Lux Aeterna

Глава небольшая, но призвана отразить смятение и прострацию. Не уверена, что вышло как следует, но, тем не менее, я пыталась показать именно неопределённость действий и чувств. Желаю приятного чтения. Olafur Arnalds — I Could Have Stopped It London After Midnight — Hate! Muse — Exogenesis: Symphony Part II Немота. Словно заслонка в сознании между «до» и «после». Кто-то отделил нетвёрдой рукой, кто-то другой очнулся внутри и отодвинул её, заставил смотреть со стороны, смотреть из самой себя. Она рухнула на пол с глухим треском, пораженная болью, почти обезумевшая под телом, налившимся свинцовой тяжестью. Грудную клетку сдавило, словно под прессом, сухой воздух, как наждачная бумага, врывался в лёгкие, терзая резью. Темнота, обступившая со всех сторон, дезориентировала и становилась будто плотнее с каждым вдохом Гермионы, она не могла понять, почему тяжесть наваливается всё сильнее и почему так больно дышать. Она закрыла глаза, как если бы в том была потребность, вытянулась на полу и только спустя несколько мгновений осознала, что нечто липкое и тёплое, прижатое к ней чудовищно плотно её же усилиями, словно часть неё самой — Беллатрикс. Гермиона вцепилась в неё так крепко, что пальцы онемели. Замерла, прислушиваясь к себе, она чувствовала, что всё её тело содрогается от гулких ударов сердца, и только потом, сосредоточившись и различив чувствительность в руках, смогла расслабить их. Ощущения затопили её, пробуждая брезгливость и омерзение. К себе, к Беллатрикс, к ситуации, в которой они обе оказались. Она чувствовала под пальцами выступающие рёбра, мягкость едва вздымающегося живота, и это приводило в ужас. Неуместная близость врага обескураживала, вызывала желание спрятать руки, стереть это ощущение из памяти, словно Гермиона касалась не человека, а ядовитой смеси, которая тут же впитывалась в кожу. Стрелы смятения одна за другой поражали внутренности, и от этого чувства было некуда деться. Она могла оттолкнуть её, как требовал внутренний голос, отторгнуть эту вынужденную близость и спрятаться, но не посмела. Гермиона, гонимая другим, более звонким голосом собственной человечности и той толикой милосердия, которая теплилась где-то глубоко внутри. Чудовищное зверство, которому она стала свидетельницей и на которое откликнулась сама, когда её внутренний зверь пришёл на зов, в это мгновение стало далёким, исчезнув, пусть и ненадолго, за плотной завесой непроглядного тумана. Действовать следовало быстро и расчётливо, времени оставалось мало, потому, стиснув челюсти и переборов нежелание заниматься тем, что ей предстояло, Гермиона как можно осторожнее сместила с себя Беллатрикс, жмурясь от нахлынувшего отвращения. Бессознательная женщина, казавшаяся до отвратительного хрупкой, задышала чаще и прерывистее, соприкоснувшись с твёрдой поверхностью. Пришлось поддержать ей голову, чтобы она не ударилась об пол, и только тогда Гермиона, наконец, поняла, что с самого начала казалось ей странным и вносило будто бы ещё больше гадливого ощущения. Дрожащей рукой Гермиона провела по волосам Беллатрикс и тут же отдёрнула её, словно обжегшись. Они были обрублены и теперь свисали неровными прядями. Горячая волна жара накрыла тело, заставив Гермиону вздрогнуть и снова зажмуриться. Почему-то тот факт, что, помимо прочего, Беллатрикс лишилась волос, стал последней каплей. Хладнокровие схлынуло, Гермиона, лихорадочно перебирая ногами, отползла куда-то назад, зажимая рот ладонью. Реальность обрушилась на неё, погребая под обломками, Гермиона почувствовала, что проваливается совсем в другую темноту, более вязкую и беспробудную, чувства, раскалившие нутро в одно мгновение, снова притупились, размытые приближающимся забвением, но там, в обычной, мирской темноте кто-то вдруг протяжно и надрывно произнёс умоляющее «Цисси». Гермиона вздрогнула всем телом, отгоняя от себя спасительное и желанное забвение, отгоняя от себя перепады собственных чувств, сменяющихся так стремительно, что казалось, будто это чужие люди, чужие люди проходят через