромными кусками падали на землю. Ничто не могло сгладить этого звука, ничто не могло вытолкнуть из её рта плотный, как вата, дым. Воздуха не было, только гарь, бесконечная, порабощающая гарь и плотная белая завеса, в которой нельзя разглядеть и собственной руки. Она не могла пошевелиться, кашель свалил её на колени, заставляя хвататься за горло, что-то мешало. Гермиона забралась дрожащими пальцами в рот, пытаясь достать из горла то, что мешало дышать, словно дым стал плотным и забил глотку. Рвотный рефлекс, срабатывающий каждый раз, стоит только коснуться корня языка, мучительно усложнял дело, но она продолжала, наконец, ей удалось ухватиться за что-то, она потянула и с ужасом осознала, что это нечто длинное. Она тянула с трудом, чувствуя каждое движение, чувствуя, как оно тянется из её нутра. В висках стучало, её захлёстывало омерзением к самой себе, с губ капала кровь, и ладони вдруг тоже оказались изодранными, а она всё обхватывала нечто чужеродное и продолжала тянуть, надсадно кашляя и пытаясь вдохнуть. Всё было белым, и Гермиона опустила глаза, увидев, как через плотную завесу дыма прорезалась чёткая тёмная линия. Это были волосы, длинная плотная прядь чёрных волос, она была единственным, что проглядывалось в дыму. Горло было забито чужими волосами, всё становилось только хуже, сколько бы она ни пыталась освободить горло, оно лишь разбухало, и Гермиона, нащупав уродливый, выпирающий ком под подбородком, закричала, охваченная паникой. А прядь, которая свисала из её рта, начала тлеть, искры вспыхивали, расцвечивая пространство, и подбирались всё ближе к её лицу, Гермиона не могла больше тянуть, что-то мешало, а каждый толчок отзывался неимоверной болью. Огонь был всё ближе, ближе и пробрался в её рот, стёк по гортани, Гермиона горела теперь изнутри. А потом дым стал рассеиваться, и все чувства постепенно замолкали, оставляя одно самое яркое — тревогу. Глотка её по-прежнему была забита, она не могла глотнуть, не могла заговорить или закричать. Только беспомощно лежала на полу. Кто-то был здесь с ней, рядом, непозволительно близко. Кто-то сидел у её ног и смотрел на неё, она видела страшные чёрные глаза, и в них было что-то дикое, страшное. И, словно не владея собой, Гермиона протянула руку, но на деле казалось, что это к ней тянется рука, она не увидела, но почувствовала, как чужие пальцы проникли в рот, и вдруг всё снова стало повторяться, чёрные пряди, искрясь, выходили из её горла, оставаясь намотанными на чьи-то пальцы. С гортанным криком, сорвавшимся с губ в тот самый миг, когда дыхание к ней вернулось, Гермиона проснулась. В сознание постепенно возвращались и гудящее от чужой бессонницы пространство и крики, и шепотки. Гермиона тяжело дышала, выталкивая горячий воздух с хрипом. Азкабан не спал, почти никогда не спал. Она взмокла, кожа блестела в лунном свете от пота, тело было липким, а волосы спутались и вымокли от грязи. Гермиона, дрожа, лежала на холодном полу. Шрам на руке, проступивший накануне вечером, жгло от боли. Но беспокоило её не это. Пальцами, перебитыми дрожью, она осторожно и боязливо прикоснулась к шее и, едва не заплакав от облегчения и осознания, что это всего лишь сон, обнаружила, что на горле нет никаких выпуклостей, а дыхание, пусть и с проскальзывающими хрипами, но было свободным. И всё же щёки обожгло горячими слезами. Легче от них не стало, напротив, появилась какая-то тупость и пустота в грудной клетке. Азкабан действовал быстро и губительно, неудивительно, что многие заключённые сходили с ума или умирали: обращение к живым людям было по-настоящему скотским, в этом Гермиона убедилась на личном опыте, не верилось даже, что это магическое сообщество — его немаловажная часть. Ей становилось страшно при мыслях о том, что она ничего не добьётся и не сможет отсюда выбраться. Она будто теряла себя, проведя здесь всего пару дней. Но ещё больше пугало подкрадывающееся безумие. Она чувствовала, как её клетка становится меньше, сжимается, пусть камни и оставались неподвижными. Как липкий смрад безумия пробирается в её сознание, заражает сны. И не знала, как долго на самом деле сможет продержаться, оставаясь при этом собой. Гермиона снова коснулась своей шеи, на этот раз, чтобы убрать налипшие волосы и собрать их на одну сторону. Они были длиннее, чем она привыкла, оттого порой пугалась, открывая глаза после тех жалких клочков сна, что могла себе позволить. Кожа по-прежнему была липкой от пота и грязи, себя же Гермиона чувствовала воспаленной, как если бы всё тело было охвачено жаром изнутри, а снаружи ледяной стужей. Она с трудом сглотнула вязкую слюну и облизала пересохшие губы. Мучительно хотелось есть, голод терзал её даже во сне, но от мысли о тюремной еде становилось тошно. И всё же Гермиона понимала, что должна есть, чтобы не ослабеть. Она отползла от стены, поправила лежанку и, несмотря на всё ещё острую брезгливость, накрылась той тканью, что по какой-то злобной иронии здесь называли одеялом. Рядом послышался шорох, и она вздрогнула, вслушиваясь. Гермиона только теперь вспомнила, чем закончился прошлый вечер и всё то, что сказала ей Беллатрикс. Хуже всего в её памяти отзывалось прикосновение пыльных пальцев и обломленных ногтей. На одно мгновение, только одно крохотное мгновение, Беллатрикс и впрямь добралась до неё. И теперь её присутствие ощущалось так же остро, как её пальцы на коже Гермионы и открывшиеся раны старого проклятья. Потрясение было столь велико, что собственная плоть исторгла из себя эти оскорбительные буквы, прорвав чувствительную в этих местах