Lux Aeterna

Итак, мы почти добрались до раскрытия некоторых вопросов, хотя вам наверно так не кажется. Внимание немного сместилось с главной линии, но всему есть объяснение, хоть и не в этой главе XD Путь предстоит долгий, ровных поверхностей не будет ни для кого. Они все нестабильны и я хочу показать это при помощи их действий нежели конкретных описаний. Не знаю, насколько хорошо получится, но очень постараюсь. Надеюсь, вы и дальше пойдёте со мной и героинями, несмотря на то, каким глубоким и тёмным будет лес. А ещё надеюсь, у вас найдутся мысли и чувства, которыми вы захотите поделиться. Большой лув ❤ Zack Hemsey — The Way Nicole Scherzinge (feat David Garett) — Io Ti Penso Amore Zack Hemsey — OST Ólafur Arnalds — Til Enda Она металась по дому, бросая нервные взгляды на ведро с остывшей мутной водой. Кожу покалывало от озноба, распространяющегося по телу рваной пульсацией. Ушибленная плоть противно ныла, хотя магия, наполнив её, сгладила ущерб от удара о ствол дерева, само тело казалось бесформенным мешком с выпирающими костями. Волосы, мокрые от крови, прилипли к лицу, Гермиона пыталась зачесать их назад, размазывая бордовые пятна по бледной коже ещё сильнее и чувствуя удушающий запах железа, саднящий уже на самом дне лёгких. Весь воздух казался отравленным, что-то горячее разрасталось внутри, отчего шрам жгло, как вновь открывшуюся рану. Она глотала вязкую слюну, медную на вкус от собственных разбитых губ и попавшей в рот крови людоволка. Стены сдвигались, тьма поглощала дюйм за дюймом, разбавленная холодом, она ютилась в каждом углу, опасливо подбираясь ближе. Гермиона ощущала внутри раздувающийся шар, сделанный будто из обломков лезвия и игл, ранящий до самой глубины. Она снова переступила черту, испытав при этом сотни различных чувств, противоречащих друг другу: сладость опьянения силой, граничащая с омерзением, скверной и оттого ещё более сладкой. Заполненность и пустота, взаимоисключающие друг друга, рождающие совершенно новое необъяснимое чувство, уродливее прежних. Кости стали тяжёлыми и раскалёнными, давая ей почувствовать каждое мгновение жизни окружающего мира и её самой. Она слышала, как билось сердце Беллатрикс, как кровь перетекала по её венам, она слышала пульс жадных тварей, чувствовала жар их кожи, она знала, что под землёй копошатся насекомые и бьют ледяные воды. Она чувствовала магию, питавшую лес. А потом пришла вина, бесконечная, как память и реки, пронзающие землю. Покрытая кровью и собственной жестокостью, она пыталась выдрать из воспоминаний всё ещё звенящее чувство: каково быть на вершине всего, быть проводником чего-то настолько древнего и животного, что оно отвергалось даже тёмными магами. Гермиона остановилась, едва удержавшись на ногах от силы, обрушившейся на неё в одно мгновение. Беллатрикс смотрела на неё, как на самое мерзкое существо во Вселенной, вспышки страха и презрения в её глазах, чёрных, как уголь, как сердцевина неба, чёрных, как магия, выуженная из самых недр земли, вызвали сотни эхо внутри Гермионы, увидевшей на миг своё отражение на дне этих глаз. В тот момент Гермиона подумала, что слишком давно не видела себя прежнюю, больше не знала, каково быть ею, а не покорёженным осколком человека. Будь здесь Гарри, он удержал бы её, смог остановить и защитить. Гарри взял бы её лицо в руки и, всматриваясь в глаза, шептал бы, что всё будет хорошо, она дома и всё это просто дурной сон, не более. Рон как всегда робко улыбался бы, поглаживая по спине — он выражал прикосновениями всё то, что не мог сказать. И они смотрели бы на неё так, будто это всё ещё она, что бы Гермиона ни сделала, они смотрели бы на неё так же. Глаза жгло от слёз, Гермиона задыхалась от нахлынувшей тоски, от