неё, оставляя свои жизни и свои ощущения. Каким-то чудом ей удалось нащупать во мраке палочку Гарри, которую она выронила, как только они с Беллатрикс трансгрессировали. Едва слышное «Люмос» разбавило мрак ярким светом, больно ударившим по глазам, заставив щуриться. Гермиона огляделась, бросила короткий взгляд на скрюченное тело Беллатрикс и как могла быстро прошла по дому, после чего во всех комнатах вспыхнул свет. И стало гораздо легче, словно с груди спал невидимый груз. После мрачного Азкабана и всего того, что творилось во тьме, сама мысль об отсутствии света казалась невыносимой. Щёки всё ещё были мокрыми от слёз, но Гермиона не смахивала их, чтобы не растирать грязь ещё больше. Лицо и без того ощущалось словно под коркой. Никак не удавалось собраться и понять, что следует сделать первым, с чего начать. В любой другой ситуации Гермиона сделала бы всё быстро и чётко, не отвлекаясь ни на чувства, ни на что-либо ещё, но события этой ночи, казалось, исказили само её восприятие. Она ощущала себя беспомощной и бесконечно уставшей. Она больше не была бесстрашным мракоборцем, она была измождённой беглянкой. Она подошла к Беллатрикс, бессвязно бормочущей, её глаза были зажмурены, словно она без конца переживала сильнейшую боль. Гермиона склонилась, собираясь с силами, чтобы снова прикоснуться к ней и поднять, но решила, что лучше всего воспользоваться магией, пока она ещё могла сделать это свободно, потому через несколько мгновений тело Беллатрикс распростёрлось на старом продавленном диване Сириуса. Дом на площади Гриммо оставался нежилым, когда война была окончена, но Гарри после происшествия с оборотнем привёл Гермиону сюда, сказав, что она всегда может оставаться здесь, если ей понадобится убежище или чтобы просто побыть одной. Он уютно обустроил несколько комнат, снабдил кладовую множеством ингредиентов для зелий, чтобы Гермиона могла практиковаться в колдовстве и не бояться последствий, если она и дальше продолжит изучение тёмных искусств. Никто не одобрял этих занятий, но и Гарри, и Рон, как никто другой, знали, что ей необходимо сливать свои гнев и боль хотя бы магическим путём, изучать заклятия, которые впоследствии уже не были необратимыми, благодаря Гермионе. В ней не проснулись ни жажда безграничной власти, ни высокомерное превосходство, даже после того, как ей удалось создать несколько тёмных и сильных заклинаний. Макгонагалл однажды сказала, что из сломленных и отчаявшихся людей всегда получаются или самые страшные тираны, или величайшие волшебники. Гермиона тяжело вздохнула, прикрыла глаза, зачем-то отсчитав до десяти, а затем отыскала свой старый рюкзак с чарами незримого расширения и спрятала туда палочку. После быстрыми шагами направилась в кладовую, чтобы взять всё необходимое и обработать раны Беллатрикс, потерявшей довольно много крови. Медлить становилось опасно. Она поставила небольшой тазик с тёплой водой на пол, опустилась на колени, отчего-то не рискуя садиться рядом с Беллатрикс. Обивка дивана под ней напиталась кровью, Гермиона сморщилась от запаха, исходящего от их тел. Мучительно хотелось отмыться, но времени не оставалось, следовало сначала остановить кровь и залечить глубокие раны, оставленные проклятым кинжалом. Довольно жестокая ирония, если подумать, что лезвие, заклеймившее Гермиону, теперь исполосовало тело её мучительницы, словно возведя их на один уровень. Может, тогда, сразу после войны, когда Гермиону переполняла ярость, и боль была невыносимой до такой степени, что рана открывалась снова и снова, она бы радовалась этим врезанным в кожу Пожирательницы Смерти линиям. Теперь же она ощущала только горечь и тошноту, глядя на её раны. Гермиону передёрнуло, когда она всмотрелась в резкие черты лица, искаженного мукой и залитого кровью. Разбитые губы то сжимались, то подрагивали, словно в бреду. Истощавшее тело, обтянутое тонкой и грязной тканью, вызывало отвращение. Гермиона протяжно выдохнула, давая себе буквально несколько секунд, чтобы абстрагироваться и собраться, а затем осторожно, но