кожу, будто Гермиона хоть когда-нибудь нуждалась в напоминании. О том, что часть неё самой обнажилась под оборотным зельем, Гермиона почему-то вовсе не тревожилась. Она прислушивалась изо всех сил, словно чувствуя острую потребность именно в этом. Её дыхание различалось в общем гаме и являло собой ужасный звук. Гермиона на миг представила, каково было бы заглушить его, заглушить по-настоящему, навсегда, и тут же поморщилась от собственных мыслей. Она убивала прежде, но только из необходимости, защищаясь. Она всегда искала обходные пути, зачастую попросту рискуя жизнью. Но она была готова на этот шаг, потому что проще было заживлять собственные раны, чем оплакивать тех, кого ей пришлось убить. Многие восхищались этой её способностью сохранять жизнь даже преступникам, но были и те, кто презирал её за это, принимая милосердие и человечность за слабость. Но даже увидев, что таким образом Гермиона пыталась избежать выхода собственного гнева, удержать жестокость, которая порой вырывалась из её сердца, когда она теряла контроль, они стали презирать её ещё больше. Её уважали, боялись и презирали. Однажды на задании им пришлось сражаться с двумя оборотнями, один из которых утащил ребёнка, Гермиона и Гарри преследовали его, пока Рон пытался устранить урон, нанесённый этой ужасной дракой. Оборотень полоснул Гермиону по руке, и она выронила палочку. В лунном свете её кровь показалась чёрной, а зверь взвыл, учуяв запах крови. Девочка в его когтях плакала, и он разорвал её под истошные крики Гарри и Гермионы, тогда они оба потеряли контроль, но только Гермиона бросилась на огромного оборотня с голыми руками. Это был животный порыв, отозвавшийся горечью на языке, обострилось всё: обоняние, вкус, слух, она действовала стремительно и не была похожа на человека. Она была на одном уровне со зверем, чья природа побуждала его совершать зло. Гермиона же была человеком. Она не помнила, что происходило дальше, а Гарри никогда не хотел об этом говорить. Ведь когда луна исчезла, на месте оборотня лежал растерзанный человек. Вспоминая о той ночи, он делался замкнутым и глаза его блестели от слёз. А Гермиона с той поры поклялась себе, что больше ни один человек, преступник он или нет, не погибнет от её руки. Пусть тогда всё замяли, но это не сняло с её души горечи вины и презрения к себе. Это не избавило её от уродливого шрама на животе от острых когтей. И вот теперь она снова поддалась моменту, позволив себе помыслить о том, чтобы забрать чью-то жизнь. Никакая месть не стоила пролитой крови, даже если это была кровь Беллатрикс Лестрейндж, громко дышащей за каменной стеной. — Что тебе снилось? — неожиданно прошептала она ядовитым голосом, и Гермиона инстинктивно схватилась за шею, ощутив нахлынувший жар кошмарного сновидения, будто вернулась туда на миг. — Ты так кричала, — протянула Беллатрикс почти мечтательно, и Гермиона представила, как при этом она облизывает растрескавшиеся губы, может, потому, что сама сделала так же, ощутив жжение, когда слюна попала в трещинки. — Не будь сейчас ночь, я бы с удовольствием послушала ещё. Гермиона не ответила, не находя в себе сил на игры. Даже мысли в собственной голове казались непомерно тяжёлыми, и хотелось встряхнуть их, вынуть из страдающего разума. Не могла она думать и о хорошем, тщетно пытаясь воскресить воспоминания о друзьях и семье. О времени, проведённом в безопасности с ними, о свете солнца, о ветре и птицах, парящих над головой, о скрипе пера и запахе нового пергамента. О разного рода мелочах, причастных к её жизни. Она снова задремала, от усталости клонило в сон, потому, несмотря на холод и дрожь, Гермиона ещё немного времени провела в дрёме. Утром появился Гарри, снова сопровождая охранников, ответственных за это крыло Азкабана. Он тревожно осмотрел её руку, проследив, чтобы Гермиона смогла выпить зелье. В его глазах Гермиона увидела борьбу — он ничем не мог помочь и терзался тем. За ними постоянно наблюдали, потому что Гарри пришлось несколько раз прикрикнуть на неё и оттолкнуть на пол. Он спешно отвернулся, увидев, как ткань робы Гермионы сползла на бок, обнажив заострившиеся плечо и ключицы. В тот миг ему показалось, что она провела здесь не дни, а годы. Гарри не мог возвращаться домой, но ему удавалось видеть друзей и членов Ордена, он выходил отсюда свободным человеком, в то время как Гермиона терпела унижения, издевательства и постоянно была в опасности. Об условиях жизни ему даже думать не хотелось, но кем бы он был после этого, если бы подавлял эти мысли? Гермиона была здесь, и он не пытался забыть об этом. Он считал Гермиону самым сильным и волевым человеком, которого ему доводилось знать, он знал, на что она способна. Но запертая в тюремной клетке, вынужденная скрывать свою личность, она была на грани. Азкабан умел ломать. И Гарри знал, что след, который это место оставит на них обоих, никогда уже нельзя будет забыть. Дожёвывая сухую корку хлеба и почти не чувствуя плесневелого вкуса, Гермиона снова заметила, что охранники за спиной Гарри странно переглядывались. Их ухмылки вызывали волны озноба, неприятное чувство не давало ей проглотить хлеб, и Гермиона вдруг подавилась, закашливаясь и выплёвывая непрожёванные куски. Гарри уже уходил, когда другой охранник, с некрасивой кожей, пронёсся мимо него и с рёвом: «Что, сука, не нравится тюремная еда?» пнул Гермиону, склонившуюся над полом, в рёбра. Она вскрикнула и завалилась на спину, хватаясь за ушибленное место. Грязные волосы упали ей на лицо, и она хватала воздух ртом, продолжая отплёвываться то ли из-за