боли, вспыхнувшей в сердце, разбросавшей свои семена, разросшиеся в одно мгновение. От скрипа открываемой двери она дёрнулась и тут же вытерла глаза. Беллатрикс вошла медленно и хромая, словно не в силах поднять ноги. Дождь забарабанил по крыше и окнам ещё сильнее. Беллатрикс становилась у двери, и какое-то время они смотрели друг на друга настороженно, словно пытаясь понять, чего следует ждать. Грязные и в ссадинах они обе выглядели совершенно жалкими и оттого ещё более опасными. Гермиона чувствовала противоречивость, которая владела Беллатрикс, словно она исходила от неё волнами, это сбивало с толку, потому что Гермиона не представляла, что можно ощущать кого-то настолько отчетливо, словно самое себя. Всплеск магии обострил её восприятие. Гермиона повела плечом в каком-то странном жесте и отвернулась. Нужно было что-то сделать, что-нибудь, что вернуло бы ей хладнокровие хотя бы ненадолго. Гермиона инстинктивно двинулась вперёд, проходя мимо Беллатрикс, дёрнувшейся и попятившейся от отвращения. Она не боялась, нет, она презирала. Но вместо новой волны боли Гермиона почувствовала странное покалывающее чувство горечи, отразившееся на её лице усмешкой. Выходя, она заметила, что Беллатрикс нахмурилась. Зловоние, распространяющееся от распотрошенного тела, тут же ударило в нос, заставив поморщиться. Игнорируя тошноту, Гермиона ухватилась за вытянутую костлявую ногу растерзанной твари, едва не упав, поскользнувшись в размоченной крови. Крыша крыльца протекала, образуя лужи, холодные капли падали в волосы и за шею, прогоняя по телу дрожь. С жутким чавкающим звуком Гермиона стащила тело людоволка с порога, не обращая внимания на волочащиеся по земле внутренности, остающиеся кусками на траве и камнях — она позаботится об этом позже. Оттащив смердящий труп за барьер, она просто оставила его рядом с другими, не желая больше оставаться снаружи. Всё это время она ощущала на себе тяжёлый взгляд, скоблящий по коже словно ржавый прут. Беллатрикс ждала расплаты, пытаясь выгадать угрозу в каждом её движении, Гермиона это понимала, но не собиралась выяснять отношения, потому что хорошо уловила причину, по которой, несмотря на согласие с условиями их сделки, Беллатрикс попыталась её убить. В дом Гермиона вернулась всё так же молча и не глядя в сторону Беллатрикс, застывшей у окна. Безразличие, какое она пыталась показать, вызывало только раздражение у обеих, но Гермиона предпочла не обращать внимания ни на что, пока не оказалась в горячей воде. Её действия были механическими, грубыми, словно она пыталась снять с себя кожу, пропитавшуюся чужой кровью. Грязную одежду она свалила в углу, не зная, что стоит сделать: сжечь её или попытаться отстирать. Она забивала голову дурацкими, ничего не значащими мыслями, чтобы не думать о том положении, в котором находилась, чтобы не думать о том, что чувствовала Беллатрикс, глядя на неё, когда она рвала на части своего врага, являлась большим животным, чем тварь, вышедшая из леса. Но усталость сломила её, едва не утянув под воду, мысли заполонили разум, рождая образы и переворачивая их, показывая уродливое нутро. Гермиона резко поднялась, выбралась из ванной, тут же окунаясь в холодную сырость помещения, отчего по коже пошли мурашки, напоминая о сырости стен Азкабана и криках, бьющихся о камень. Она снова убила, чтобы сохранить жизнь Беллатрикс, но действительно ли это так, становилось понять всё труднее по мере того, как отходили ощущения после погружения в тёмную магию. После этих всплесков Гермиона становилась ещё более голодной от боли, гудящей в этой оглушительной пустоте под рёбрами. Наспех одевшись, Гермиона убрала беспорядок после себя и вышла в комнату, где Беллатрикс по-прежнему стояла у окна с