Lux Aeterna

Гермиона немножко темнее, чем задумывалось изначально, но этому есть объяснение, довольно забавное, ну, на мой взгляд. Эта глава отняла много сил и времени, и мой позвоночник меня ненавидит, но оно того стоило. Надеюсь, что и для вас, дорогие читатели, это имеет значение достаточное для того, чтобы дать мне знать, какие чувства вызывают у вас герои и их действия. Музыкальное сопровождение прилагается: Evanescence — Lacrymosa Diary of Dreams — Grey the Blue Nicholas Hooper — In Noctem (да кто я вообще без этой музыки?) Ей привиделись сверкающие, как лезвие бритвы, чёрные глаза, они впивались в неё, распарывая кожу, и там, где касался взгляд, оставался кровавый след. Они смотрели с упоением, они замечали каждое её движение: как в крике кривился рот, и бордовый от крови язык дрожал между зубов. Но даже не боль, не вездесущий взгляд, не её запах, но тяжесть тела была невыносимее всего, что Гермионе довелось пережить. Ей привиделись чёрные, как пропасть, глаза, и они смотрели в душу. Из забытья было так сложно вырваться, тело отказывалось слушаться, но крепкие руки, удерживающие её в реальности, подтягивали к широкой, крепкой груди, и казалось, могли удержать всё на свете. Гермиона открыла глаза и позволила звукам внешнего мира ворваться в её сознание. Вся его тяжесть снова обрушилась на её плечи. Она сжала пальцы, вцепившись в рубашку Рона, и взглянула ему в лицо, искажённое таким беспокойством, что почему-то стало смешно. — Я принёс еду, — как-то неловко произнёс он, снова прижав её к себе и стараясь не смотреть в сторону кровати, где под плотным одеялом лежала женщина, которую он ненавидел и чьё хриплое дыхание напоминало хлопанье крыльев птиц, сброшенных с веток внезапным страхом. Этот звук ужасал, нависая в пространстве свинцовыми облаками. — Мама положила твои любимые пирожки. Гермиона отстранилась и посмотрела на него как на безумного, будто последним, чего она ожидала услышать из его уст, была фраза о еде. Она готовилась к потоку брани и заявлениям о том, что она совершенно сумасшедшая, но ничего из этого не последовало, Рон только обнимал её и гладил по предплечьям, будто считая, что ей всё ещё необходимо утешение. Его сердце билось часто и сильно, это приносило успокоение и в то же время хотелось отстраниться как можно дальше. От мощного раската грома, раздавшегося где-то совсем близко, Гермиона вздрогнула и, наконец, выбралась из объятий Рона. В одно мгновение ей сама мысль о прикосновениях отдалась чувством отвращения. Как если бы это её растерзали на грязном полу клетки Азкабана. Она часто задышала, пытаясь прогнать ощущения, которых у неё быть не должно, и воспоминания, слишком свежие, чтобы переживать их снова. На белом потолке с барельефом качались вытянутые тени, рассеиваемые редкими вспышками молний. Гермиона и не заметила, когда началась гроза. Дождь обволок стёкла, и казалось, будто пелена воды окутала весь дом, подобно защитному заклинанию. Будущее представлялось таким же мутным, как вид из окна. Чувство, растущее под рёбрами, точащее самую сердцевину, напоминало о времени перед войной, когда небо становилось всё чернее, а в воздухе витал запах гари и мокрой травы — так пахла тревога. Тогда с обеих сторон её окружали друзья и вера в то, что нет ничего, с чем они бы не справились вместе. А теперь она оказалась по другую сторону. Гермиона бросила взгляд на Беллатрикс, и всё внутри неё сжалось от подступившей к горлу горечи. Присутствие лучшего друга казалось неправильным, словно находясь здесь, он мог запятнать себя. Именно такой Гермиона чувствовала саму себя — грязной, запятнанной тем, что она видела, и тем, что сделала. — Ты спасла её, — произнёс Рон, и в его голосе не было обвинения или непонимания. Он знал Гермиону слишком хорошо, чтобы задаваться вопросами. Её сердце было самым великим из всех, что ему доводилось узнать. И именно оно впоследствии давало ей возможность проявлять небывалую жесткость. О другой, более весомой причине Рон старался не думать — слишком страшным было эхо, звучавшее тогда в сознании. Потому винить Беллатрикс становилось проще всего. Да, война