методично принялась оттирать кровь и грязь с лица Беллатрикс, едва не вскрикнув от неожиданности, когда безвольная рука женщины взметнулась вверх и шлёпнула Гермиону под локоть. Раздражённая оттого, что приходится действовать с такой осторожностью, граничащей практически с нежностью, потому что страх причинить боль вставал комом в горле, Гермиона продолжила. И жажда, и голод беспрестанно терзали Гермиону, но она продолжала омывать чужую кожу, злясь из-за того, что вынуждена это делать. Будь на месте Беллатрикс любой другой человек, Гермиона, разрываемая противоречивыми чувствами, не воевала бы с самой собой. Она положила ладонь на лоб Беллатрикс, кожа, покрытая испариной, оказалась ещё более горячей. Её знобило. Гермиона осторожно взяла небольшой сосуд с экстрактом бадьяна и дрожащими пальцами раскрыла губы Беллатрикс шире, чтобы несколько капель настойки попали на пересохший язык. Её угнетала эта вынужденная близость с кем-то злым и одновременно беспомощным. Она могла бы представить себе сотни ситуаций, даже тысячи, но ни в одной из них она не убивала ради того, чтобы прекратить мучения Беллатрикс Лестрейндж. От воспоминаний об изувеченных телах, оставленных ею, Гермиону едва не стошнило, но она сдержала рвотный позыв и продолжила очищать раны, несмотря на выступившие слёзы. Внезапно её руки застыли над вздымающейся грудью Беллатрикс, потому что Гермиона с молниеносной чёткостью осознала, что ей придётся снять с неё эту тряпку и обработать раны на теле. Влить экстракт бадьяна в Беллатрикс было недостаточно, его предстояло нанести и прямо на раны. С ужасом Гермиона скользнула взглядом дальше, и там, где ткань снова обнажила бёдра, она увидела блестящие следы чужого семени. Они обе всё ещё были мокрыми, изъеденными сыростью Азкабана и его смрадным дыханием. От накатившего чувства тупой боли Гермиона резко села на пятки, неосознанно прижав окровавленную мокрую тряпку ко рту и тут же в ужасе отбросив её подальше от себя. Она посмотрела на свои пальцы, бурые от крови и грязи, оглядела Беллатрикс, и вся фатальность мира в одно мгновение рухнула на её плечи, заставляя задыхаться и хвататься за шею, как в том проклятом сне. Я не хочу. Не хочу, не хочу, не хочу. Сотни «не хочу» забились в голове, в груди и в глотке, острыми краями они врезались в плоть, воздух, казалось, состоял из частиц пыли, Гермиона не могла вдохнуть. Сердце выламывало рёбра, в ушах шумело, темнота снова подступила так близко, что Гермиону снова едва не вывернуло наизнанку. Я не хочу. Но я должна. Она доползла до тряпки, судорожно дыша, и смочила её в воде. Этот плеск воды, капающей с тряпки, отпечатался в памяти, сопровождаемый множеством других ощущений и запахов. Затем она осторожно развела края тюремной робы на груди Беллатрикс, скривившись от вида грудной клетки, обтянутой кожей. Гермиона провела по ребристой плоти, стирая грязь, очистила несколько ран. Движения уже не были осторожными, они были механическими, словно кто-то другой снова взял контроль над её телом. Она принесла с собой и маггловские средства первой помощи, считая, что сейчас все методы хороши. В аптечке Гермиона нашла ножницы и, недолго думая, быстрыми движениями разрезала грязную ткань дальше, чтобы обеспечить себе доступ к ранам на уже почерневших и вероятно сломанных рёбрах и животе. После она достала несколько чистых салфеток и внезапно дрогнувшей рукой потянулась, чтобы как можно скорее стереть с бёдер Беллатрикс сперму. Но как только она коснулась влажной тканью сначала чуть ниже подвздошной кости, Беллатрикс дёрнулась, а затем раздался шум и треск, Гермиона вдруг обнаружила себя опрокинутой на пол, под телом Беллатрикс, чье перекошенное яростью лицо белело над ней. Неровные волосы неряшливо свисали и топорщились в разные стороны, а тонкие костлявые пальцы впивались в шею. Она кричала, и казалось, абсолютно никого не видела перед собой, только с отчаянной злобой сжимала пальцы, пока Гермиона не начала задыхаться, то молотя руками по полу, то хватая Беллатрикс за запястья. Ей