размытой темнотой. Она держалась за бок, и вся её стойка выражала дискомфорт, наряду с прерывистым дыханием. Гермиона прикрыла глаза, сопротивляясь грядущему порыву предложить помощь или, точнее, навязать её, потому что Беллатрикс будет противиться, разозлится и всё снова перерастет в физическую борьбу, в которой единственным исходом будет ещё большая боль, вред, какого и без того в избытке. — Не знаю, что омерзительнее, — вдруг раздалось в дождливой тишине, распоров её прямо посередине, из-за чего звук её голоса показался ещё более скрипучим, — твоё присутствие или то, как ты тащила эту тварь в лес. — Ответ прямо перед тобой, — бросила ей Гермиона, открывая дверцы старого, почти развалившегося шкафа у стены, куда она сложила их вещи и зелья. Взгляд Беллатрикс упёрся в собственное отражение, размываемое стекающими потоками дождя. Она резко развернулась, готовая броситься в бой, но, вскрикнув от боли, повалилась на кровать, ещё более жалкая, чем до того, и зарычала, ударив кулаком по тому, что представляло собой подушку. Гермиона инстинктивно дёрнулась, испытав прилив горечи и страха из-за того, что кому-то больно, и тут же ощутила, как внутренности свело от мысли, почему боль одного живого существа её беспокоит, а другого — нет. Как найти баланс? Она продолжила перебирать склянки с зельями, находя, наконец, нужные. Гермиона медленно подошла к кровати, игнорируя взгляд горящих глаз Беллатрикс, наблюдающей за ней из-под волос, упавших на лицо. Так смотрит израненный хищник на протянутую руку охотника. Гермиона смочила небольшой марлевый лоскут прозрачной жидкостью с кисловатым запахом. И замешкалась, не зная, как поступить лучше: просто действовать или предупредить. Но инстинктивно потянулась, отводя взгляд от чёрных глаз, блестящих, словно звёзды во тьме, сквозь неровные пряди волос. Беллатрикс выждала мгновение, и когда Гермиона почти коснулась разодранной ткани на бедре, она встрепенулась и, стиснув зубы, схватила Гермиону за запястье, крепко зажав его побелевшими пальцами. — Это остановит кровь, — спокойно проговорила Гермиона, чувствуя, как от боли и напряжения дрожат их руки. — И залечит рану, — продолжила она, чувствуя пульсацию под пальцами Беллатрикс. Снова вынужденные прикосновения, от которых хочется забиться в угол, и чувство, тянущее и ранящее чувство, заставляющее продолжать это делать, чтобы остановить боль. Они смотрели друг на друга, словно кружа в танце по краю, когда каждый последующий шаг может стать последним для обеих. Дождь всё сильнее бил по дому, по окнам и земле, обагрённой кровью. Запах железа, мокрой земли и древесины становился всё сильнее и насыщеннее, холод подбирался ближе, напоминая о враждебной обстановке. — Я не стану тебе вредить, — зачем-то добавила Гермиона, словно пытаясь объяснить зверю, что только вытащит его ноги из капкана. Осторожность впервые за долгое время вновь проникла в её действия, тревожа всё человеческое. — Нам предстоит выяснить, что происходит в лесу, и проделать большой путь, мы обе должны быть на ногах. Беллатрикс сжала её запястье ещё сильнее, впиваясь ногтями в кожу, под которой выступили вены, две тонкие синеватые линии, разветвлённые у начала ладони. Она тяжело дышала и выглядела так, словно снова обратилась в истерзанный комок плоти, над которым свирепствовали охранники. А затем разжала пальцы, удивив Гермиону, которая почти смирилась, что придётся либо отступить, либо добиваться своего силой, что нанесло бы не меньший урон. И двигаясь всё так же медленно, излучая всем телом осторожность и странную бережность, в надежде, что это усмирит зверя хотя бы на несколько мгновений, чтобы обработать рану, Гермиона, продолжая смотреть Беллатрикс в глаза, протянула руку и