оставила в сердце Гермионы глубокий след, но Беллатрикс сделала его незаживающим. Она завещала невинной девочке в дар вспышки бесчеловечности. Она однажды подвела её к страшному выбору. И Рон знал, что всё тёмное и жестокое Гермиона переняла от неё. Иногда ему казалось, что он видит перед собой не Гермиону. В такие моменты её глаза становились чужими, тёмными, как если бы где-то между позвонков Беллатрикс оставила осколок своей души. И только за это он без сожалений лишил бы её жизни, жизни, за которую Гермиона боролась с таким отчаянием, что осквернила свою душу чужой кровью. Снова. Плечи Гермионы дрожали, тень на её лице делала его старше, она смотрела вдаль сквозь размытое потоками воды окно. Видеть её такой становилось невыносимо, но он не смел отвести взгляда. Её хрупкость всегда была обманчива, и всё же, глядя на беззащитные ключицы, проступившие под кожей ещё отчетливее после нескольких дней в Азкабане, Рон думал, что Гермиона выглядит сломленной как никогда прежде. — Никто не должен переживать такое, — глухо произнесла Гермиона, едва разомкнув пересохшие губы. Тело одолевала слабость, но она продолжала стоять, будто стоило только пошевелиться, и весь мир рухнул бы в то же мгновение. — Даже она. Гермиона снова посмотрела на покрытое испариной лицо Беллатрикс, чьи губы дрожали в безмолвном бормотании. В блёклом свете, проникающем сквозь облепленное дождём стекло, она видела, как лихорадочно движутся глаза под веками, как она с трудом сглатывает слюну и как это движение отзывается под кожей шеи, всё ещё обхваченной ошейником. — Она постоянно зовёт сестру, — ещё тише, будто ужасаясь собственных слов, сказала Гермиона. Это сводило с ума, имя Нарциссы, почему-то кажущейся эфемерной, ненастоящей. Может, оттого, что в это самое мгновение Нарцисса не могла даже предположить, что происходит с её сестрой, насколько воспалено её имя, слетающее с пересохших губ. Гермиона подошла к постели, медленно склоняясь над Беллатрикс, и прикоснулась костяшками дрогнувших пальцев к шее, чуть ниже челюстной кости. — У неё по-прежнему жар. Руку Гермиона убрала почти сразу же, вытирая пальцы о растянутую майку под тёплой рубашкой. Её беспокоило то, как они будут добираться, потому что тащить Беллатрикс Лестрейндж на себе она не собиралась. С неё достаточно прикосновений к этой женщине. От некоторых она не избавится никогда. Гермиона переживала настоящий раскол внутри себя, ощущая сразу так много противоречивых чувств, её состояние колебалось от твёрдой уверенности в том, что следовало отбросить эмоции и обеспечить выживание для себя и Беллатрикс, потому что это правильно, потому что это поможет всему волшебному миру в конечном итоге, до полного опустошения и страха. Страха от мысли, что всё происходящее реально, и она действительно спасла женщину, которая отняла у неё больше, чем Гермиона сможет когда-нибудь восполнить. Она будто бродила по замкнутому кругу, где всё было охвачено огнём, и от этого жара, снимающего с неё пласты кожи, спрятаться было некуда. Что-то злое временами поднимало голову внутри неё и шептало, что проще было бы всё бросить, бросить Беллатрикс. Разве она не сделала достаточно, разве Беллатрикс Лестрейндж не получила гораздо больше, чем заслуживала? — Как такое смертоносное существо может кого-то любить? — спросила Гермиона, вырываясь из кокона собственных чувств. Она отошла от кровати, возвращаясь к окну. — Мы никогда не думали о них так, правда? Она говорила против звучания своих мыслей, словно показывая самой себе, что все эти злые желания не имеют над ней власти. Она заставляла думать себя о том, что Пожиратели Смерти тоже могли кем-то дорожить, иначе какой смысл во власти, о которой они мечтали. Получил бы Волан-де-Морт удовлетворение, захватив волшебный мир и выбив его признание с кровью? Гермиона всегда считала, что нет, потому что у него не было того, за что он мог бы сражаться. Его стремления были бессмысленны, и, получив власть, его ожидало огромное ничего. Но другие… что у других? — Сложно представить, что убийца способен на что-то помимо убийств, — отозвался Рон. Ему всегда было не по себе от