потребовалось несколько мгновений, чтобы собрать последние силы и сбросить Беллатрикс с себя, чтобы тут же придавить её своим телом, карабкаясь и игнорируя брезгливость от обнажённого тела, покрытого бурой грязью, и отчаянное сопротивление. В этот раз она действовала хладнокровно, не осторожничая и стремясь причинить боль, чтобы показать, насколько устойчива её позиция. Она проявляла животную силу, потому что подсознательно чувствовала — это то, на что Беллатрикс способна отозваться или хотя бы прислушаться, в каком бы состоянии она ни была. Женщина взвыла от вспыхнувшей боли, но Гермиона не отстранилась, напротив, усилив нажим, она знала, что делает, и желала дать Беллатрикс почувствовать, почувствовать всё. Гермиона тяжело дышала, ощущая под своим животом чужие рёбра и помня о том, что они сломаны. Но Беллатрикс вдруг перестала кричать, она сомкнула челюсти с такой силой, что Гермиона услышала яростный стук её зубов. Она шумно засопела и широко распахнула глаза, преисполненные безумства. Гермионе хотелось кричать от мысли, что там, внутри этой хрупкой, но смертоносной оболочки бьётся страшная боль, и одновременно хотелось сделать ещё больнее, чтобы отрезвить обеих. Когда Беллатрикс всмотрелась в бледное, измождённое лицо над собой, пришла в свирепое неистовство и забилась гораздо сильнее, рискуя причинить себе ещё больше вреда. Они боролись молча, словно два обезумевших животных, катались по полу, нанося друг другу ожесточённые удары, хотя Гермиона скорее оборонялась, чем нападала, несмотря на то, что ей очень сильно хотелось ударить, но она чувствовала, что тело под ней изувечено и повреждено, ощущала каждой частицей себя, будто это было её собственное тело и потому не могла ударить по-настоящему, хотя всё сильнее и сильнее выходила из себя, приближаясь к опасной грани. И когда она почувствовала, что близка к срыву, близка к тому, чтобы забыть всё человеческое, она одним рывком снова опрокинула Беллатрикс на спину, возвышаясь над ней. В конечном итоге Гермиона провела в Азкабане гораздо меньше времени и была куда менее измождена, чем Беллатрикс. А ещё она была старше и сильнее, чем та девочка, распятая на полу Малфой-Мэнора. Краем глаза Гермиона заметила предмет, блеснувший над головой Беллатрикс, моментально дотянулась и схватила довольно большой острый осколок от стеклянного пузырька, разбившегося, когда Беллатрикс набросилась на неё. Беллатрикс, продолжая так же шумно сопеть, замерла, почувствовав, как в горло уперлось остриё. Её чёрные глаза вызывающе смотрели на Гермиону, но впервые в жизни она видела в них страх, помимо всего прочего, на дне плескался страх, какой испытывают загнанные животные. Страх за свою жизнь или же страх показать, что она сломлена, Гермиона не знала и даже не хотела об этом думать. — Прекрати бороться, — прошипела Гермиона, склонившись ещё ниже и скривившись, не скрывая своего отвращения, — попытаешься навредить мне, я тебя убью, выкинешь какой-нибудь фокус, я тебя убью, станешь мешать мне… — Дай угадаю, — охрипшим голосом произнесла Беллатрикс, — убьёшь меня? — Верно, — согласилась Гермиона, — хочешь ты того или нет, но я сейчас твой единственный шанс выжить. И я спасла тебя, — добавила она, чуть надавив остриём на кожу, на которой тут же выступила капля крови. — Не заставляй меня жалеть об этом. Ответить Беллатрикс ничего не успела, так как через всё её тело прошла судорога, заставив выгнуться. Гермиона, едва не распоров горло женщины, отдёрнула руку, отбрасывая кусок стекла куда подальше. Она почувствовала её всем телом из-за положения, в котором они находились, и когда Беллатрикс начала конвульсивно выгибаться от боли, Гермионе показалось, что под ней камень — таким напряжённым и твёрдым стало тело Лестрейндж. Кровь алела повсюду, растёртая по ковру, застилающему пол, её запах поднялся над головой. Гермиона старалась не дышать, тяжело выталкивая воздух из груди. — Чёрт, — вскрикнула она, пытаясь понять, что делать. Паника охватила её на мгновение, но Гермиона поднялась на ноги, игнорируя