дотронулась до разорванных краёв ткани, отводя их как можно сильнее. Она перевела взгляд, едва не вздрогнув. Гермиона не думала, что одежда и кожа разорваны до такой степени. Длинная багровая царапина, тянущаяся через бледную кожу от бедра вплоть до коленной чашечки, сочилась кровью, растекаясь словно маленькие змеи. Она обработала рану, игнорируя взгляд Беллатрикс и инстинктивно чувствуя, когда та закрывала глаза, пытаясь перетерпеть боль и отвращение, при этом не издавая ни звука. Беллатрикс вздрагивала от каждого прикосновения к бедру и ниже, напряжённая, словно гранатовое зерно перед тем, как лопнуть между пальцев, стоило Гермионе подобраться к внутренней стороне бедра, чтобы закрепить повязку.  — Твои рёбра, — начала она и запнулась, вспоминая, как пыталась удержать Беллатрикс, давя на больные места, и как могло всё усугубиться при падении, когда её отбросил людоволк, будто тряпичную куклу. — Они всё ещё не зажили, — она потянулась к краю мягкого свитера, чтобы ощупать рёбра и понять степень повреждения, но Беллатрикс оттолкнула её руку. — Не трогай. Гермиона положила на постель рядом с Беллатрикс вторую склянку, поднимаясь и отходя к камину, давно угасшему. — В любом случае, выпей это, — безразлично произнесла она, убрав налипшие на шею всё ещё мокрые волосы. Беллатрикс без вопросов приняла зелье, не интересуясь его составляющими или эффектом. Ей просто нужно, чтобы боль утихла, самую малость, потому что если она уйдёт совсем, то снова останется пустота, которую ничем нельзя будет заполнить. Небо разрывало раскатами грома, от звука которого, казалось, трясло и землю, и ветхий дом, заполненный сыростью и холодом. Гермиона разожгла огонь, злясь на себя за то, что не принесла больше дров, потому что те, которые сложены на улице, уже промокли. Беллатрикс, бросив на неё странный, злой взгляд, кое-как поднялась с постели, выбрала из шкафа чистую одежду и, по-прежнему прихрамывая, исчезла в ванной. Первые несколько мгновений Гермиона порывалась пойти за ней, чтобы согреть воду, но так и не сдвинулась с места, чувствуя, что сделала достаточно. От огня потянуло жаром, всё ещё слабым для помещения, продрогшего до самой сердцевины, но всё же приятным для озябших рук, выставленных совсем близко к огню. От мерцающего пламени и оранжеватого света, залившего комнату, стало легче дышать. Время сдвинулось с места, и Гермиона впервые ощутила его ход, словно до этого момента оно стояло густым комом, превращая все события в бесконечные круги самих себя. У неё сложилось впечатление, будто они провели здесь десятилетия, не покидая сырых стен, сражаясь с монстрами и друг с другом. И вот теперь забрезжили искры временного течения. Гермиона вдруг ощутила наплыв такого одиночества, что едва не села на пол. Она тосковала по друзьям, по теплу и простым человеческим радостям, вроде кофе и сладостей, по тому времени, когда можно спокойно посидеть с незамысловатой книгой или поговорить о разных пустяках. Ей не хватало простого человеческого разговора, без напряжения и настороженности. Но рядом не было ни друзей, ни привычных вещей, у неё была только Беллатрикс, израненная и смертоносная, отчаявшаяся до такой степени, что была готова пожертвовать шансом на настоящую свободу. Или правильнее было бы предположить, что она всего лишь хотела заставить Гермиону сражаться, подсознательно зная, что она одержит верх и вернётся, чтобы отомстить. Но Гермиона не хотела мести или ранить Беллатрикс, хотя пару часов назад её мысли кружили именно вокруг этого желания. После той ужасной миссии в горах Гермиона искала наказания за то, что случилось, она нуждалась в боли, но её друзья и Нарцисса сделали всё, чтобы показать, будто её вина не имеет веса, что у неё не