волос, то ли из-за хлеба. В соседней камере громко хохотала Беллатрикс, звук был ужасным, словно крик вороньей стаи. Гарри, не задумываясь, бросился вперёд, но, поймав взгляд Гермионы, вместо Адамсона, остановился перед ней и схватил за волосы. При этом призывно звякнули цепи, и Гермиона поморщилась, хватаясь за руку Гарри. Он поднял её на ноги, стараясь причинить как можно меньше боли, но при этом сохранив вид ярости. — Может, отсутствие обеда научит тебя уважению к пище, которую ты даже не заслуживаешь? — зашипел Гарри в лицо Гермионы, при этом легонько дёрнув её. От него пахло древесиной и кожей, чужеродный и отталкивающий запах. Он обернулся к охраннику. — Я хочу, чтобы никто из вас, — грозно произнёс он, — не прикасался к ней, я сам займусь её наказаниями, — он изобразил хищную улыбку, и Адамсон подхватил её, согласно кивая в явном одобрении настроя своего начальника. Реджинальд Стоун был известен особой жестокостью и извращениями в узком кругу, потому никого не удивляло, когда он вызывался пройти по тюремным коридорам вместе с подчинёнными, лично наказать какого-нибудь заключённого или посмотреть на чужие страдания. Они все страдали, Гермиона чувствовала это, слышала и не могла избавиться от захлёстывающего, горячего чувства, из-за которого хотелось всё прекратить, усмирить чужую боль, и не только оттого, что она рождала в ней такую же, ответную. Жалость злила её, потому что всегда казалась низким чувством, далёким от сожаления или сочувствия, но, находясь в этих стенах, Гермиона испытывала его и не могла избавиться от спазмов, скручивающих органы каждый раз, когда кто-то кричал, прося выпустить его или убить. То, что сильные и жестокие люди, имевшие когда-либо ту или иную власть, становились беспомощными, ужасало, и Гермиона не знала, как объяснить или постичь природу этого ощущения. Наверное, чужое падение такая же страшная вещь, как и деяния этих людей, чьим отчаянием просолели стены Азкабана. — Кто ты? Гермиона дернулась от неожиданности и опустила взгляд на расщелину в стене, увидев тень, скользнувшую по полу. Вопрос был задан таким безоговорочным тоном, будто Беллатрикс не сомневалась, что ей не посмеют не ответить. Но Гермиона молчала, выжидая и вперив взгляд в неподвижную тень, залёгшую под камнями. — Я спросила, — угрожающе и медленно прошипела Беллатрикс, и от этого звука будто стало холоднее и на тон темнее, а Гермиона поразилась её несгибаемой силе, веявшей от неё через камни, через ошейник, сдерживающий магию, даже слово её было ядовитым, — кто ты на самом деле? Гермиона пошевелилась, зачесала грязные волосы назад, испытывая неприязнь от их соприкосновения с кожей. Она медленно и осторожно потянулась к тому месту, откуда шептала Беллатрикс. Словно повинуясь неясному зову, Гермиона опустилась так, чтобы встретиться взглядом с глазами Беллатрикс, прислонившейся к полу. На этот раз хладнокровие и решительность оказались сильнее страха и воспоминаний, причиняющих душевную боль. Так что Гермиона действительно твёрдо смотрела в глаза этой жестокой и бессовестной женщине. Глаза её, такие яркие на бледном исхудавшем лице горели чёрным пламенем, и на мгновение Гермионе показалось, что она действительно видит на дне их огонь. Но то было ликование и восторг, ведь Беллатрикс яростно вглядывалась в её глаза и отражала взгляд Гермионы. И дышать снова стало трудно, холод облепил горящее жаром тело Гермионы со всех сторон, он, подобно хищному зверю, набрасывался, жадно высасывая любые частицы тепла из тела. Беллатрикс улыбнулась, с восхищением рассматривая чужое лицо, наконец, перед ней был кто-то, кому можно было бы причинить боль, кого она могла бы подчинить. Она приоткрыла рот, подобно любопытному ребёнку, рассматривающему новую игрушку. — И почему ты решила, что я должна тебе ответить? — Гермиона вложила в эти слова как можно больше надменности и презрения. Она увидела, как исказилось лицо Беллатрикс от ярости, поражаясь тому, как что-то настолько красивое способно превращаться в уродливую маску. Беллатрикс оскалилась, обнажив белые и ровные зубы, которым смогла вернуть приличный вид после освобождения. Она молниеносно протянула руку, схватив только воздух. Гермиона успела отшатнуться и уберечь лицо от раны. Беллатрикс зарычала, пихнув горстку камней, и пыль от них попала Гермионе в глаза. — Ты такая смелая, потому что нас разделяет стена? — протянула Беллатрикс, произнеся последние слова шёпотом. Она всегда умело играла голосом, одним этим своим действием повергая сердце любого человека в страх. Гермиона перестала тереть воспалившиеся глаза и снова опустилась, чтобы посмотреть на Лестрейндж, она тяжело дышала, поднимая небольшие и едва заметные облачка пыли потоком горячего воздуха, выталкиваемого из её рта. Гермиона заметила кончик языка и с отвращением скривилась.  — Говорит женщина, которая помогала взрослому мужчине преследовать подростка. Ты не находишь, что это довольно странные наклонности? — голос Гермионы звучал язвительно, и это придало ей уверенности. Она с удовольствием отметила, как переменилась Беллатрикс. — Глупо бояться ехидны, у которой вырвали жало. Беллатрикс кричала так сильно, но Гермиона вдруг почувствовала странное покалывающее чувство, растекающееся в груди. Оно переливалось и поднималось, выше и выше, пока не сорвалось заливистым смехом с губ Гермионы. Пока не заставило её перевернуться на спину, игнорируя боль ушибленных рёбер. Этот смех стал таким неожиданным удовольствием, что на глаза навернулись слёзы. — Я убью тебя, — пророкотала Беллатрикс. — Слышишь, кем бы ты ни была, я сверну твою шею, позвонок за позвонком, я сделаю это голыми руками, по-маггловски, потому что такое отродье, как ты, не заслуживает смерти от волшебной палочки и любого другого заклятья. По телу Гермионы прокатилась дрожь, но она снова перевернулась на живот, вглядываясь в искажённые черты лица Беллатрикс. — Знаешь, мне всегда было сложно понять, почему ты и тебе подобные волшебники, так яростно защищавшие чистоту крови, прислуживали полукровке. Как-то нелогично, — добавила Гермиона, видя горящий взгляд чёрных глаз. — Хотя, какое значение это может иметь теперь, теперь, когда он мёртв, а ты гниёшь в Азкабане? Она победно усмехнулась, ожидая, что Беллатрикс снова выйдет из себя, но та, напротив, притихла и, будто собрав всё свое хладнокровие, снисходительно улыбнулась, позволяя проследить, как затем её улыбка стала маниакальной и жестокой. — Это ты думаешь, что всё закончилось, — сладко, будто испытывая наслаждение, прошептала Беллатрикс, — и все за стенами Азкабана, но вам просто дали немного времени. Ничего ещё не закончилось, моя дорогая малютка. Да, — усмехнулась Беллатрикс, увидев, как дёрнулась женщина перед ней, — я чувствую твою молодость, она бурлит под оборотным зельем. Не беспокойся, я никому не скажу. Зачем же терять возможность тебя помучить. — Ты в цепях, — нелепо отозвалась Гермиона, она смогла заставить Беллатрикс проговориться, совсем немного, но проговориться. Но то, что она сказала, вызвало чувство липкого и вязкого страха. — И ты действительно веришь, что это меня остановит? — Беллатрикс захохотала и, громыхнув цепями, резко подскочила, зашагав из стороны в сторону, бормоча что-то под нос. Вышло солнце. Всего на несколько мгновений, и Гермиона сначала даже не поняла, что изменилось, а затем поднялась и встала перед окном в надежде почувствовать хотя бы далёкий отголосок солнечных лучей, но тут же между ней и солнцем появился дементор, стукнувший головой по зачарованному стеклу и заставивший Гермиону отскочить от окна. Виднелся только бледно-голубой край неба и всполохи черной мантии дементора. Больше Беллатрикс с ней не заговаривала, и вообще казалась тише, чем обычно, что настораживало и в то же время давало хорошую возможность сосредоточиться и подумать. Гермиона размышляла над тем, что она сказала, намекая на то, что грядёт что-то ещё, нечто страшное. Но что может быть страшнее того, что они уже пережили? Очень скоро наползла темнота, внутренности Гермионы сводило от голода, но обеда она была лишена, и потому, когда разносили то, что звалось едой, она сидела, забившись в угол, просунув пальцы под железную ленту, обвившую шею. Раны под ней жгло, и периодически они сочились кровью. Отчаявшись, Гермиона оторвала от подола неровный кусок ткани и просунула под ошейник, в надежде смягчить трение. Холод, голод и боль в совокупности подтачивали её разум, заставляя погружаться во мрачные мысли. И как бы ни сопротивлялась, Гермиона не могла выбраться из-под гнёта оглушившей её тревоги. Несмотря на то, что ей удалось спровоцировать Беллатрикс, она не чувствовала того удовлетворения, на которое рассчитывала. Раздражение, смешиваясь с предчувствием беды, побуждало метаться по камере, подобно Беллатрикс, не стихающей, беспокойной Беллатрикс, поддерживающей гнетущее чувство, парившее над Гермионой. Было ли это связано только с будущим, которого так жаждала Беллатрикс, или с тем, что происходило в тюрьме, Гермиона не знала, ей не хватало сил разделить эти чувства и мысли. _________________________________________________________________ Гарри вечером не появился, и потому Гермиона забеспокоилась ещё больше, она не знала, продержится ли эффект оборотного зелья до утра, потому что шрам снова проявился. Что-то приближалось. Это чувствовалось в сыром воздухе, в тёмно-синем свете камеры, подкрашенном серебристым светом луны, выступившей из-за облаков. Снова начался дождь, казалось, что само небо стекает по стеклу, а раскаты грома напоминали звук камнепада, однажды Гермиона видела, как рушатся горы. Рон отвёз её туда, когда у неё начались кошмары, и они вместе колдовали, посылая заклятье за заклятьем до тех пор, пока камни не начали сыпаться с небывалым грохотом. Запах плесени стал ещё более ощутимым, холод снова прокрался под кожу. Заметив движение, Гермиона и сама пошевелилась, вглядываясь в темноту. Факелы на стенах коридора сегодня не горели. Она услышала приближающиеся шаги и тихие разговоры охранников, следующих мимо её камеры. Гермиона вытянула шею, поморщившись, когда ошейник впился в плоть. Кто-то остановился перед её решёткой, и тогда двое других вернулись за ним. — Ты чего уставился, Стэн? — с усмешкой спросил один из мужчин, по голосу которого Гермиона узнала, что это Адамсон, внутри у неё похолодело. — Эту нам трогать нельзя, — с притворным сожалением произнёс он, — нам ведь не нужны проблемы со Стоуном. Не переживай, и без неё повеселимся. Они прошли дальше, и Гермиона тут же услышала, как загремела решётка с замком камеры Беллатрикс. Она вдруг поднялась на ноги, ведомая самыми нехорошими предчувствиями. Сердце забилось быстрее, а на лбу появилась испарина, которую она небрежно стёрла тыльной стороной ладони. Гермиона не понимала, что происходит, но на самом деле, в глубине души она уже всё знала и сопротивлялась осознанию. Когда Беллатрикс громко прорычала: «Что ты себе позволяешь, мерзкое животное?!», а затем послышался резкий и хаотичный звон цепей, будто она заметалась, запутавшись, Гермиона вскрикнула. Она не ожидала от себя этого, но в ней лихорадочно