подобных разговоров. Его всегда поражала способность Гермионы жалеть каждое живое существо, вне зависимости от его природы. Потому и теперь он удивлялся, что после всего урона, который нанесла Беллатрикс жизни Гермионы, она нашла милосердие и для этой женщины. Но единственное, чего он хотел сейчас и о чём думал — было желание забрать Гермиону отсюда как можно скорее и сбежать, оставив бессознательную Пожирательницу Смерти в пустынном доме. — Гермиона, времени не так много, Гарри удалось прислать сообщение о том, что произошло, но он не сможет путать следы и удерживать министерских ищеек долго. Если ты по-прежнему тверда в своём решении, то собери вещи, возьми еду и уходи как можно скорее. Я должен вернуться домой, там будут искать в первую очередь. И только потом они придут сюда. — Она слишком слаба, — Гермиона устало покачала головой, рана в её ладони вызывала ноющую боль. Она поспешно сжала руку, чтобы не заметил Рон. — Мы уйдём на рассвете. Он приблизился, снова захватив её в объятия. Гермиона почувствовала, как он поцеловал её в волосы, и с силой закусила губу, подавляя всхлип. Она не хотела справляться с этим, она не хотела выживать, только не снова. Гермиона чувствовала, что ей не раз придётся остаться наедине со своими инстинктами, посмотреть на себя во всей красе, а увидеть себя такой, какой она могла снова стать, ей было страшно. Ведь теперь с ней будет Беллатрикс, а значит, она постоянно будет ходить по грани. И возможно, оба её друга опасались на самом деле не Беллатрикс, а того, что может сделать Гермиона. — Я должен уходить, но клянусь, — прошептал Рон, — ничего я не хочу больше, чем забрать тебя или же пойти с тобой. — Нельзя, — Гермиона покачала головой и отстранилась. Она заглянула в лицо друга, разделив на мгновение его отчаяние. — Я справлюсь. Рон трансгрессировал, оставив непродолжительное эхо от хлопка. Дождь усилился, вызывая неприятное ощущение липнущей к телу одежды, и Гермиона передёрнула плечами, словно сбрасывая его с себя. Корзина, оставленная Роном, источала восхитительные запахи еды, но Гермиона чувствовала себя обескураженной, словно впервые в жизни не знала, что следует делать. Ей нужно было поесть, нужны были силы, чтобы выстоять перед грядущими трудностями. Но от мысли о еде мутило ещё сильнее, чем от голода. Она достала мягкую булку хлеба, выпеченную миссис Уизли, но не смогла отломить ни куска, потому что знала, Беллатрикс не в состоянии есть, но нуждается в пище, и эта мысль не позволяла насытиться ей самой, вызывая глухую злобу, клокочущую где-то на дне пустого живота. Она всё-таки разломила хлеб, направляясь к кровати. Беллатрикс зашевелилась снова, чуть выгибаясь и сбрасывая с себя одеяло и полотенце, скрывающие её болезненную наготу. Гермиона, выругавшись, положила куски хлеба на прикроватную тумбочку и потянулась за одеялом, опираясь одной рукой близко от бока Лестрейндж, а другой — пытаясь дотянуться до края одеяла. Она снова ощутила напряжение от вынужденной близости и жар от кожи Беллатрикс, поджала губы от накатившего неприятного чувства, будто окуналась в грязь, пачкая при этом и саму женщину. Двойственность ощущений причиняла небывалый дискомфорт. Гермиона оказывалась и в более плохих условиях, но это было совсем другое. Может, потому что она не контролировала ситуацию изначально. Гермиона захватила пальцами край колючего одеяла, когда Беллатрикс распахнула глаза и упёрлась руками ей в плечи, отталкивая изо всех сил, на какие оказалась способна. Но руки её были слабы, Гермиона ловким движением скрутила её запястья, грубо сжимая, и тогда Беллатрикс не просто закричала, она взревела. Избитое и израненное маленькое тело извивалось, словно в безумии. Гермиона скользнула взглядом по повреждённым рёбрам, видя, как их края, обтянутые кожей, будто перекатывались под ней от резких движений, она сжала челюсти, стараясь сдержать собственный гнев и при этом не ослабить хватку. Леденящее внутренности чувство снова затопило её с головой. Она не поняла, каким образом оказалась сверху, будто кто-то вырвал это мгновение из её памяти. И, удерживая Беллатрикс уже всем