было выбора, что они принимают и её, и то, что она сделала. И она цеплялась за их образы, за их голоса, каждый раз подходя к черте саморазрушения. А за что могла цепляться Беллатрикс? Что в её жизни было такого, что могло бы дать ей волю к выживанию, к тому, чтобы стать лучше или за что сражаться? Её идеалы рухнули с падением Тёмного Лорда, Азкабан вынул из неё всё то хорошее, что в ней могло ещё быть, и всё равно она не заслужила того, что с ней сделали. Только не она — мелькнуло в голове. И вот они обе замкнутые в одном пространстве, вынужденные сосуществовать и взаимодействовать. Ещё одно насилие над каждой из них. Ещё один повод не забывать, что случилось, потому что если забудет одна, то будет помнить другая. И так до бесконечности. Ибо на самом деле ум лишен способности не вспоминать. Тысячи случайностей, крошечных деталей, создающих плотину между сознанием и реками памяти, точно так же будут разрушать её другими случайностями и событиями. Когда приходит день, звёзды остаются на месте, скрытые будто пеленой. Но стоит дню сойти в закат, ночь обнажит их как лезвия заточенных ножей. Так и воспоминания о пережитых ужасах остаются на месте, скрытые под тонкими оболочками. Гермиона тяжело вздохнула, покачнувшись. Затем она поднялась на ноги, пододвинула старое кресло ближе к камину и забралась в него, поджимая ноги под себя. Разморенная распространяющимся теплом и запахом горящих поленьев, она задремала. Но спокойным сон не был, что-то проникало в него постепенно, словно тягучая смола, просачивающаяся через узкую трещину. Ледяная и густая, она обволакивала и поглощала, вытягивая тепло до последней капли. Неясные образы сменились странными звуками, и чем ближе Гермиона выплывала к поверхности сна, тем чудовищнее становился звук, бередя старые раны и тревожа страхи. Она оказывалась то среди обледенелых стен вся в крови, то на сыром склизком полу, связанная цепями. В руках билось что-то мокрое и тёплое, она собиралась поднести это ко рту, чувствуя, как болезненно наливаются дёсны, когда звук раздался совсем близко, выталкивая её из чрева снов. Ночь, стоящая повсюду, подобно затхлым водам болота, была глубокой и почти беспроглядной. Единственный высветленный участок, словно выкрашенный молоком, находился у кровати Беллатрикс, выхватив из мрака её худое, странно скрюченное тело. Дождь беспрестанно пытался прорваться под крышу, может, так же отчаянно желая тепла. Погасшее пламя камина давно спало крепким сном, позволив холоду властвовать. Гермиона поднялась на ноги, поежившись от того, что вспотевшую кожу неприятно бил озноб из-за холодного воздуха внутри дома. Звук, разбудивший её, исходил от Беллатрикс. Она глухо выла в подушку, и только приблизившись, Гермиона увидела, что побелевшие пальцы крепко сжимают одеяло. Тонкая шея под ошейником растёрта до мелких царапин, а беззащитная косточка, выпирающая из-под кожи, сбита в кровь. Всё её тело было напряжено, она будто не могла дышать, вжимаясь в подушку лицом и продолжая издавать этот звук. Кожа блестела от пота, волосы разметались по подушке. Внутренности Гермионы скрутило болезненным спазмом от абсолютной растерянности. Оставить всё как есть, позволив Беллатрикс путаться в сетях кошмаров или же вмешаться и подвергнуть себя опасности. Не то чтобы она боялась, скорее была слишком измотанной, чтобы иметь с этим дело. Гермиона была готова отступить, когда Беллатрикс резко развернулась на кровати, сметая одеяло и подушку на пол, тело выгнулось дугой, словно приподнятое чьей-то невидимой рукой. Она пыталась вырваться из самых глубин своего кошмара, но никак не могла. Белые пальцы, сжимающие и едва не рвущие простынь, округлые косточки под натянутой кожей согнутых фаланг, пульс, бьющий