разбитые губы и ноющие ушибы. Бросилась в комнату, где хранились остальные зелья. Экстракт бадьяна не помог прекратить судороги, перерастающие в конвульсии. Но то ли от растерянности, то ли из-за тошнотворного волнения, Гермиона не нашла того, что могло бы помочь остановить приступ Беллатрикс, которая начала хрипеть. Решение пришло само и показалось самым естественным. Гермиона подняла осколок и, бормоча под нос проклятия, полоснула по ладони, затем ловким движением схватила сжатую руку Беллатрикс и с усилием разжала пальцы, чтобы оставить глубокую, продольную линию прямо посредине, будто старых оказалось недостаточно. Чувство омерзения отошло на второй план, когда она соединила свою ладонь с ладонью Беллатрикс так, чтобы их раны совпали. Место пореза обожгло болью, ни на что не похожей, и Гермиона закричала. Жжение в ладони усилилось, распространяясь, будто рука погружалась в раскалённое железо и тут же застывала в этой боли, только тяжелея. Вскоре боль охватила всё тело, заставляя выгибаться теперь Гермиону, по мере того, как судороги Беллатрикс становились слабее. Скоро и сама боль стала постепенно отступать, оставляя замутнённое сознание и дикую слабость. Вздумай Беллатрикс сейчас с ней бороться, Гермиона не смогла бы защитить себя. Часть её жизненной силы теперь текла по венам Беллатрикс, а когда Гермиона разъединила их руки, края раны казались опаленными. Заклинание восполнения редко кому удавалось и почти никогда не применялось даже в тёмных искусствах, из-за большого риска потерять контроль и лишиться жизни, но Гермиона входила в число тех волшебников, которым заклинание было по силам. Она упала на спину, устремляя взгляд в нависающий потолок, увешанный паутиной. Рон пришёл бы в ужас. Всё тело ломило. Как если бы не осталось ни одного живого места. В костях будто растеклась лава, Гермионе показалось, что внутренности обратились в пыль и забили утробу так плотно, что она окаменела. Не было сил. Но больше Гермиона не могла вынести ни мгновения. Она подобралась к Беллатрикс, которая снова была без сознания и, заглушив какие-либо чувства, подхватила её под руки и, едва перебирая ногами, потащила в большую ванную комнату, где находилась широкая ванна с низкими бортами, что было довольно удобно. В её действия снова вернулась механичность, и, кажется, добралась до самого сердца, но иначе Гермиона ничего не смогла бы сделать из того, что предстояло. Она не думала больше о том, что перед ней живой человек, когда снимала с неё разодранную тряпку, не смотрела на её тело, размытое и сглаженное под горячей водой, постепенно становящейся такой же бурой от крови и грязи. Она должна сделать всё необходимое, а затем заняться, наконец, собой. Гермиона осторожно нанесла шампунь на волосы Беллатрикс, взмыливая и стараясь не задевать уже поджившие раны, полученные, видимо, до недавних событий. Грязные струйки потекли по шее женщины, которую Гермионе, помимо прочего, приходилось удерживать, чтобы она не захлебнулась. У неё были маленькие уши, проколотые в двух местах, но давно зажившие, Гермиона невольно подумала о том, что самой ей никогда не нравились серьги. Эта мысль показалась абсурдной, словно в том, что когда-то казалось обыденным и привычным, теперь она видела нечто неприкосновенное для неё. Как если бы не имела права на подобные мысли. Когда она попыталась стереть кровавые следы с плеч Беллатрикс, та пришла в себя и, всколыхнув воду, забрала у Гермионы взмыленную мочалку, прорычав: — Убери руки, проклятая грязнокровка, — речь её была пропитана таким ядом, что Гермиона поморщилась от её звучания. Беллатрикс выглядела рассеянной, будто её сознание всё ещё оставалось где-то там, во тьме Азкабана. — Не смей больше прикасаться ко мне! Или мы посмотрим, кому действительно следует пожалеть. Игнорируя боль и облачка кровавой воды, поднимающиеся от порезов, Беллатрикс стала остервенело тереть кожу, попутно расплёскивая воду. Но Гермионе было всё равно, единственное, о чём она думала — как добраться до той ванной комнаты наверху