телом, чувствовала, как она продолжает биться между стиснутых бёдер Гермионы, будто взъярённый лев, она вся была подобна дикому зверю, отчаянно борющемуся за жизнь. Звук, издаваемый ею, не был похож ни на человеческий, ни на звериный. Она была в бреду, безумии, да в чём угодно, только не в здравом уме. Она смотрела на Гермиону широко раскрытыми глазами, чёрными, как смола, но не видела перед собой человека. Гермиона резко, повинуясь порыву, завела руки над её головой. Всё повторялось, будто в записи, проигрываемой по кругу. Они снова боролись, готовые уничтожить друг друга. — Не делай так! — вырвалось воплем из гортани Беллатрикс, — не делай так! Хлёсткое отчаяние, окружившее Гермиону в тот же миг, пробралось под кожу. Гермиона едва сдержала собственный крик, поражённая будто мощным разрядом тока, осознав, в каком положении удерживала Беллатрикс. Она тут же соскочила с неё, падая на пол и ударяясь спиной. Дыхание перехватило от удара, но Гермиона попыталась тут же подняться. Беллатрикс стояла на коленях, упираясь руками в матрас кровати, и смотрела на Гермиону исподлобья, обрубки волос нависали на лицо. По шее струилась кровь, словно лентой вьющаяся к тяжело вздымаемой груди. На дне чёрных глаз плескалась ярость и отблески сознания, Беллатрикс явно была не в себе, но всё же зерно разума пробивалось во внешний мир. Иначе она не смотрела бы на Гермиону так. Как два разъярённых животных, приготовившихся к броску, они разглядывали друг друга, ожидая момента, когда одна из них даст хотя бы маленький повод для атаки. Как ни странно, но в этот раз Беллатрикс оказалась быстрее. Когда Гермиона вытянула руки, показывая, что не собирается вредить, и стала подниматься на ноги, Беллатрикс бросилась на неё, не смотря на боль, терзающую всё тело, на тысячи ревущих внутри головы голосов. Боль. Боль была повсюду, билась со всех сторон, подбиралась и жалила лукавым языком. То там тронет, то тут, и никуда от неё не деться. Она гудела в крови, пульсировала между рёбер, боль вылизала её изнутри и натянула плоть. Тело тяжёлое, чужое, тело осквернённое, и из него не выбраться, как бы сильно ни хотелось покинуть эту клетку. Она выбралась из Азкабана, но свободы не получила. Грязнокровка запечатала её свободу, засвидетельствовала то, что случилось в стенах Азкабана. Теперь это реальность, которой Беллатрикс не простит. Она думала, что всё это бред, сон, но перед ней действительно была Грейнджер. Грязнокровка изменилась, это сразу бросилось в глаза. Её черты будто вытянулись и стали скорее звериными, чем женскими, или это потому, что сейчас между ними было слишком много звериного. Но в ней действительно появилась угроза, которая чувствовалась даже подсознательно. Потому, когда она пошевелилась, Беллатрикс действовала инстинктивно. Гермиона ждала, что запаникует, что чувство оцепенения вырвется на свободу и поглотит её, но наверно слишком сильно она ожидала именно этого, потому, когда Беллатрикс оказалась сверху, Гермиона просто позволила ей почувствовать себя тем, кто всё контролирует. Её рот почему-то был окровавлен, губы покрылись густой алой плёнкой. И как только её лицо приблизилось достаточно, чтобы несколько капель крови попали Гермионе на лицо и на язык, Гермиона протиснула между ними руки и подхватила пальцами ошейник, дёрнув достаточно сильно, чтобы Беллатрикс потеряла равновесие и рухнула на бок. Во рту появился знакомый привкус, смешавшись с чужой кровью, волна тошноты накатила так резко, что Гермиона едва не опорожнила желудок. Клёкот внутри взвился до такой степени, что она услышала гул собственной крови, бурлящей от впрыснутого яда. Она отползла от Беллатрикс, растерявшей вмиг все свои силы, и ожесточённо тёрла шершавым рукавом язык, как обезумевшая. Мысль, бившаяся в сознании, рождала сотни эхо, голову сдавило, будто между гранитными плитами. Под ничего непонимающим, мутным взглядом, Гермиона продолжала тереть рот и язык, не ощущая уже практически ничего физического, кроме солёного вкуса, отдающего железом и той теплотой, какая бывает только у свежей крови. Всё было внутри неё. Только не снова, только не снова. Но воспоминания