забилась мысль, что так нельзя. Просто нельзя. Жар охватил плоть, руки и ноги налились свинцом, она почувствовала себя безвольной и тяжёлой, тело отказывалось подчиняться. Всё стало каким-то далёким, будто реальность расслоилась и не осталось чёткости. Но крик Беллатрикс и страшные проклятья прорвались сквозь немоту, завладевшую Гермионой. Она с отвращением вспомнила тяжесть тела Беллатрикс, её мерзкие оскорбления и боль, которая растекалась под её руками, мягкость её волос, контрастирующая с жестокостью, что она исторгала. Тогда Гермиона хваталась за это, будто эта странная неуместная мысль могла помочь пережить ту четвертующую боль. Голова шла кругом, а мысли метались, подобно осиному рою, впиваясь жалами в стенки её сознания. Охранники насмехались, обрушивая удары на Беллатрикс, Гермиона слышала глухой звук, с которым кулаки врезались в чужую плоть, в живую плоть. И видела перед глазами, как эта женщина приставила палочку к горлу Невилла, как после с конца этой палочки слетело смертельное заклятье, забравшее Сириуса. Она была беспринципной, безжалостной убийцей, в чьей власти было огромное могущество, какое и не снилось ни одному из заключённых в этих стенах. Но она была бессильна перед тремя озверевшими мужчинами, желающими совершить отвратительное злодеяние. — Я покажу тебе настоящее животное, — пророкотал Адамсон, очевидно, дёрнув цепь с такой силой, что Беллатрикс повалилась на пол, было слышно, как она сопротивляется, но тщетно. Звук, с которым цепь беспорядочно била по полу, вызывал приступы тошноты. — Научу уважать меня. С тебя причитается, сука, особенно теперь, — он пнул её, и цепь снова звякнула, — когда ты так похорошела на воле. Новые зубы тебе идут. Видимо, он обратился к своим дружкам, потому что те загоготали. — Отбивайся сколько хочешь, так даже лучше, — произнёс ещё один, с голосом, похожим на скрежет камней, — и кричи, никто не придёт, а если и явится, то только, чтобы посмотреть, как ты получаешь заслуженное. Ругань Беллатрикс прекратилась, сменившись просто истошным воплем, и тогда Гермиона словно ожила. В груди свербило, как от продолжительного кашля. Крики вокруг стали ещё громче, казалось, что кричал весь Азкабан, отзываясь на то зверство, что уже происходило за стеной, всего лишь за стеной, Гермиона слышала каждый звук. И её трясло от стольких чувств, что ещё немного, и она упала бы на колени, но вместо того она неожиданно осознала, что её рот широко распахнут, выталкивая что-то жуткое, пронзительное, нечеловеческое. Она бросилась к решётке так быстро, что цепь резко натянулась и моментально дёрнула её назад, откинув на пол. Боль пронзила затылок, шею, но была такой далекой и чужой, потому что там, за стеной, была женщина, которой некуда отступать. Нет, нет, нет, она не хотела этого, только не так, их нужно остановить, там же живой человек, живой. Человек, человек, человек. Живое существо, с чувствами, с памятью. Руки, живот, плечи, дыхание. Сжатые пальцы. Живое. Чувствует. Кричит. Замкнутая. Безысходность. Живое-живое-живое, с живым так нельзя. Боль. Пожалуйста, не нужно. Она бессильна, такая свирепая и смертоносная, она бессильна перед самым ужасным. Так нельзя. Стены надвигались, пространство было горячим, но там, внутри, нещадно вскипало и разъедало, будто щёлочь, будто кто-то разлил внутри щёлочь, так страшно. То, что неизбежно предстоит ощутить одному, уничтожает неотступным знанием об этом другого. Необратимость страшит, всегда страшит. Черта, за которую не переступить обратно. Гермиона жадно хватала воздух ртом, чувствуя, как подступает темнота, темнота, в которой крики становились только отчётливее, ярче. Крики переходили в вой, движения и звуки, движения и звуки. Зверский, грубый смех и безнаказанность. Нет людей, среди них нет людей. Цепи звенели, воняло сыростью и железом. Страшно было почему-то именно от мысли, что кто-то столь сильный не мог дать отпор, не мог избежать чудовищной участи. Неизбежность. Не получалось глотнуть, не получалось повернуть языком, Гермиона чувствовала себя парализованной. Там был человек. Дикая боль разламывала ладони, и Гермиона только теперь поняла, что это потому, что она бросалась на стену, молотила кулаками по камню и гремела цепями. По ключицам что-то текло, кровь, много крови, она разодрала подживавшие раны. Она бросалась на стену, бросалась на стену и вопила, смешивая свой крик с воплем Азкабана. — Не смейте, прекратите немедленно, кто-нибудь, на помощь! — она орала до хрипоты и, срываясь, снова продолжала, будто могла достучаться. В горле саднило, казалось, ещё немного и она просто выплюнет связки на стены кровавыми ошмётками. Там, за стеной происходило страшное, Беллатрикс так кричала, Гермиона не знала, что люди способны так кричать. Она слышала стоны и хохот, они говорили мерзкие вещи, они комментировали каждое своё движение. Их было трое. Взгляд Гермионы упал на кончики пальцев, просунутых в расщелину между стеной и полом, они цеплялись за острый каменный край, окрасившись кровью. Свет луны, проливаясь повсюду, делал чужие очертания ещё более ужасающими. — Проклятые животные! — в отчаянии заорала Гермиона, словно ощутив, как внутри что-то надломилось, она кричала, дёргая цепь и слыша откуда-то издалека, откуда-то с самой глубины себя всё происходящее, и не могла поверить, что всё это действительно происходило. Не могла контролировать своё тело, свои мысли и чувства, она бросалась на стену, создавая такой шум, что болезненное эхо заполонило её камеру, отражаясь от блестящих стен. Она сыпала оскорблениями, такими, что