Lux Aeterna

Итак, товарищи читающие, Гермиона выходит всё темнее и темнее, но обещаю, что всему есть объяснение. Надеюсь, что у вас найдётся немного любви и для неё такой. Персонажи абсолютно не вхарактерные, я знаю, но иногда и это неплохо, да? Говорят, кстати, что обратная связь — это круто)) Приятного чтения, друзья. Claire Wyndham — My Love Will Never Die Agnes Obel — Stone Really Slow Motion — Iron Poetry Les Friction — Who Will Save You Now Ветер, поднявшийся, как только она переступила защитную черту, срывал мелкие ветки и листья, кружа их в воздухе, а затем сбрасывая на землю. И они хрустели под ногами, пока Гермиона шла, переполненная таким количеством противоречивых чувств, что если бы не свист ветра, она могла бы услышать, как все они звучат внутри неё. Она ощущала себя ещё тяжелее, ещё беспомощнее, и в то же время была так тверда во всём, даже тело казалось ей отвердевшим. В тот самый момент, как она снова ощутила в себе пагубную способность к состраданию, из-за которой возникло странное ощущение, будто под кожу, в кровь, в каждый орган, проникло нечто такое, чему нет ни названия, ни определения, но оно вдруг сделало всё ярче, краснее, усилило остроту. Она всегда думала о том, что несчастье делает человека как будто тоньше, забирает возможность сопротивляться злу, а окружённый беспрерывным страданием, он забывает, что такое справедливость и милосердие. Гермиона думала о себе и о Беллатрикс. Спасая Беллатрикс, Гермиона на самом деле не задумывалась о том, что делает, она действовала инстинктивно, всё в ней кричало от страха и боли, потому что когда на твоих глазах рвут чью-то душу, остатки души… невозможно не ощутить это своей. Да и спасением это не являлось. Только голый, безудержный инстинкт. В ней откликнулся зверь, пробудился от непрерывной боли. В итоге она получила женщину, искалеченную душевно и физически, которая и прежде не была стабильна. Замкнутые пространства делают страшные вещи, уж Гермиона знает, обостряют самые хорошие отношения, но что делать, когда выживать должны враги? Враги, чьё прошлое слишком плотно въелось в их сердца, чтобы забыть об этом хотя бы на миг. Зайдя далеко от дома, Гермиона снова ощутила неясную тревожность. Как если бы само пространство леса отталкивало её присутствие. Из-за тяжёлого и влажного воздуха одежда отяжелела и липла к телу. Сладость, витающая в воздухе, ощущалась слишком остро и навязчиво. Поморщившись, Гермиона задрала голову, осматривая высокие верхушки елей, качающиеся под порывами ветра. У неё быстро озябли пальцы, и, немного растерев их о живот, Гермиона вытащила из обёртки мясо. Она принюхалась к дурманящему аромату, от которого даже сознание взвыло, подстрекаемое голодом. Рот наполнился слюной, и дёсны засаднило от нахлынувшей жажды немедленно впиться зубами в лакомство. Голод закружил внутри, и Гермиона, ни на что не обращая внимания, села на поваленное дерево, с упоением отщипывая кусок от мясной мякоти и кладя на язык. Мысли о последних событиях улетучились, давая место охлаждающей разум прострации. Гермиона бездумно смотрела вперёд, в то же время радуясь, что отсюда ей не видно дом. Иначе она не удержала бы оборону перед мириадами размышлений. Она нуждалась в хотя бы небольшом отстранении от собственной памяти и тела, испытывающего ломоту. Лес выглядел иначе, чем она его помнила. Сейчас он казался одичавшим и дремучим, тишина, царящая вокруг, давила на сознание, и Гермиона, медленно жуя, снова огляделась, пытаясь различить хотя бы отголоски птичьего щебета, который раньше лился отовсюду. Но ничего, кроме отдалённого треска, раздававшегося временами, ей уловить не удалось. Насытившись, она облегчённо вздохнула, впервые за долгое время ощущая приятную тяжесть внутри. Она на мгновение задумалась, насколько хорошо может быть от простых человеческих вещей, как утоление голода и жажды. Резкий порыв ветра принёс странный запах, заставляя Гермиону обернуться. Пахнуло смолой и ржавым металлом, Гермиона нахмурилась, осторожно вставая на ноги и направляясь глубже в лес. Стало заметно темнее, хотя в небе всё ещё высоко светило солнце. Чем дальше она заходила, тем страннее выглядели деревья с почти чёрной корой, будто покрытой сажей. На стволах у многих Гермиона заметила сочащиеся язвы. Чёрное и густое вещество, стекавшее из странных отверстий, источало смолянистый запах ржавчины. Гермиона подошла к одному из деревьев, опускаясь на корточки и разглядывая сплетение корней, свившихся над землёй, где натекло немного вязкого вещества. Гермиона потянулась, намереваясь дотронуться, когда тёмная и тяжёлая капля сорвалась откуда-то сверху и упала ей на руку. Сперва она не могла даже закричать, такой оглушающей была боль, быстро распространившаяся от запястья по всему телу и так же быстро проникнувшая внутрь. По ощущениям казалось, будто тело раскололось на части. Она хорошо помнила эту боль и не думала, что когда-нибудь испытает что-нибудь хотя бы отдалённо похожее. Гермиона не осознавала, что лежит на земле, взрывая её побелевшими пальцами и разбрасывая вокруг себя комья грязи и клочки травы. Тело было напряжённым, затвердевшим и горячим. Видела она только качающиеся верхушки деревьев, но и те исчезли под тёмными сводами заледеневшей пещеры. Она не слышала своего крика, но чувствовала, как из горла выходит звук, вырываясь будто с кусками плоти, и чувствовала, что губы окрасились кровью, так широко она распахнула рот. И не могла остановить конвульсии, проходящие через неё бесконечное количество раз, содрогая и выгибая тело, словно тряпичную куклу. Всё исчезло. Стало до безумия холодно, здесь так много холода, он проник всюду. Только не снова. Только не снова. Она больше не вынесет, если бы раздобыть немного