уже заполонили сознание, она чувствовала, как этот вкус звучит на языке, он был в гортани, он распластался по нёбу, пробрался в дёсны. Зубы зудели, заставив её схватиться за них пальцами, будто это могло помочь. Стало холодно, как если бы она оказалась где-то на леднике, всё было белым и синеватым, звук капающей воды раздражал слух. Горы окружали со всех сторон, каменные глыбы, подвластные только времени. То, что случилось тогда, не должно повториться, она не должна думать об этом. У неё не было выбора. Она просто хотела выжить, не её вина. Сдержать, сдержать память. Ничего не было. Она почувствовала, что давление усилилось, но было другого рода. И, поражённая от внезапного осознания, остановилась, глядя на Беллатрикс, скрючившуюся на полу, прикрывая рёбра руками. Ошейник должен сдерживать магию. — Что было в горах? — хриплым голосом спросила Беллатрикс, медленно и осторожно вытягивая руку, чтобы опереться на неё. Она пыталась подняться, но её тело было слишком повреждено и обессилено, чтобы слушаться. — Что ты сделала, грязнокровка? Она насмехалась, пытаясь скрыть ужас. Ей не удалось ничего увидеть, но почувствовать она могла, пусть мимолётно, но всё же могла. И, тем не менее, подспудно ощущая весь тот ужас, царящий в сознании Гермионы в тот момент, Беллатрикс хотела уязвить. Может, оттого, что доступно ей было только это. Поразительно, как быстро она менялась, то погружаясь в бред и дикость, то выныривая на поверхность своего сознания. Кожа её блестела от пота, и Гермиона даже со своего места чувствовала усилившийся запах хвои и земли. Присутствовало что-то ещё, но разобрать не удавалось, в прошлый раз это была кофейная горечь, отвратительная до тошноты, хвоя и талая вода. Гермиона хорошо выучила запах этой женщины. Спустя столько лет он мало в чём изменился, разве что был не таким насыщенным. Из-за неё Гермиона ненавидела леса. Нагота Беллатрикс, похоже, не имела никакого значения ни для одной из них. Гермиона проглотила тягучую слюну и бросила на Беллатрикс предупреждающий взгляд. — Не знаю, как ты это делаешь, — сказала она, указывая на ошейник Беллатрикс, — но не лезь ко мне в голову. И нравится тебе или нет, но мы теперь в одной лодке, хочешь выжить, — прошипела Гермиона, подбираясь ближе и продолжая тереть уголки рта рукавом, — придётся потерпеть. Беллатрикс ничего не ответила, пытаясь добраться до постели и натянуть на себя одеяло. Её явно знобило, а каждое движение вызывало боль. Настойка бадьяна действовала не так быстро и качественно, как следовало. Она увидела хлеб, лежащий на тумбочке и, дёрнувшись, снова рухнула на пол, рыкнув от вспышек боли, пронёсшихся по телу. Гермиона наблюдала за ней с отвращением, не смея даже подумать о том, чтобы помочь ей. Лестрейндж дотянулась до хлеба и села на полу, накинув на себя одеяло и отщипывая небольшие куски от мягкой сердцевины. Едва жуя и с трудом проглатывая куски, женщина тяжело дышала и останавливалась, чтобы отдышаться, прежде чем снова положить в рот кусок хлеба. Зрелище являло собой до тошноты жалкую картину. Гермиона хотела отвернуться, чтобы не видеть этого измученного существа, поедающего хлеб так, словно никогда прежде не пробовало пищи. — К утру мы должны убраться отсюда, — сказала Гермиона, подойдя к шкафу и вынув оттуда ворох вещей, пропахших старым пыльным деревом, — здесь нас будут искать в первую очередь, нужно поторопиться. Гермиона выглянула в окно, стараясь разглядеть улицу, но из-за продолжающегося дождя, по-прежнему не было ничего видно. Услышав странный гортанный звук, за которым последовал надсадный кашель, Гермиона обернулась, чтобы увидеть, как Беллатрикс сплёвывает на пол непрожеванные куски хлеба, розоватые от крови. От этого дикого зрелища внутри всё похолодело из-за жалости и злобы. Гермиона продолжала злиться, не имея ни желания, ни возможности разобрать, что именно выводит её из себя так сильно. Худыми пальцами Беллатрикс судорожно трогала свои волосы, словно не могла поверить, что это действительно они. Не сказав ни слова, она с большим трудом всё же перебралась на кровать, полностью игнорируя взгляд Гермионы. Гермиона