под ржавой полосой ошейника, растрескавшиеся губы — всё это вспышками проносилось перед глазами Гермионы, отпечатывая в памяти жуткий момент чужой боли. Разве не её боль подвигла Гермиону сопротивляться, рваться с цепи, разбивая собственные кости, разве не её крик пробудил зверя, спавшего так долго, что начало казаться, будто его больше нет? Гермиона склонилась над Беллатрикс, обхватив горячие даже через ткань одежды плечи, остро упёршиеся в ладони, и попыталась осторожно встряхнуть спящую женщину, когда различила отчётливое и лихорадочное: — Не надо, не надо. Беллатрикс раскрыла глаза и замерла на мгновение, а затем резко толкнула Гермиону, вцепившись при этом в её руки ниже плеч. Они обе оказались на холодном полу, как и множество раз до этого, словно всё это время проходило в беспрерывных сражениях, и итог был один — боль. Они запутались в свезённых простынях, пахнущих сухими травами, в собственной одежде и конечностях. Беллатрикс оказалась сверху, придавливая Гермиону к полу всем весом. Глаза, горящие безумием, впивались в бледное лицо Гермионы, которая едва сопротивлялась. — Может, стоит свернуть твою шею, — прошипела Беллатрикс, словно помешанная, вся она была горячая и влажная, словно олицетворение болезни, пылкая и плотно прижатая к телу под ней, мучительно плотно. Гермионе было тяжело дышать, но она продолжала бездействовать, глядя в глаза над ней, словно чего-то выжидая. А потом вдруг рассмеялась, да так неожиданно и страшно, что Беллатрикс дёрнулась, но не сместилась. Их руки, зажатые между ними, давили под рёбра, и боль из острой становилась тупой, ноющей. Гермиона некстати подумала о повреждённых рёбрах Беллатрикс и снова рассмеялась. — А ты правда хочешь? — спросила Гермиона, чувствуя, как слёзы скатываются из глаз от дикого хохота, который она никак не могла остановить или насладиться им — мешала тяжесть тела Беллатрикс. Лицо Беллатрикс скривилось от ярости, она дёрнулась, вытаскивая руку и сжимая пальцы на вибрирующей шее Гермионы, продолжающей смеяться. Она чувствовала, как грязнокровка вся дрожит под ней, как пытается вдохнуть побольше воздуха, вздымая живот, она была омерзительно тёплой, а вокруг них струился влажный холод, возвращая к тому времени в Азкабане, когда сырость въедалась в кости. Она могла бы сжать пальцы сильнее, надавить больше, до хруста и сбежать… но что-то не давало ей дойти до конца, как бы отчаянно ей ни хотелось. Не то обещание Нарциссе жгло под языком, не то что-то совершенно другое, в чём она пока не могла признаться себе, потому что тогда всё могло рухнуть, оставив только чёрные зияющие дыры, оставить её без того, за что она могла бы ухватиться. Грейнджер была её гарантией. И даже сквозь пласты кошмара и боли, всё ещё удерживающих её в своих когтях, она понимала, что не может убить грязнокровку. Не сейчас. — А что хотела сделать ты? — пораженная смехом и каким-то нелепым бесстрашием, мелькающем на дне её глаз, Беллатрикс не допытывалась до причин поведения грязнокровки, видя, что это какой-то новый сорт отчаяния. — Убить меня во сне за то, что я отдала тебя тем тварям? Гермиона замолчала, продолжая всматриваться в лицо Лестрейндж. — Я только хотела тебя разбудить, — безразлично произнесла Гермиона, словно не ощущая крепкой хватки на горле, как если бы огромная всепоглощающая власть противостояла её воле. Чувство полного бессилия, но не вынужденного, а выбранного ею самой, подавляло любую мысль о том, чтобы сбросить ведьму с себя, показать ей, что это её жизнь хрупка в руках Гермионы. — А насчёт своей маленькой диверсии не волнуйся. Я знаю, что ты делаешь, даже если не знаешь ты. Хватка на горле стала сильнее, Беллатрикс дёрнула руку вверх, заставив Гермиону поморщиться от