тепла, самую малость, почему бы ей не сделать это, она просто хочет выжить, она должна это сделать и вернуться домой, никто не осудит её, ведь победителей не судят? Тело не слушалось, одеревенело от холода, голод вытравил из неё все силы, но она должна попытаться, нужно только дотянуться, несколько жалких сантиметров, дотянуться и разжать пальцы. А потом она забудет и никогда не станет вспоминать, глядя на своих друзей, она никогда не подумает об этой чёртовой пещере. Она всего лишь защищалась, она пыталась выжить. Выжить для них. В смерти нет ни почёта, ни покоя, ни правды, только забвение, а она не готова к забвению, у неё ещё ничего не было, она не успела пожить. Пальцы крепко обхватили рукоять ножа — всё должно быть сделано без магии. Через несколько мгновений она не сможет повернуть назад, что-то изменится, что-то очень важное, она могла бы остановиться, если бы в ней осталось ещё немного веры, что её найдут раньше, чем она замёрзнет здесь насмерть, без магии, в полном одиночестве, терзаемая голодом и жаждой. Но веры в ней не осталось, только непреодолимое желание выжить. Она переступила черту, и тогда пришла боль. Необратимость. Необратимость, выскользнувшая из памяти, просочившаяся в настоящее, переполненное болью. Боль порождает магию, боль повторяет магию, уже сотворённую. Магия вздулась, разбухла, тёмная и беспощадная, она вырывалась из неё смольными потоками, калеча и взрезая. Магия пульсировала и заполняла всё вокруг, плотная и вязкая, ей не было равных, презренная, первобытная. В ней так много звуков и памяти, и всё это теперь вокруг Гермионы. Всё это теперь Гермиона. Магия схлынула подобно волне. Она открыла глаза, резко поднимаясь и тут же хватаясь за голову. От резкого подъёма перед глазами плыло, в рот набилась земля и трава. Закашлявшись, Гермиона сплюнула кусок грязи и поморщилась от неприятного вкуса и ощущений. Только после она обратила внимание на то, что земля вокруг неё выжжена, а сама она находится в центре небольшой воронки. На запястье расцвёл ожёг, без конца отдающийся саднящим ощущением во всём теле. На нетвёрдых ногах Гермиона поднялась и отошла от поражённых деревьев. Если одна капля этой дряни вызвала такой эффект… Гермиону передёрнуло, в теле ещё чувствовались отголоски пережитой боли и воспоминаний. Шрам пульсировал от соприкосновения с одеждой в этом месте, Гермиона стискивала зубы, из-за чего на них скрипела земля. С лесом определённо точно что-то происходило, он был заражён магией, тёмной магией, её Гермиона не спутает ни с чем. Боль спровоцировала выброс её собственной энергии, чем она и объясняла воронку в земле. Следовало поскорее вернуться в дом, так как к тому моменту, когда она очнулась, солнце склонилось к горизонту, заливая небо золотистым и алым заревом. По дороге к дому её преследовало ощущение, что за ней следят, Гермиона ускорила шаг, надеясь, что это просто разыгравшаяся паранойя. Она беспокоилась, что всплеск такой магии мог привлечь внимание мракоборцев, но даже если кто-нибудь из министерства появится здесь, им придётся хорошенько постараться обнаружить защитные чары, скрывающие дом. На пороге она остановилась, чтобы отдышаться, лёгкие горели от холодного воздуха и частого дыхания. Бесконтрольные вспышки магии, пусть это только реакция на причинённую боль, пусть отравленная смола пробудила самые тёмные воспоминания, и скорее всего в этом и состоял её поражающий эффект, Гермиона должна позаботиться о том, чтобы ничего из этого не повторилось. __________________________________________________________________ Нарцисса вошла в дом, погружаясь в полумрак, накрывший всё поместье. Холодное, бездушное поместье, где даже портреты были молчаливы и при виде неё отводили глаза. Потому она без сожалений выжгла каждый. Тишина, таящая в себе тысячи эхо, дышала в спину, подгоняя мысли, заставляя их метаться ещё беспорядочнее. Нарцисса прошла по тёмным коридорам, миновала холл. Оказавшись в просторной и холодной кухне, где окна оставались распахнутыми с самого утра, когда она покидала дом, Нарцисса бросила на блестящую в полумраке поверхность стола свои перчатки с характерным звуком, достала бутылку вина и бокал. Тело ломило от усталости, которую до этой поры она успешно игнорировала, совершая скорее механические движения. Она наполнила и опустошила бокал с такой скоростью, какую не одобрила бы ни старая Друэлла, давно кормящая червей, ни Люциус, истлевающий в одной земле с её матерью. Терпкий алкоголь не принёс ни облегчения, ни удовольствия. Но само действие давало успокаивающий эффект, и она могла цепляться за него, стараясь не провалиться в болото собственных мыслей. В распахнутое окно проникал изысканный запах ночных гиацинтов, высаженных под окном. Нарцисса прикрыла глаза, глубоко вдыхая запах детства: в поместье Блэков всегда отдавали большое предпочтение гиацинтам, высаживая их целыми полями. Несмотря на их обилие, мать никогда не разрешала срезать цветы, следя за их сохранностью, будто помешанная. Память о детстве неумолимо горела в крови Нарциссы, всегда обращая её внутренний взор на картины прошлого. Подобно лампадам, эти воспоминания пылали в самые тёмные дни, делая их на тон темнее. Вот и теперь, находясь в полной прострации и пытаясь разобраться в собственных мыслях, Нарцисса испытывала гнетущее чувство, от которого не было лекарства и не существовало зелий, иначе она сварила бы тысячи, чтобы унять жалящий рой в груди. Перед глазами Нарциссы стояло лицо Беллатрикс, её худое, будто изломанное тело и обрубки волос, обрубки, не иначе. Это, пожалуй, поразило сильнее всего, сделало вид её сестры и мысли о том, что с ней произошло, в десятки раз страшнее. Нарцисса видела множество ужасных вещей, большинство из них