решила, что Беллатрикс наконец поняла своё положение и потому пришла к выводу, что пока лучше затаиться, пока не наберётся сил, чтобы избавиться от Гермионы. Саму Гермиону это вполне устраивало, по крайней мере, это давало ей возможность спокойно собрать всё необходимое. Она бросила на кровать несколько вещей, в корзине отыскала бутылку воды и поставила её на тумбочку рядом с недоеденным хлебом, не уделяя никакого внимания беспорядку на полу. Она не станет это убирать. После из шкафа она достала тёплые вещи, радуясь тому, что всегда была предусмотрительной и теперь сможет обеспечить себя и свою спутницу необходимой для их передвижения одеждой. Оставив Беллатрикс, Гермиона прошла по дому, собирая всё, что считала нужным, и пряча в заколдованный рюкзак. Спустя пару часов она снова вошла в спальню, встретив холодный взгляд Беллатрикс, которая по-прежнему лежала, накрывшись только одеялом. — Одевайся, — грубо сказала Гермиона, чувствуя нарастающее раздражение. С бессознательной Беллатрикс справиться было бы проще. — Не смей со мной так говорить, — прошипела Беллатрикс, — не говори со мной вообще. Двигаться ей было тяжело, она морщилась при каждом действии, но всё же Беллатрикс поднялась с кровати и, больше не возражая и не глядя в сторону Гермионы, натянула на себя всё, что ей было предложено, ни разу не возразив. Она ничего не сказала о своих волосах, не обмолвилась даже словом о том, что произошло в Азкабане и что сделала Гермиона. Словно всё это не имело никакого значения. Гермиона не могла понять, хорошо это или плохо, потому что однажды им обеим придется столкнуться с этим лицом к лицу. Но что-то было явно не так, словно через кожу Беллатрикс проглядывал надлом, которого раньше не существовало, что-то неправильное, неестественное, чего в прежней Беллатрикс никогда бы не было. Бросив взгляд на тумбочку, Гермиона заметила, что бутылка наполовину пуста и это почему-то принесло немного облегчения. Ей и самой нещадно хотелось пить, но прикоснуться к той же бутылке она бы никогда не посмела. Она подумала о бутылке огневиски, которую нашла в шкафу кухни, но последнее, в чём нуждался её организм сейчас — был алкоголь. Так что она поспешно затолкала эту мысль куда поглубже и достала одну из бутылок, которые запасла для их похода. Сделав несколько глотков и почувствовав, как вода холодит горло и желудок, Гермиона ощутила себя гораздо лучше. — Сними с меня ошейник, — потребовала Беллатрикс, и Гермиона вздрогнула, осознав, как близко она находилась. — Нет, — твёрдо произнесла она, не смея отступить ни на шаг, даже когда чёрные глаза Беллатрикс опасно блеснули. Её лицо было по-прежнему измождённым и вытянувшимся, она походила скорее на скелет, обтянутый кожей, оттого прикасаться к ней было ещё неприятнее. Возникал страх разрушить остатки человеческого облика. Они сверлили друг друга глазами, вкладывая во взгляд всю силу, на которую хватало сердца. Беллатрикс криво усмехнулась, дёрнув уголком рта, и отступила, принимая условия Гермионы. — В конечном итоге, — проговорила она, убирая волосы с лица за уши, — он меня не удержит, ты это знаешь. Её тон говорил: хорошо, я поиграю в твою игру, но ты пожалеешь. Жалкая и будто бы скрюченная, в магловской одежде, Беллатрикс попыталась протиснуться мимо, отчего Гермиона ощутила исходящее от неё желание скрыться от всего, закрыть своё тело, словно это было её собственными помыслами. Она почувствовала, как это поднимается откуда-то из глубины её души, из самой сердцевины нутра, низкое и подлое желание уязвить. — Тебе больно? Там, на полу, тебе было больно? — она склонила голову, ожидая реакции. И она последовала незамедлительно. Беллатрикс медленно развернулась, протяжно выдыхая, как если бы с её губ сорвалось звучное «ах», но это было лишь свистящее дыхание. Грудная клетка зашлась в частом движении, глаза стали ещё темнее, если это вообще возможно. Верхняя губа дрожала, обнажив зубы. Она рванула вперёд, пригвождая Гермиону к шкафу и надавливая локтём чуть ниже шеи. Гермиона почувствовала на своих губах улыбку, почти злорадную, это отозвалось глухой болью внутри, словно всё