и отмыть собственное тело. Но вода не смыла мерзкого ощущения липкости, покрывшего кожу, сколько бы она ни пыталась стереть с себя следы Азкабана. Она ощущала себя такой же грязной, даже выйдя из ванной и надев чистые вещи, найденные в старом шкафу, который Гарри принёс из её старого дома, где ей больше не было места. Самые обычные человеческие блага, о которых она мечтала ещё несколько часов назад, не принесли желанного удовлетворения. Собственно, они не принесли вообще ничего, потому что Гермиона ощущала звенящую пустоту, сквозь которую ей никак не удавалось ощутить даже тепла, в котором она так нуждалась. Она приняла экстракт бадьяна, хотя была глуха к боли, но помнила, что так нужно. Возможно, если бы она не абстрагировалась, то её бы снова согнуло пополам от осознания того, что она отняла жизни. От осознания, что оказалась наедине с женщиной, которую презирала и которую пыталась забыть долгие годы. Гермиона собирала вещи, всё, что могло бы им пригодиться, пока они будут скрываться. Оставалось добыть еду и питьевую воду, хотя с последним как раз не было никаких проблем. Знакомая обстановка не приносила спокойствия или радости, Гермиона не могла расслабиться, испытывая такое напряжение, что тело начинало ныть. Беллатрикс ещё не было, и уже слишком долго, чтобы Гермиона и дальше игнорировала этот факт. Её хладнокровие снова дало трещину от мысли, что должна чувствовать Беллатрикс Лестрейндж после пережитого. Да и было ли это пережито? Продолжая гнать от себя мысли о случившемся, задвигая их как можно дальше, Гермиона отправилась посмотреть, почему Беллатрикс нет так долго, всерьёз почему-то рассчитывая, что та способна справиться сама. Она чувствовала, как сдерживается внутри, чтобы не развалиться на куски, потому и была так напряжена, потому что казалось, стоит расслабиться, и она просто рассыплется. Гермиона обнаружила Беллатрикс на полу, ужасно худое, покрытое синяками, ссадинами и порезами, из которых кое-где всё ещё сочилась кровь, тело выглядело безжизненным. Гермиона отвернулась, нашла широкое полотенце и набросила сверху, чтобы не видеть этого животного уродства, от которого свербило в груди и хотелось спрятаться. Гермиона с большим усилием дотащила её до маленькой спаленки, в которой обычно спала сама, и оставила на постели, накинув сверху ещё покрывалом. Ей хотелось побыть одной, отдохнуть от вынужденных прикосновений. Утром они отправятся в старый магловский лес, где стоит старый летний дом, когда-то магически оборудованный Гермионой для отдыха с семьёй, и какое-то время смогут прятаться там. Когда-то её родители снимали один из таких домов на каникулах. Тогда у Гермионы ещё была семья. Гермиона нашла одежду для Беллатрикс и оставила её на кровати, уйти она не решилась, как бы сильно ей ни хотелось. Она опустилась в кресло, прижав колени к груди, и уставилась в окно, через которое проникал лунный свет. Беллатрикс судорожно ворочалась в постели, бормоча в бреду. Несколько раз Гермиона различила, как Беллатрикс зовёт по имени сестру то одну, то другую, каждый раз она вздрагивала, вырываясь из дрёмы и пытаясь успокоить трепещущее сердце. Собственная кожа вскоре покрылась испариной, холод медленно проникал под кожу, и Гермионе пришлось подняться, чтобы взять что-нибудь теплое и для себя. Проходя мимо зеркала, Гермиона заметила, как в полумраке в её отражении высветилось что-то непривычное. Она подошла и с отвращением заметила длинную белую прядь, обрамлявшую лицо с одной стороны. Она отдала Беллатрикс гораздо больше, чем хотела. Такую седину не спрятать при помощи волшебства. Внезапно раздался громкий хлопок, и Гермиона, вскрикнув, обернулась. — Рон! — сорвалось с языка. Из-за застилающих глаза слёз лица друга Гермиона не видела, но тепло чужих объятий она ощутила сполна. Запахло полынью и тёплым хлебом. От нахлынувших ощущений её охватила слабость, та самая, какую она сдерживала всё это время. Через мгновение темнота взяла своё, разверзнув свою глубину. В сознании ещё долгим эхом звучало прерывистое «Цисси».