происходило в её доме, который она без колебаний оставила после смерти Люциуса. Но то, как выглядела Беллатрикс, опаснейшая из Пожирателей Смерти, фанатичная и смертоносная, всё ещё заставляло подгибаться её колени. И последнее, чего она могла бы ожидать — видеть рядом с сестрой Гермиону Грейнджер. Следуя за сестрой, Нарцисса знала обо всём, что произошло и что сделала Гермиона, но увидеть их своими глазами, почувствовать всю безысходность положения, в котором они оказались, было ошеломительно. И Нарцисса почувствовала себя совершено сбитой с толку, потому что теперь колебалась в своём отношении. Ибо не было ничего удивительного в том, что Гермиона Грейнджер обладала милосердием, которое вполне можно назвать противоестественным. Но мысль о том, что из-за того, что случилось с ней самой, не была ли теперь её доброта всего лишь фосфорическим отблеском, таившим в себе нечто более холодное и зловещее, чем могила, кололась внутри, цепляясь за живое. В то же время игнорировать чувство, обозначавшее важность благополучия самой Гермионы, Нарцисса не могла. Несмотря на то, как сильно ей этого хотелось. Некоторые происшествия меняют всё, даже если кажется, будто это невозможно.Она сжала бокал, боясь, что он лопнет под нажимом побелевших пальцев, и отчаянно желая именно этого. Ощутить вспышку отрезвляющей физической боли, чтобы заглушить душевную, парализующую. Сердце забилось сильнее, будто сдавленное стальной рукой.Ей померещился запах крови, алые всполохи, мерцающие под взрезанной кожей, теплота омывающей руки влаги, дрожащий живот под ладонями, пытающимися сдержать плеск крови. Она умирала целую вечность, но в самом конце, перед тем, как исторгнуть последний вздох, открыла глаза и посмотрела на Нарциссу. Взгляд полоснул кожу остротой, как если бы стремясь нанести такую же рану, равнозначную в своей чудовищности. — Драко, — прошептала Гермиона, вцепившись в руку Нарциссы, — скажите Драко. Только много позже Нарцисса поняла, что значили слова Грейнджер. И нить, которая должна была оборваться, связала их ещё прочнее, против воли, против крови. Но в этом Нарцисса никогда не признается. Сердце Гермионы не билось несколько мгновений, прежде чем Нарцисса не сумела вернуть её к жизни, измотав себя и свои магические силы. — Ты не оставишь меня с этим, чёртова Грейнджер, — она бормотала это до тех пор, пока грудная клетка Гермионы не взметнулась в дыхании. Когда очень долго держишь чью-то жизнь в руках, после отпустить становится очень сложно. И немного страшно. Но в этом Нарцисса не признается тоже. Дышать стало тяжело, глаза защипало. От беспрерывного потока мыслей и чувств всё её тело наполнилось тяжестью, от которой никак не удавалось избавиться. Она становилась только сильнее и больше. Слова Беллатрикс о пророчестве испугали, принесли столько смуты, и Нарцисса должна была бы рассказать об этом Поттеру первым делом, чтобы они были готовы. Но предать сестру, отказаться от шанса вернуть её в свою жизнь, неважно какой ценой, Нарцисса не посмела бы. Ведь не посмела же? Она вдруг зарычала, выталкивая звук с такой мощью, что он отразился от стен, помноженный. Ощущение сформировалось где-то в утробе и хлынуло с беспощадной силой, прокатившись по всему телу, поднимаясь и направляясь силой в руки. Нарцисса размахнулась и с яростью бросила бокал в стену. Осколки осыпались на пол, разорвав полотно тишины. Тишина сменилась странным звучанием, от которого по спине прошёл холодок. У пустоты всегда было особое эхо, такое, что сразу вспоминалась пыль под пальцами, паутина в уголках оконных рам и колкое чувство одиночества. Об одиночестве она знала всё, находясь в самой его сердцевине, даже когда её окружали люди. В нём же всегда крылась несвобода, потому что даже в обществе своих сестёр Нарцисса не могла почувствовать себя счастливой, живя на грани потери. Будучи рядом с ними, она не могла наслаждаться их близостью из-за никогда не исчезающего страха, из-за ограничения, потому что их жизни никогда не принадлежали им, только в детстве и ранней юности она не была способна понять, что именно это такое. Родители воспитали в ней это чувство, вскормили его. Нельзя показывать свои эмоции, нельзя уходить далеко от дома, нельзя выражать своё мнение, нельзя говорить о любви, потому что это глупо, нельзя ослушаться, ведь чистокровные волшебницы должны вести себя соответственно статусу, чистота крови превыше всего. Чистота крови навек. Но разве люди не стремились друг к другу из страха? Чистокровные волшебники предпочитали общество таких же чистокровных семей, презирая любое отличие от своего класса. Полукровки и маглорождённые пытались держаться ближе к таким, как они. И всё общество продолжало жить в несогласии с собой, потому что страх рождается именно по этой причине. Они боятся признать самих себя, боятся увидеть то неведомое и незнакомое, что в них сокрыто. Раньше Нарцисса этого не понимала, теперь в этом всём не было смысла. Мучимая жаждой внимания своих сестёр, Нарцисса никогда не получала его в достатке, а те маленькие крупицы, что доставались ей, были отравлены чувством, что всё это может закончиться в любой момент. Беллатрикс была эфемернее всего, практически неуловимой. Даже во снах Нарцисса часто искала старшую сестру, а она всё ускользала, и чувство, что она никогда не найдёт её, никогда не сможет даже взглянуть на неё, душило, вырывало жизнь из её груди. Нарцисса просыпалась с колотящимся от боли и страха сердцем, но даже тогда, осторожно выбираясь из своей постели, чтобы немного постоять рядом с кроватью спящей сестры, она не смела разбудить её, чтобы сказать что-нибудь важное, то, что сказать всегда хотелось. Они все были охвачены этой несвободой, их родители являлись источником этого