нутро её смеялось, и она ненавидела себя за эту насмешку, но не могла остановиться. — Я не знаю, что с тобой такое, — прорычала Беллатрикс, — но если ты заговоришь об этом снова, я вырву тебе язык, — она вдруг накренилась, будто борясь за то, чтобы оставаться в сознании, и глухо замычала, прежде чем договорить. — Я помню, как ты кричала, Грейнджер, ты кричала из-за меня, и это было хуже, чем в тот раз, когда ты кричала подо мной. Мы поиграем, потому что мне интересно. Но поверь, ты не узнаешь, когда игры закончатся. Гермиона сократила расстояние между их лицами, всматриваясь в глаза Беллатрикс. Она чувствовала себя кем-то другим, кем-то голодным и безжалостным. Не хватало чего-то важного, что напомнило бы ей, каково быть человеком, испытывающим милосердие. — Ты переоцениваешь себя, — прошептала Гермиона, и от её горячего шёпота Беллатрикс дёрнулась назад, едва не падая. Гермиона же оправила одежду и, не глядя больше на Беллатрикс, направилась к двери, захватив при этом рюкзак и корзину с едой. Снова они встретились в прихожей, куда Беллатрикс добралась с явным трудом. Её одолевала слабость, кожа по-прежнему была влажной, и она тяжело дышала. Весь вид её говорил о том, что она снова близка к отключке, и если Гермиону волновало это, то только потому, что им предстояло трансгрессировать. Она окинула взглядом комнату, поправила капюшон на голове и, натянув рюкзак на спину, раскрыла ладонь перед Беллатрикс, которая поджала губы, но не стала возражать. Её пальцы были горячими, влажными и почти ничего не весили, Гермиона подумала о том, как долго эта женщина недоедала, содержась в нечеловеческих условиях, и о том, что сама Гермиона едва ли проявляла к ней хотя бы подобие доброты. Но она спасла её, разве этого не было достаточно? Беллатрикс права, всё, что сделала Гермиона для того, чтобы прекратить мучения своего врага, было чистым инстинктом. И теперь, как бы сильно Гермиона ни пыталась это скрыть от Беллатрикс, она поняла, что её жизнь имеет значение и Гермионе что-то от неё нужно. Гермиона стиснула чужую руку крепче, почувствовав пульсацию на кончиках пальцев, а затем ощутила, как всё вокруг стало расплывчатым, а через мгновение и вовсе исчезло. Ноги едва подогнулись, как если бы она обнаружила неожиданную ступень и шагнула через неё. Беллатрикс же со стоном упала на землю, едва не вывернув пальцы, так как Гермиона всё ещё крепко удерживала их в своей руке. Опустившись перед Беллатрикс и игнорируя усилившийся хвойный запах от деревьев, Гермиона попыталась поднять женщину, ненавидя каждое мгновение, что ей приходилось её чувствовать. С большим усилием она смогла поднять Беллатрикс, закинув её руку себе за шею и ухватив за бок, отчего она глухо застонала. Место было зачарованным, сама Гермиона накладывала когда-то чары, и теперь, видя перед собой старый дом, она чувствовала, как ностальгия захлёстывает её с головой. Она смотрела на заросли кустов, окруживших дом, на чуть раздувшиеся от прохлады и сладости ягоды, усеявшие тонкие ветви кустарников, и с грустью подумала о том, как упоительно они лопались, сжатые зубами. Лес был одичавшим, и никто давно не останавливался в деревянных домах, чтобы провести время на природе. Потому одичала и сама природа, и река, огибавшая дом с задней стены. Мерный шум воды всегда приносил Гермионе покой, но сейчас она не испытывала долгожданного трепета. Она была измучена физически и морально и ощущала тяжесть чужого тела, повисшего на ней, будто сломленная ветвь. Едва перебирая ногами, Гермиона добралась до двери. Под замком, если присмотреться, можно было заметить небольшой выступ, в котором, если знать, как его сдвинуть, лежал ключ. Гермиона отперла дверь дрожащей рукой, и в нос тут же ударил застоявшийся запах древесины и сырости. Удерживая Беллатрикс из последних сил, она переступила порожек и вошла, волоча женщину за собой. Темнота, сковавшая их обеих, вскоре стала реже, и Гермиона смогла отыскать очертания кровати, куда тут же направилась, чтобы уложить Беллатрикс, которая, судя по лёгкому сопротивлению, постепенно приходила в сознание. На улице за домом была поленница, где