сама поразилась бы, откуда знала подобные слова, если бы могла задуматься хоть на мгновение. Неважно, кем был человек за стеной, важно было то, что так нельзя. Гермиона не задумывалась о том, что дело было именно в Беллатрикс, что теперь они были на равных, они обе были беспомощны, и неважно, что они делали, важно было то, что ни одной из них оказалось нельзя рассчитывать на безопасность. — Не верещи так, чёртова шлюха, — взревел один из охранников, не выдержав, и Гермиона с ужасом услышала, как следом загремела дверь решётки. Он приближался, и его шаги показались ей шагами великана, так они громыхали. Гермиона поняла, что она так же бессильна перед всем, что с ней случится. — Если хотела поучаствовать, сказала бы сразу. Он открыл дверь её камеры, игнорируя возгласы своих дружков о том, что им может влететь от Стоуна. Но останавливать его никто не стал, когда он дёрнул цепь, а потом ударил Гермиону кулаком по лицу. Она задохнулась от боли, на внутренней стороне щеки тут же образовалась рана, Гермиона ощутила языком кровь. Карл, она разглядела его лицо в свете луны, он был зол и заведён, подобно охотнику, почуявшему вкус погони в тот самый момент, когда добыча опьяняюще и неизбежно близка. Он снял ошейник с цепи верным и быстрым движением, схватил вырывающуюся и кричащую Гермиону за предплечье и с яростной силой потащил за собой. Он втолкнул её в камеру, где Гермиона с ужасом различила очертания тел на полу. Беллатрикс было почти не видно из-за навалившихся на неё мужчин. Один крепко держал её вытянутые руки за запястья, другой, Адамсон, быстро и с силой двигался, одной рукой, закрывая ей рот. Беллатрикс продолжала кричать, но из-за ладони, сдавливающей челюсти, выходило только мычание. Но этот звук был даже ещё хуже. Хуже в сотни раз. Удары продолжали сыпаться на неё, и Гермиона думала о том, что невозможно вытерпеть столько боли и по-прежнему оставаться в сознании, но Беллатрикс пыталась сбросить с себя охранника, безуспешно, но отчаянно пыталась. Карл держал Гермиону, приставив к её шее палочку, дементоров на посту не было, Гермиона толком не знала, почему обратила на это внимание. Она попыталась закричать снова, но Карл другой рукой зажал рот ей и с такой силой, что она разжала зубы, и он едва не сломал ей челюсть, продвинув пальцы и чуть не вырвав челюсть из суставов. Гермиона чувствовала его грязные пальцы языком, тошнота подкатывала к горлу, дышать было трудно, но она всё равно пыталась вырваться, несмотря на упирающуюся в шею, прямо под ошейник в раны, палочку. По щекам текли слёзы, и больше всего на свете она хотела оказаться кем-нибудь другим, чтобы только не быть здесь, не видеть этого. — Сначала мы посмотрим, — прошептал ей на ухо мужчина, обдав смрадным дыханием, — а потом присоединимся. Ты когда-нибудь пробовала другую женщину? Оо, — дрожащим голосом произнёс он, — я так хочу посмотреть. Но Гермиона не слышала, она видела, как на Беллатрикс, продолжающую вырываться, сыплются удары и как Адамсон двигается. Внутри неё звонким эхом отдавался шорох, издаваемый движением тела и одеждой. И тут произошло нечто такое, заставившее кровь внутри сначала похолодеть, а потом раскалиться. Адамсон дёрнулся, громко застонав, и Беллатрикс отвернула голову, повернувшись лицом в сторону решётки и вдруг посмотрев на Гермиону, в полумраке блеснули её глаза, и то, что в них было, едва не лишило Гермиону рассудка. Нельзя найти ни слова, ни действия, чтобы описать это, нельзя представить, что такое можно увидеть. Но Гермиона видела, и перед глазами всё плыло от слёз. Она повисла в руках охранника, лихорадочно качая головой и бормоча: — Нет-нет-нет. Придавленная к полу весом двух тел, Беллатрикс не прекращала издавать тот ужасающий звук, её задранная юбка, смятая под чужими бедрами, обнажила часть её бедра и Гермиона хотела отвернуться, но не посмела. Вернувшись взглядом к лицу Беллатрикс, Гермиона увидела, что её глаза не просто закрыты, они зажмурены. Беллатрикс было больно, очень больно, наверное, так, как никогда прежде. Никто не заслуживал такой боли. Она была почти без сознания, когда другой охранник сменил Адамсона, который вынул откуда-то из-за пазухи нож, и Гермиона очень хороша знала, какие следы оставляет это лезвие. Она напряглась и стала вырываться отчаяннее, игнорируя боль, инстинкт самосохранения отключился, будто его и не бывало. Когда Адамсон стал вспарывать кожу Беллатрикс, быстро и методично нанося короткие, но глубокие линии, Гермиона почувствовала, как всё её существо внутри и снаружи накрывает, будто плотной тканью. Тёмно-бордовой. Всё то злое и страшное, что она сдерживала годами, проснулось и подняло голову, подобно чудовищам, какие были в этом мире до людей. В ней никогда не было ненависти, потому что когда приходила ярость, места больше не оставалось ничему другому. Война оставила слишком глубокий след. Война показала, что у её монстров есть лица. Она отключалась от человечности, от того, что отличало её от животных и от этих людей, совершивших ужасное преступление. Там, под мерзкими телами, был человек, живой человек, скопище грехов, но все они меркли с низменными позывами тех, что терзали беззащитное тело, бесследно уничтожая всё человеческое в самой Гермионе. Чтобы спастись и прекратить чужие мучения, нужно было встать с ними на один уровень, и Гермиона не посмела себя удерживать. Хватит бессилия. Сила поднялась и забурлила, сбрасывая оковы оборотного зелья, тот, что держал её, заметил произошедшие изменения, он почувствовал, и тогда он посмотрел, тогда он ослабил