чувства, Нарцисса всегда боялась, что однажды Беллатрикс исчезнет только потому, что так будет угодно отцу, который часто упоминал о том времени, когда и Беллатрикс, и Андромеде придётся покинуть родительский дом и выйти замуж. В такие вечера Нарцисса уходила из дома дальше обычного, чтобы скрыться где-нибудь в тени, среди деревьев и высокой травы, пахнущей чем-то солёным и мокрым. Этот запах успокаивал и в то же время приносил ещё больше печали, потому что навсегда был привязан к тому времени и причинами, по которым она оказывалась им окружена. У них с сёстрами не было выбора или свободы, им запрещалось об этом даже думать. Но Нарцисса всегда думала, что они так и останутся стянутыми несвободой, узницами своей крови. Пока Андромеда не сбросила оковы. Пока Андромеда не бросила их. — Мама? — низкий голос сына заставил её вздрогнуть от неожиданности и тут же ощутить невыносимое жжение стыда, затопившего её с ног до головы. Драко стоял подобно тени: высокий, бледный устремив взгляд на осколки, усеивающие мраморный пол, и качнув головой в недоумении, он затем посмотрел на мать. Нарцисса не видела его глаз, но почувствовала его недоумение и тревогу. Он прошёл вперёд, оказываясь перед ней, и крепко обнял, не спрашивая ни о чём, а давая ей время успокоиться и всё объяснить самой. Она дрожала. — Это правда? — тихо спросил он, и Нарцисса вздрогнула, отстраняясь, чтобы посмотреть на сына. — Если ты спрашиваешь о Грейнджер и моей сестре, — начала Нарцисса, нарочито небрежным тоном, — то да, они обе в бегах… — Я знаю, что ты зовёшь её по имени, — Драко усмехнулся, выпуская мать из объятий и отходя к столу, — не нужно передо мной делать вид, что тебе всё равно. Он достал палочку, и через несколько мгновений осколки, лежащие на полу, собрались в бокал, который Драко поставил рядом с полупустой бутылкой, перед этим повертев его в руках, будто раздумывая о чём-то. Нарцисса молчаливо наблюдала за ним, думая о том, как сильно он изменился, что война сделала с ним. Мальчик, у которого не было выбора. Они почти никогда не говорили о том, что им всем пришлось пережить, пока Тёмный Лорд вил гнездо в их доме. Может, потому Драко отдалился так сильно, ведь Нарцисса и Люциус были теми, кто допустил это. — Она в порядке? — Драко посмотрел на мать, полумрак стал прозрачнее, лунный свет посеребрил пространство, наложив на всё свой бликующий отпечаток. Нарцисса в этих серебряных вуалях света выглядела совсем юной. В детстве она казалась ему самым красивым существом на свете, кем-то из снов, кто не исчезает на рассвете. Теперь у неё было лицо войны, и оказалось слишком больно в него смотреть. — Кто? — зачем-то спросила Нарцисса, и без того зная, о ком речь. Некоторые вопросы совершенно бессмысленны, но кажутся необходимыми, будто от них зависит нечто важное. Драко наградил её долгим, задумчивым взглядом. — Гермиона. — Нет, — прошептала Нарцисса, чувствуя горечь на языке. Пространство будто сжалось, сдавливая и её. — Ты ведь знаешь, где они, — произнёс Драко, — я могу увидеть… — Нет, — голос Нарциссы прозвучал резко. Она редко отказывала сыну, или она никогда не отказывала сыну. Но существовали вещи, которые она не могла доверить ему, только не в таком положении, какое было у них после окончания войны и судов. — Это слишком опасно, дорогой. — Что насчёт Беллатрикс? Каков урон? — тётку он всегда боялся, хотя мать ни разу не позволила себе дурного слова о сестре. И, напротив, рассказывала множество историй из детства, где Беллатрикс представала перед его взором совершенно не похожей на женщину, которую называли самой ужасной из тёмных волшебниц. — Боюсь представить, — Нарцисса выглядела разбитой, как никогда прежде, разбитой настолько, что не находила сил скрыть это от Драко. Ужас, промелькнувший в её глазах до того, как она отвернулась, коснулся и Драко. — Мама, — обратился он, подходя к ней и кладя руку ей на плечо. Но она предпочла не смотреть на него, — есть ли что-то ещё, чего ты мне не говоришь? Пространство неравномерно заполнялось тревогой, и она накатывала, грозя сбить с ног, поглотить целиком и безвозвратно. Драко чувствовал, что есть что-то ещё, что он, наверняка, не захотел бы знать на самом деле, но то, что пыталась удержать Нарцисса, ощущалось даже на расстоянии, нечто опасное. Она всегда хранила так много тайн, калеча себя, как животное, которое пытается вырваться из капкана. — Я не могу сказать больше, чем тебе следует знать, Драко, — произнесла она решительно. — Тебя долго не было, — кивнув, Драко отступает от матери. — Я дожидался тебя с самого утра. — Пришлось посетить Нору, — в голосе прозвучала лёгкая пренебрежительность, скорее по привычке, чем с убеждением. Нарцисса задумчиво вздохнула, испытывая желание поскорее забыться сном. Усталость забирала всё больше контроля, слишком насыщенный день. Она умолчала о том, что ничего не сказала ни Уизли, ни Поттеру. Должна была сказать, но не сказала. Разве это не говорило о том, что она сделала выбор? Поттер был взволнован настолько, что в какой-то момент Нарцисса осмелилась положить ему руку на плечо, удивив и его, и себя саму. Между ними по-прежнему оставалось множество непримиримых вещей, но Гарри относился к ней с почтением, которое временами вызывало довольно сильное смущение и даже дискомфорт, потому что Нарцисса была искренне убеждена, что не заслуживает подобного отношения. Не заслуживает быть среди них, не заслуживает свободы, пока одна её сестра скорбит по утраченной семье, а другая безумствует среди каменных стен. Она не заслуживает ничего, что принадлежит ей теперь, ни положения, которое было восстановлено благодаря Гарри Поттеру, ни хорошего отношения. Когда кто-нибудь пытался уязвить Нарциссу, напомнив о том, чью