Гермиона надеялась отыскать дрова для камина. Она действовала быстро и постоянно оглядывалась, будто боясь быть замеченной. Теперь, оказавшись в лесу, она, наконец, ощутила забытое чувство погони, когда нужно было скрываться и постоянно быть настороже. Дрова оказались сыроваты, но всё же вскоре внутри дома распространилось тёплое, оранжеватое зарево и запах горящих поленьев. Гермиона как следует заперла дверь, задвинула плотнее шторы на окнах, которых было всего три, и забралась в кресло с ногами. Хорошо бы было заварить чаю, но ей совершенно не хотелось двигаться даже для того, чтобы взять немного хлеба или хотя бы яблоко, которое она приметила ещё в первый раз. Она сонно оглядывалась по сторонам, изредка задерживая взгляд на полке, заставленной книгами, и думая о тех, что взяла с собой. Беллатрикс, завозившись и лишь слегка осмотревшись, снова вернулась в лежачее положение. Она повернулась спиной к Гермионе, забравшись при этом как можно дальше в кровать, будто желая слиться с ней. Она вся сжалась, словно чувствуя враждебный взгляд, но едва ли он был таким сейчас на самом деле. Внутри дома сохранилось довольно хорошее убранство и множество полезных вещей, которые пригодятся для дальнейшего использования. Гермиона не знала, как долго они пробудут здесь, но прекрасно понимала, что Беллатрикс понадобится время для восстановления. Да и ей самой требовалось гораздо больше, чем она полагала вначале. Ей предстояло выстроить стратегию, которой они будут придерживаться, чтобы передвигаться. Время для сделки ещё не настало, она это чувствовала, и важно было подойти к разговору с осторожностью. В комнате становилось теплее, и Гермиона чувствовала, как её размаривает. Она не хотела засыпать сейчас, но также понимала, что ей нужно хорошо выспаться. Ночь сдавала позиции, и серость предрассветного времени заполняла пространство. Снаружи доносились разные звуки, лес одичал, но продолжал жить, и Гермиона думала о том, с чем они могут столкнуться в будущем. Беллатрикс, похоже, крепко спала, изредка вздрагивая во сне и что-то бормоча. Гермионе всё время чудилось имя Нарциссы, может, потому что его звучание возвращало её к мыслям о том, что Беллатрикс может чем-то или кем-то дорожить. А это придавало её облику человечности и давало Гермионе возможность поверить, будто ей и впрямь удастся задуманное. Обивка кресла пахла сушеными ягодами и сосновыми шишками, запах напоминал о временах, когда это место было безопасным и наполненным любовью. Помнила ли Гермиона, какова эта любовь? Она не могла дать себе ответа на этот вопрос. Но ведь она любила Гарри и всё огромное семейство Уизли, значит, это чувство продолжало жить в ней. Снаружи раздался громкий треск, и Гермиона встрепенулась, вытянув шею, которая всё ещё саднила от мелких ран, оставленных ошейником. Невольно она подумала о том, каково Беллатрикс оставаться закованной, однако мысли освободить её у Гермионы не возникло. Осторожно и почему-то крадучись, будто её можно было услышать тому, что таилось за порогом дома, Гермиона подобралась к окну и слегка отодвинула плотную пыльную ткань шторы. Среди деревьев, окружавших дом, было темно, и всё же она заметила фигуру, промелькнувшую в глубине леса. Кожа покрылась мурашками от неприятного предчувствия, но выйти и проверить, даже взяв с собой палочку, Гермиона не решилась. Она бросила ещё один взгляд на Беллатрикс, которая уже не спала и молчаливо взирала на напряжённую Гермиону. Она собиралась что-то сказать, но не стала, или, может, Гермионе просто показалось из-за теней, пляшущих от языков пламени. Взгляд Беллатрикс был странным, словно она не знала, чего ждать, и потому не могла выбрать тактику поведения. Но вскоре она просто отвела глаза в сторону, почти безразлично. Гермиона только тяжело вздохнула, чувствуя, как грудную клетку сдавливает. Слишком много событий за одни сутки. Слишком много боли. Она вернулась в кресло и, прислушиваясь к каждому шороху, забылась тревожным сном. Ей снилась женщина с горящими волосами и пшеничное поле с гнущимися колосьями. Пахло сосновой смолой и гарью. Женщина беспрерывно шептала: Цисси.