хватку. — Гермиона Грейнджер… Этого достаточно. Вывернуть его руку, вырвать палочку и снять с себя ошейник заклятьем, ударить изо всех сил и броситься на того, что вскочил. Действовать, бить, рвать, рвать зубами вонючую плоть, кусок за куском, вгрызаться в одежду и ломать зубы, боль в пальцах и запястьях ничего не значит. Они должны были остановиться, должны были остановить Гермиону. Но как остановить того, кто однажды был ранен так глубоко, что теперь не знал, где черта? Как остановить того, кто ради того, чтобы остановить одно зверство, совершил другое? Лица она не видела, не могла, на его месте была пустота. Плотная, безликая масса. Он выбил палочку из её руки, но и это ничего, Гермиона двигалась так быстро, как думала, что никогда больше не сможет. Всё было алым, онемевшим, она слышала только биение своего сердца, тяжёлое дыхание и видела мелькающие вспышки из окружающего мира. Обхватила округлый подбородок и затылок, стремительно рванула, до хруста и лёгкой вибрации. Второй вскочил и с криком полетел на неё, замахнувшись ножом. Гермиона действовала быстро и чётко, рукоять ножа уже оказалась зажатой в её руке, а лезвие погружено в чужой живот. Рвануть вверх, легко, как взрезать ткань. Так сделал он однажды. Она вернула долг. Дыхание такое частое, в груди горячо и холодно, и странно, до одури странно. Блеснула вспышка от оглушающего заклятья, и Гермиону кто-то оттащил назад. Спиной она упиралась в чужое тепло, чувствовала, как быстро и сильно колотится чьё-то сердце. Запах сандалового дерева и пачули пробился под воспалённое, затуманенное сознание, и только когда она развернулась, то увидела искажённое лицо Гарри. Именно Гарри. Вся грудная клетка, шея, лицо и живот были измазаны в чём-то горячем и липком, и быстро остывало. Она посмотрела на свои руки. Кровь. Всё измазано кровью, всё провоняло кровью. Где-то в углу хрипела едва живая Беллатрикс. Гермиона оглянулась до того, как Гарри успел её остановить. Вид выпотрошенного тела, лежащего у ног Беллатрикс, заставил Гермиону отскочить к другой стене и опереться на неё руками. Её стошнило. Тот, что лежал с неестественно выгнутой шеей смотрел прямо на неё. Его глаза и рот были распахнуты. На мгновение ей почудилось, что она видит отражение в его белеющих зрачках. Руки Гарри были тёплыми, всё вокруг было тёплым и провонявшим железом, потом и семенем. Смерть кружила здесь и плясала, ликуя, восхваляя жертвы. Это её запах отдавал железом. — Что произошло? — дрожащим голосом спросил Гарри, в его глазах стоял ужас. — Тише, тише, — он поднял руки, словно опасаясь, что прикосновения сейчас неуместны и Гермиона ещё не пришла в себя. Но она позволила ему снова прикоснуться к ней. Тишина отступала, яростная немота тоже, Гермиона возвращалась в себя, заполняла пустоту. И долго смотрела на Гарри, прежде чем заговорить. — Они напали на Беллатрикс, — Гермиона услышала свой глухой голос, и он показался ей чужим. — А потом забрали меня, чтобы я смотрела, и чтобы после… — Я понял, — быстро кивнул Гарри, всё ещё держа её за плечи и стараясь не обращать внимания на то, что вся она залита чужой кровью. Он думал, что разозлится, что его охватит ярость и он добьёт того, что остался в живых и был в отключке, но всё, о чём мог думать, было перед ним. Гермиона. — Я вырвалась, — прошептала Гермиона и посмотрела на Гарри так, что у того колени подогнулись. — Всё вышло из-под контроля, я знала, что делаю, я хотела этого, не могла остановиться. Гарри, они насиловали её и избивали, меня ждало то же самое. Гарри, — лихорадочно заговорила она, заглядывая ему в глаза и цепляясь за его рубашку скрюченными пальцами. — Никто не заслуживает такого. Но это, — добавила она и с презрением указала рукой на два мёртвых тела, — это было заслуженным. Гарри резко прижал её к себе, не заботясь о том, какой след останется на его одежде. Это было неважно, прямо сейчас совершенно неважно. Беллатрикс на полу застонала и пошевелилась, потянув цепью, которой обмотали её шею. Она была не то в сознании, не то в бреду, избитая и изрезанная. Повсюду блестела кровь. Её юбка так и была задрана, и Гермиону, посмотревшую на неё, снова замутило. Тело вибрировало, горело, покрытое грязью и кровью. — Мне нужно бежать, — эта мысль созрела внезапно и так чётко, будто уже была внутри давно. — Гермиона, — возразил было Гарри, но остановился. Он хотел предложить обвинить Беллатрикс, эта мысль вспыхнула в нём, и Гарри уцепился за неё, сколь ужасна она ни была. Но, всмотревшись в её лицо, выдохнул, — ты должна бежать. — А ты должен остаться и завершить миссию, — прошептала Гермиона, её начало знобить, скула ныла от удара, а прокушенная щека саднила. — Этот, — она кивнула в сторону Карла, который был оглушён, — выдаст меня и перевернёт историю, сказав, что я пыталась сбежать и напала на охранников. Я обратилась, он видел. Министерство объявит меня преступницей, — ясность мыслей вернулась к Гермионе, и она видела всю картину будто со стороны. — Кингсли не посмеет воспротивиться этому, иначе потеряет место и тогда начнётся неразбериха. — Но что если наложить Империус… — Разум охранников защищён от вмешательства, забыл? — Всё время, что я буду в бегах, — снова заговорила Гермиона, — я буду искать оружие Волан-де-Морта, уверена, что это поможет всем и сможет оправдать меня. — Но как ты… — Я заберу Беллатрикс с собой, — быстро проговорила Гермиона, ещё не до конца осознавая, что действительно собирается предложить. Предупреждая протест друга и не обращая внимания на его вытянувшееся лицо, она продолжила так же быстро и