сторону всегда принимали Малфои, она испытывала облегчение, потому что наказание при всей её жажде жить свободно и дать своему сыну шанс на нормальную жизнь, принесло бы ей удовлетворение. И крепко сжимая плечо Гарри Поттера, Нарцисса пыталась показать ему, что она понимает. — Если она спровоцирует Гермиону… — голос его звучал тихо и прерывался, он не хотел, чтобы кто-то их услышал, и без конца оглядывался. Поттер всегда провожал её, где бы они ни были, словно считая, что ему по-прежнему нужно показывать свою лояльность. — Я не должен был отпускать их так, будь у меня время подумать… — Его не было, — прервала Нарцисса, всматриваясь куда-то вдаль за его плечо. — Вы сделали всё правильно, мистер Поттер. Правильно для сложившейся ситуации. Беллатрикс будет пытаться, — она перевела взгляд на него, всматриваясь в зелёные глаза — и действительно, будто Лили. — Возможно, мисс Грейнджер сорвётся, но я верю, что это убедит Беллатрикс в том, что перед ней тот, с кем следует считаться. В конечном счёте, именно это её и будет бесить больше всего. Я могу сомневаться в благоразумии своей сестры, но одно знаю точно, Гермиона Грейнджер сильнее всех, кого мне приходилось встречать. Она справится. Потому что иначе не справится никто. Они помолчали, избегая смотреть друг другу в глаза. Их общение казалось странным и не переставало удивлять. Но за этим скрывалась уверенность в том, что они на верном пути. — Спасибо, что дали ей уйти, — прошептала Нарцисса. Поттер опустил голову и вздохнул. — Гермиона спасла её, — в его голосе звучала горькая усмешка, — она буквально одичала от ужаса. Я видел её камеру, она царапала стену и била цепью по камню, потому что ничего не могла сделать для Беллатрикс, — Поттер казался поражённым даже теперь, после всего случившегося. — Я слышал, как они кричали, они обе. Этот звук всё ещё стоит у меня в голове. Когда я ворвался туда, увидел стены и пол, залитые кровью. Увидел её, стоящую над телами, и Беллатрикс, скорчившуюся на полу, я не думал… я не мог представить, что такое вообще возможно. Из всех людей именно Гермиона оказалась рядом… И то, что случилось с Беллатрикс,  — он бросил яростный взгляд на Нарциссу, но обращал его не к ней, — это потрясло её. Когда я предложил ей обвинить Беллатрикс, — он быстро покачал головой, — да, именно это я и предложил, она не позволила. И я не посмел бы отказать ей в помощи. Это не для Беллатрикс, миссис Малфой, это было для Гермионы. И всё, что последует дальше, тоже будет для Гермионы. Нарцисса только кивнула. — Ты не станешь возражать, если я сегодня останусь? — спросил Драко, вырывая Нарциссу из воспоминаний. Она широко улыбнулась. — Конечно, нет. Грохот приближающейся грозы заставил обоих Малфоев замереть и посмотреть в окно, где над старыми деревьями нависало свинцовое небо, а вдали виднелись рассекающие его ветви молний. Назревало нечто зловещее, и Нарцисса ощущала это сильнее любого другого. Она знала о том, что предрекало пророчество. Но не знала, решится ли об этом сказать. Она могла не верить, что у Беллатрикс, хватающейся за безумную идею, действительно получится исполнить задуманное. Но игнорировать саму возможность было слишком опасно, учитывая условия пророчества. — Если хочешь что-то спрятать, спрячь это на виду, — произнесла Нарцисса, озарённая вспышкой молнии. ________________________________________________________________ Она проснулась от боли, от слепящей боли, не дающей ничего увидеть, словно на глаза упала черная пелена. Она прошлась руками по всему телу, проверяя, что может так болеть, и, испытывая тошнотворные позывы при каждом прикосновении, она ощущала собственные прикосновения словно чужие, и собственное тело было таким же чужим и грязным, сколько бы она его не оттирала. Даже если бы она стала его скоблить лезвием ножа, под кожей, под её плотью, слой за слом, были бы грязь и боль. Та самая, боль, застилающая глаза в это мгновение. Ничего на рёбрах, ничего под коленями, пульсировало внутри, словно гигантские лопасти, сталкивающиеся друг с другом и смалывающие всё в крошку. Болело не тело. Учащённое дыхание отражалось гулом в собственном сознании, Беллатрикс осторожно села, зажмуривая глаза и пытаясь прекратить поток воспоминаний и ощущений, она ничего не видела, но чувствовала, чувствовала каждой клеткой своего тела, словно переживая раз за разом. Тяжесть и вонь чужих тел, руки, сковывающие движения, натужное ощущение под собственными руками, вытянутыми вверх, треск рёбер, сдавленных тяжеленной тушей. Бесконечные удары и крик, крик был хуже всего, он поглотил всё пространство, пробрался под кожу и потёк по её жилам. Крик, от которого переворачивалась душа, какое животное способно так кричать? Из-за него она не слышала, как кричала сама, и бессилие вторгалось в её тело вместе с чужой плотью. Как они смели, как они смели осквернить её?! Если бы она только могла добраться до его шеи, впиться в провонявшую сыростью и потом плоть зубами и рвать, вгрызаться до самой кости, обламывая зубы и чувствуя, как его кровь хлещет в рот, растекается по лицу, заливает всё вокруг. Чтобы он верещал как последняя свинья, пока она своими руками путает его кишки прямо пред его лицом. А затем выпотрошить его дружков и заставить их жрать собственные внутренности. Если бы она только могла впиться в то горло, исторгающее нечеловеческий звук, парализующий и отравляющий… Беллатрикс глухо завыла, сцепляя челюсти с такой силой, что лицо начало неметь. Она отыщет оружие, она вернёт Тёмного Лорда ко власти, всё будет так, как было суждено, и тогда… Проклятая грязнокровка. Не оставила ей ничего, кроме памяти о позоре, она убила их, она забрала у Беллатрикс возможность отомстить, насладиться своим триумфом. И когда придёт время, Грейнджер сама займёт их место за то, что сделала, за то, чему стала свидетелем, за свое омерзительное милосердие. Беллатрикс всё ещё слышала звон цепей, ударявший по каменным стенам, когда Грейнджер бросалась на них, умоляя прекратить. Как она смотрела, как она смотрела? Такое нельзя простить. Беллатрикс открыла глаза, наконец, осязая окружающий мир. Сердце учащённо билось в груди, и под ним было так горячо, словно раскалённые сплавы бесконечно вскипали, омывая рёбра. Она ощутила выброс мощной магии, по всему пространству прошла волна энергии, такой тёмной и смрадной, что кричащий разум Беллатрикс ненадолго утих. Она поднялась на ноги, но посмотреть в окно не решилась, но лишь потому, что через мгновение ей стало всё равно. Она снова забралась на постель. Леденящая пустота вернулась, заливая Беллатрикс до основания и погружая в стылый сон, где не было ни памяти, ни криков, только холод, такой же бесконечный, как пустота. Проснулась снова она от захлёстывающих гнетущих чувств, воздух будто искрился от напряжения, волнами исходящего от Грейнджер, которая скреблась в углу. Сгорбившаяся, ползающая на коленях, она излучала такой поток эмоций, которые почти подсвечивали её кожу, блестящую от пота. Беллатрикс уставилась на неё ненавидящим взглядом, цепко наблюдая за каждым её движением. Она снова привнесла нечто звериное, словно оно следовало за ней по пятам, кружилось и вилось над её головой, это вызывало яростный отклик внутри, и Беллатрикс ощутила, как гнев закипает, как подступает к горлу с клёкотом, поглощая внутренности. Грязнокровка бесполезно пыталась оттереть деревянный пол. Внутри дома стоял запах старого мокрого дерева и стерильности. Беллатрикс продолжала смотреть, притаившись, словно хищник в ожидании. — Наконец занята своим истинным призванием, — произнесла она низким голосом, звучащим так едко, что Грейнджер дёрнулась и, наступив коленом на тряпку, не удержала равновесия, повалившись на пол и расплескав воду. Она молча поднялась, отряхнула одежду и бросила тряпку в ведро. На мгновение их взгляды встретились, и Беллатрикс понадеялась, что Грейнджер как-нибудь отреагирует, даст ей возможность зацепиться за что-то, словно действительно нуждалась в поводе. Но Грейнджер только посмотрела на неё исподлобья тяжёлым и непродолжительным взглядом. Тебе будет хуже, чем мне. Потому что ты заслуживаешь всего омерзительного, всего самого скверного, такого же, как твоя кровь. Ты будешь помнить только свою боль, её станет так много, бесконечно много, она будет лизать тебя изнутри, жалить больнее, чем все непростительные заклинания. Ты станешь ещё более жалкой, хуже грязи, я не дам тебе ни покоя, ни безопасности, ты будешь чувствовать меня так, будто я у тебя внутри, я заставлю твои шрамы кровоточить, и ты не вспомнишь о моей боли, ты никогда не сможешь о ней вспомнить, если будешь ослеплена своей. — Что, — Беллатрикс подалась вперёд, — ничего не скажешь мне? Может, хотя бы покажешь шрам? Сработало как по щелчку. Грейнджер выпрямилась, лицо её вытянулось, стало темнее, будто его окружили тени. Пространство перед ней загустело и стало мутным. Она и сама будто слилась с ним, обратившись в одно сплошное излияние ярости. И, может, присмотревшись, Беллатрикс помедлила бы, но, охваченная зловещим предвкушением и чувствуя нарастающую силу, она вскочила с кровати и двинулась к Грейнджер, не давая ей шанса сделать первый шаг. Вся она оказалась горячей и твёрдой, пульсирующей, словно под ней был не человек, а нечто другое, странное, как если бы камень мог дышать. У Беллатрикс не было магии, но она всё ещё могла разорвать ей глотку, вырвать жизнь из этого тела, переполненного теплом. Их лица оказались так близко, что Беллатрикс ощущала дыхание на своей щеке. Она держала её крепко, прижимая к стене, чувствуя, как она дышит, как клубится её гнев. Грейнджер чего-то ждала или действительно не могла сопротивляться? На дне её потемневших глаз Беллатрикс видела страх, но он не был похож на то, что испытывали её привычные жертвы. Там, в камере, когда она метала из стороны в сторону, она была действительно испугана, Беллатрикс могла бы узнать её, была близка к тому, чтобы узнать. Но теперь перед ней было совершенно другое существо, такое же отвратительное, мерзкое, но с затаившимся зверем внутри. Что так преобразило её? Война? Пытки? Смотрела ли Беллатрикс на своё творение? Эта мысль заставила её улыбнуться, надавить сильнее, выжимая рваный выдох из чужой груди. Она чувствовала, как бьётся чужое сердце ей в руку, так сильно и часто, будто пытаясь вырваться. Надавить сильнее, взять за шею и повернуть до щелчка, легче, чем можно представить. «Не навреди ей» Чёртова Нарцисса. Беллатрикс колебалась, слыша в памяти голос сестры, просящей за грязнокровку. Нарциссе Беллатрикс никогда не могла отказать. Но ей до отчаяния хотелось битвы, чтобы Грейнджер сопротивлялась, чтобы дала повод, тогда бы она могла сказать Нарциссе, что просто защищалась. Но Грейнджер даже не шевелилась, продолжая смотреть ей в глаза. Что ты сделаешь? Ну, что ты можешь сделать? Мощный грохот заставил их отпрянуть друг от друга. Гермиона поджала губы, по-прежнему ощущая давление на груди, мешающее страху пробраться к сердцу. Не задумываясь, она выскочила за дверь, ведомая яростью, плескавшейся в утробе. Она была на пределе. Трое довольно высоких существ беспорядочно метались вокруг барьера, натыкаясь на него и тут же отскакивая. По защитному куполу пробегала рябь каждый раз, стоило одной из твари броситься на него. Гудение усиливалось, вибрация отдавалась в груди, пахло паленой шерстью и сырым мясом. От отвращения у Гермионы перехватывало дыхание. Она сошла с порога, приближаясь к границе барьера, чтобы рассмотреть