твёрдо. — Она знает, где оно, она наш единственный шанс предотвратить очередную войну, Гарри, я не вынесу больше войн, я едва осталась человеком после одной. — Она убьёт тебя, как только придёт в себя! — воскликнул Гарри, перекрывая по-прежнему продолжающийся гул голосов. — Если не снимать с неё ошейник… — Гермиона, — зашипел Гарри, — ей не нужна магия, чтобы убить. — Она умрёт здесь, мучительно и медленно. Гарри, даже она, ты не станешь отрицать, не заслуживает того, что случилось. Гарри опустил голову, едва заметно кивая. Он громко дышал, словно воздух проходил через него с трудом. Его пальцы крепче сжали плечи Гермионы, но она не попыталась отстраниться или вырваться. — Доверься мне, — прошептала она и обхватила его щеки руками, призывая посмотреть себе в глаза. — Пожалуйста. Я справлюсь и спасу себя, Кингсли и всё магическое сообщество от новой беды. Но ей нельзя оставаться здесь, это то милосердие, о котором я прошу у тебя для неё и для меня. Помоги нам, — она подчеркнула это слово, — сбежать. Гарри пристально посмотрел на неё, а затем решительно кивнул. Молодая женщина перед ним спасала его десятки раз, без неё они с Роном не продержались бы и дня. Он верил ей как никому. — Хорошо. Я расскажу Ордену обо всём, мы придумаем план. И я выведу вас, — слова давались ему с трудом, — отсюда, чтобы ты могла трансгрессировать. Отправляйся на площадь Гриммо, возьми всё, что понадобится, чтобы продержаться. Я дам тебе фору, но не больше пары дней. Теперь нужно спешить. Из-за пояса Гарри вдруг достал свою бузинную палочку и, протянув Гермионе, сказал: — На выходе ты меня оглушишь, — голос его был взволнованным и низким, он оглянулся, а затем осмелился посмотреть на истерзанную Беллатрикс. — Но колдуй как можно реже, чтобы никто не мог отследить тебя. Ты ведь понимаешь, что за нами будут следить? Если кто-то заметит, что моя палочка исчезла, то искать будут её следы. Гермиона кивнула. После он достал из кармана пузырёк с зельем и сделал несколько глотков. Поморщился он не от этого. От мысли, пришедшей в голову, его окатило волной отвращения. — Идти она не сможет, — прерываясь, произнёс он, а затем решительно направился в сторону Беллатрикс, как мог осторожно размотал цепь и отсоединил её от ошейника палочкой Стоуна. Было странно видеть, как до того он опустился на колени, а теперь, подсунув руки под тело, поднял безвольную Беллатрикс, она только ощутимо вздрогнула, что-то промычав. Гермиона поражённо смотрела на друга, несущего на руках Беллатрикс Лестрейндж, женщину, которую он ненавидел, пожалуй, даже ничуть не меньше, чем Волан-де-Морта. Она лишила его последнего родного человека, да, у Гарри были друзья и Уизли, но Сириус — это словно нечто другое, его последняя связь с отцом и матерью. И теперь он держал эту женщину, жалкое, израненное тело, на руках, стараясь не прижимать её к себе и не смотреть. Но духу ему не хватало не потому, что в нём бурлила ненависть. В его руках были ошмётки человека, такой жалкой она выглядела сейчас. Это страшно. Страшно, когда кто-то столь могущественный оказывается жалким. Они прошли по коридорам незамеченными только благодаря чуду. Гермиона без конца оглядывалась. Внутри неё всё клёкотало, тело била дрожь, руки не слушались, будто стали деревянными, чужая кровь, казалось, уже текла у неё в венах, настолько она была покрыта алым. Факелы мерцали, отбрасывая на стены тени, Гермиона смотрела на напряжённую спину друга и безвольное тело на его руках. Она помнила, как брезгливо и с отвращением Гарри поправлял юбку Беллатрикс, стремясь прикрыть её бёдра в кровоподтёках и порезах. Ей срочно нужна была медицинская помощь, и Гермиона очень надеялась, что эта женщина не умрёт по дороге, иначе Гермиона могла погибнуть вместе с ней, потому что теперь Беллатрикс была единственным спасением и надеждой на свободу. О людях, которых Гермиона убила, она старалась не думать. Не время. Они дошли до кабинета, в котором работал Реджинальд Стоун. Гермиона болезненно поморщилась, увидев коллекцию оружия на боковой стене кабинета. Гарри как мог осторожно положил Беллатрикс на пол камина, откуда Гермиона должна была трансгрессировать. — Ты уверена? — ещё раз спросил Гарри, словно и правда надеялся получить другой ответ. — Назад пути нет, — отозвалась Гермиона, качнув головой. Он кивнул. — Идём, — проговорил он, и они молча прошли в другой конец коридора. — Здесь, — Гарри остановился, выдохнул и крепко обнял Гермиону. — Будь осторожна. Гермиона, — начал он напряжённо, словно собираясь с мыслями, — убей её, если почувствуешь опасность, хоть малейшую. Гермиона только кивнула. А затем наставила на него палочку и произнесла одними губами: — Прости. Последовавшее заклинание повалило Гарри на пол, и Гермиона, убедившись, что он не ударился головой, рванула к камину, где на полу металась Беллатрикс. Она понимала, что ей придётся прикасаться к ней. Брезгливость всё же уступила место сочувствию, и Гермиона осторожно приподняла Беллатрикс, просунув руки ей подмышки и обхватив безвольную женщину как можно крепче. Они обе были грязными, промокшими от крови и пота, тело под руками Гермионы оказалось ещё более худым и костлявым. Она зажмурилась, прежде чем стиснуть руки ещё крепче, а затем представила дом на площади Гриммо, и всё пришло в движение, завертелось, пронося перед глазами обрывки образов ночных улиц. — Надеюсь, я не пожалею об этом, — прошептала Гермиона в волосы Беллатрикс и почувствовала, как та дёрнулась. Через несколько мгновений они обе оказались на полу дома Блэков. Было оглушительно темно.