незваных гостей. Уродливые до ужаса, они шарили голодными глазами по раздражающему их пространству, пытаясь различить хоть движение. Их тела с вытянутыми костьми, как у обыкновенных оборотней, выглядели исхудавшими, кожа, покрытая выгоревшей шерстью, свисала ошмётками, словно лохмотья. Морды напоминали человеческие лица, если бы не вытянутые пасти, испещрённые зубами. Они передвигались на двух ногах, изредка опускаясь на передние конечности, больше похожие на руки, нежели лапы. Земля летела клочками под их шагами-прыжками. Глухое рычание, исходившее из оскаленных пастей, вызывало леденящее чувство беззащитности. Гермиона подошла ещё ближе, когда одно из существ остановилось ровно напротив неё, прислушавшись и жадно втягивая воздух. — Это людоволки, — ошеломлённо прошептала Беллатрикс, появившаяся будто из ниоткуда, и Гермиона едва не оступилась от неожиданности. Она и не думала, что ведьма решит пойти следом. Весь вид Беллатрикс выражал настороженность и удивление. В закатном зареве она казалась ещё более измученной и гораздо старше, чем на самом деле. В облике её сквозило что-то ещё такое, от чего Гермионе хотелось отойти подальше и защититься, но лишь потому, что внутри неё с жадностью отзывалось нечто холодное, созвучное с тем, что она видела в Беллатрикс. Потому она, желая отвлечься от странных ощущений, осторожно шагнула вперёд, всматриваясь в волчью пасть, истекающую слюной. Остальные два людоволка подобрались к собрату и вытянулись по стойке, словно ожидая приказа или команды. Застывшие твари выглядели ещё более ужасающими, чем когда хаотично двигались. Весь лес насторожился, продуваемый ветрами. Гермиона никогда не слышала упоминаний о подобных существах, считая, что оборотни — единственные представители своего вида, но эти… эти не были ни оборотнями, ни волками, ни людьми, омерзительная помесь всего и сразу. Гермиона видела, как вздуваются их животы и как опадают, проваливаясь глубоко под рёбра. — Они смотрят прямо на нас, — раздался раскатистый голос, напоминающий падение камней. Гермиона едва не вскрикнула, услышав искорёженную речь. Людоволк, стоявший ближе всех и без конца втягивающий воздух, зарычал, вытягивая морду. — Их двое, — он снова вдохнул, щёлкнув зубами. Всё произошло слишком быстро, чтобы Гермиона могла что-либо сделать. Сильный толчок в плечо лишил её равновесия, и она рухнула прямо в костлявые руки, покрытые грубой шерстью. Твари ликующе завыли. Бок пронзило острой болью, и в следующий момент она увидела когтистые пальцы, окрашенные кровью, её кровью. Её стиснули так крепко, что она не удержалась и закричала, чувствуя, как из-под ребра сочится горячая и густая кровь. Она услышала омерзительное звучание, напоминающее торжествующий смех безумца, но было в нём и то, что пугало до черноты в глазах — отчаяние, какого ещё ей никогда не доводилось ощутить. Тварь, схватившая её, истекая слюной, принюхалась к когтям, обагрённым кровью. И, запрокинув голову, взвыла, охваченная жаждой. Гермиона пыталась вырваться, но хватка была крепкой и только усилилась, причинив ещё больше боли. Будь у неё палочка, она смогла бы защититься, но она так боялась, что Беллатрикс получит доступ к самой могущественной палочке, что так и не осмелилась вытащить её из рюкзака, чтобы перепрятать. Она ощущала исходящий гнилостный запах от раскрытой пасти, от затвердевшей кожи и жёсткого ворса шерсти, он заполнял её, впитываясь, врываясь внутрь смрадными клубами. Он вызывал чувство парализующего ужаса. Беллатрикс продолжала смеяться, словно заведённая. И Гермиона задёргалась ещё отчаяннее, невзирая на жгучую боль, распространявшуюся всё дальше по телу, подобно жидкому огню. Ей удалось с силой пихнуть тварь под ребро, и, разозлившись, та швырнула Гермиону к деревьям. Гермиона закричала, ударившись о ствол, и рухнула вниз, свернувшись на земле и обхватив своё тело руками. Боль пронзила каждую клеточку, вырывая ещё один крик, ей хотелось выть, слепящее чувство обволокло её с ног до головы. Волосы упали ей на лицо, но через них она увидела, как два других людоволка бросились к ней, в то время, как самый крупный из них, вероятно, вожак, направился к Беллатрикс, на чьём лице отразился ужас непонимания. Барьер можно было пересечь только по приглашению, или же используя кровь Гермионы. Как только она попала на вожака, когда он пропорол Гермионе бок, Беллатрикс осталась без защиты. — А эта моя, — пророкотал он, приближаясь к Беллатрикс, которая медленно пятилась назад. Людоволки шли медленно, с упоением, а Гермиона всё никак не могла подняться, ослеплённая болью. Она попыталась опереться на руки, но рухнула лицом в землю, наглотавшись пыли. Она бросила взгляд в сторону и увидела, как вожак отшвырнул Беллатрикс мощным ударом прямо к порогу. И теперь она пыталась подняться на ступеньках. Лес наполнился зловонием, словно на каждом дереве открылись язвы и теперь истекали смрадной смолой, пространство заволокло каким-то диким торжеством, словно лес выжидал момента, когда наконец прольётся кровь. Пахло магией, Гермиона чувствовала, как она пульсировала вокруг, если бы у неё была палочка… Но правда в том, что ей не нужна палочка. Ей не нужна чёртова палочка, потому что она знала, как достать до самой сердцевины, выудить всё чёрное и преступное, то, к чему боялся прикасаться даже Волан де Морт, то, чему она позволила смешаться со своей кровью. То, что струилось по кровотоку. Грязнокровка? Я покажу тебе грязную кровь. — Приди ко мне из глубин земли, из сердец старых чудищ, приди ко мне и подчинись, — она говорила быстро и тихо, но слова эти сливались с громом, раскатывались по пространству, заставляя его вибрировать, заставляя людоволков остановиться на пути к ней, а того, что навис над Беллатрикс, развернуться и посмотреть на неё. Взгляд Беллатрикс ощущался острее прочих. — Приди, чёрная, приди, дикая, приди, ненасытная. Я — твой дом. Перебирая пальцами по земле, словно нанося узоры, Гермиона услышала отклик, шедший откуда-то из-под земли. Она услышала отклик, прозвучавший эхом у неё внутри. Пришла жажда, разворошила осиные гнёзда, и тысячи раскалённых жал взъелись в утробе, истекая ядом. Гермиона поднялась, превозмогая боль, раздвигая её стены, и когда одна из тварей вдруг бросилась к ней, она бросилась навстречу, сталкиваясь с жёстким телом и чувствуя, как собственные пальцы, будто окаменев, прорываются через холодную плоть, и как из холода выпрыскивается горячее, невозможное, пахнущее железом. Магия текла сквозь неё, пронизывала каждую клетку всего её существа, она и была магией. Двигаясь быстро и плавно, словно взрезая воздух отточенными движениями, Гермиона продела пальцами под рёбрами твари и с треском развела их, слыша леденящий душу вой, вырывавшийся из рвущейся следом пасти. Её собственное сердце бешено колотилось, тело стало таким лёгким, что она почти не чувствовала его веса, второму людоволку она просто свернула шею, когда увидела, как тот, швырнув Беллатрикс за перила и спрыгнув следом, приготовился впиться ей в шею. Пульсация внутри возросла, ушибленные рёбра отдались эхом боли, но это лишь подтолкнуло её вперёд. Чувство, охватившее её, когда тварь почти забрала жизнь Беллатрикс, было сладким, как лопнувшая ягода на языке, боль, которую она ощущала, казалась отличной от любой другой, которую она испытывала до этого момента. Она была пряной. Ничего человеческого, чистое звериное желание разорвать, подчинить, ни побуждения, ни стремления защитить, только голод и превосходство. — Вам не следовало выходить из тени, — прошипела Гермиона, приближаясь. Она сбила тварь с ног, навалившись всем телом. Сила билась в ней, ударяла по противнику, вызывая ужас. Его она вскрыла быстро, разбрызгав повсюду кровь. Ей нужно было сделать то, чего она так долго страшилась, потерять контроль по-настоящему. Спустить цепи и освободить чудовище, которое вскормила сама. Она нарушила сотни обещаний, данных себе, она пожалеет такое множество раз об этом, что сорвётся снова, но сейчас, отпуская и властвуя, переживая боль без ограничений, она чувствовала себя свободной. Она могла дышать. Но эйфория от змеиной магии прошла очень быстро. Гермиона повернула голову и встретила такой взгляд, что улетучилась и свобода, и чувство превосходства. Беллатрикс, чьё лицо было искажено диким ужасом, смотрела на неё, словно она была истинным выражением всей чудовищности мира, какого чуралась даже Беллатрикс Лестрейндж. — Что ты, чёрт возьми, такое? — проговорила она, с силой выталкивая слова. — Мерзость, — выплюнула она, сидя на земле с разбитым лицом и кровоточащими губами. Она часто дышала, исторгая облачка пара. Гермиона и не заметила, когда стало так холодно. Вся она была покрыта кровью. Впервые она действовала более чем сознательно, ради чего? Сохранить свою жизнь? Жизнь Беллатрикс? Она призвала магию, которая считалась скверной даже в обществе чистокровных волшебников. Первобытную магию, отрицаемую всеми волшебными сообществами. Магию отверженных и проклятых, канувшую в небытие. Даже Беллатрикс Лестрейндж взирала на неё с отвращением. Иногда я думаю о том, что если бы она знала, знала обо всём, то восхищалась бы тобой. — Мне плевать, что ты обо мне думаешь, — безразличным голосом проговорила Гермиона. Внутри неё стоял такой жар, что казалось, будто плавятся кости и мышцы. Ибо глубоко в её надломленной душе ей было не всё равно. — Ты говорила на змеином языке, — презрительно отозвалась Беллатрикс, — как такая… как ты могла, почему эта магия вообще тебя слушает? Она не собиралась отвечать, сокрушённая нахлынувшими чувствами. Она снова это сделала, она показала своё истинное лицо. Что бы сказал Гарри, а Рон? Что бы сказала Нарцисса? Она не более чем убийца, она хуже, чем Беллатрикс. Гермиона скривилась и отползла от разорванного тела, чью природу и причину возникновения ещё предстояло выяснить, потому что этот лес явно что-то отравляло. Взгляд Беллатрикс по-прежнему упирался в неё, призывая к ответу. Гермионе нечего было сказать. Да и что она должна была? Рассказать о десятках вызубренных наизусть книгах, украденных из запретной секции школы, о бесконечных попытках забыться в древних фолиантах, боясь, что память снова настигнет, что запах еловой смолы и горечь кофе, обычного кофе, просочится в воспоминания, бросив её на пол и заставив корчиться от фантомных болей, от кровоточащего слова, вырезанного на руке? Рассказать о том, что она выбрала, оказавшись запертой в каменной пещере с тем, кому нельзя доверять? Или рассказать, какова на вкус человеческая плоть, смешанная с собственными слезами? Как она собирала проклятые предметы, прикасаясь к ним без страха, но в жажде впитать их силу и память, чтобы больше никогда не оказаться бессильной, рассказать, как она теряла по крупице своего человеческого «я»? — Почему первобытная магия, — разделяя слова, прорычала Беллатрикс, — повинуется тебе? — Потому что то, чем я расплатилась, — произнесла с усмешкой Гермиона, — несоизмеримо ни с чем из того, что мог бы предложить твой Тёмный Лорд и ни один другой волшебник. Гермиона бросила на Беллатрикс ещё один взгляд, а затем направилась в дом, скрываясь за громко хлопнувшей дверью. Раздался первый раскат грома, несколько молний вспороли небо, осветив продолжающую сидеть на земле Беллатрикс. Начался дождь, многократно усилив отдающий железом запах. Запах крови. Когда реплики Гермионы выделены курсивом, она говорит на парселтанге. Откуда она знает змеиный язык, я расскажу чуть позже.