боли. — И о чём это вещает наша маленькая грязнокровка? — презрение, сочащееся в её голосе и стекающее Гермионе на подбородок, было таким густым, что Гермиона снова едва не рассмеялась, не понимая, почему так реагирует. — Ты провоцируешь меня в надежде, что я сорвусь и сделаю тебе больно, потому что подсознательно ты стремишься к наказанию, чтобы облегчить чувство вины за то, что произошло в Азкабане. Голова Гермионы резко дёрнулась в сторону, а в нижней губе возникло ощущение лопнутой ягоды и боли, вытекшей из неё. Беллатрикс замахнулась снова, но рука так и зависла в воздухе. — Тебя убивает сама мысль о том, что это я спасла тебя, что я была там, что я стала хранилищем твоей памяти о том, что случилось, — Гермиона заговорила быстро, лихорадочно, словно больной на смертном одре, не могущий никак сказать главного, когда времени оставалось всё меньше. — Но больше всего тебя злит, что мне было больно из-за тебя. Беллатрикс ударила её снова, размазывая кровь по тыльной стороне ладони, видя, как алым окрашивается рот грязнокровки, как тонкая лента вьётся по подбородку из рассечённой губы. — Ну что, — спросила Гермиона, размазывая языком кровь по зубам, — грязная у меня кровь? Беллатрикс рыкнула, разъярившись ещё сильнее, Гермионе показалось, что она услышала клёкот внутри неё в тот момент, когда она вдруг приблизилась, и расстояние между их лицами сократилось, словно Беллатрикс собиралась вгрызться в Гермиону. Так зверь замирает перед лицом жертвы, но было что-то ещё, что-то гораздо более устрашающее. Но по ладони Гермионы вдруг разлилось влажное тепло, и она осознала, что упёрлась в грудь Беллатрикс, чуть ниже шеи. — Слезь с меня, — в этих спокойных и ровных словах прозвучала такая сила, что Беллатрикс вздрогнула. Но она не успела двинуться, как раздался сначала громкий треск, слившийся с мощным раскатом грома и вспышкой молнии, озарившей всю комнату, а затем громогласный вой, который будто слоился, исходя не от одного существа, а сразу от нескольких. Беллатрикс напряглась, и твёрдость, появившаяся в каждой части её тела, сделала его ещё тяжелее, у Гермионы сорвало дыхание. С большим трудом Беллатрикс скатилась в сторону, освободившись от тряпичных пут, и замерла в позе животного, приготовившегося к прыжку. Гермиона поднялась тоже, почувствовав, как забурлила внутри магия, учуявшая того, что рыскало вокруг дома, окружённого барьером. Вой стал громче и больше, словно он тёк со всех сторон бурным потоком. — Только не это, — прошептала Гермиона, пробираясь на нетвёрдых ногах к окну. Но к чему именно относились эти слова, она не разобрала до конца и сама. Между деревьев сновали людоволки, высокие и худые, они горбились, из-за чего на спинах проступали корявые позвонки, делая их вид ещё более устрашающим. Их было много, по-настоящему много. И они бились в барьер, часть из них скопилась у разорванных трупов, запрокинув голову и воя. Только в тот момент Гермиона поняла, что это не просто вой, это нечто похожее на человеческий голос, искажённый неестественным гортанным звучанием. Под кожей снова стало горячо, словно в венах текла не кровь, а лава. На языке играл железный привкус собственной крови, сердце билось, распространяя с каждым ударом страх и горькую тревожность. — Их больше десятка, — проговорила Гермиона скорее для самой себя. — Барьер не выдержит. Беллатрикс подошла к окну, держась всё же на расстоянии. Она всё ещё хромала. Под глазами у неё залегли круги, скулы стали ещё острее, она по-прежнему почти ничего не ела, что раздражало Гермиону. — Если они прорвутся, — бросила она презрительно, — даже со всей своей противоестественной магией ты ничего не сделаешь. Несмотря на то, что её откровенно забавлял этот факт, в голосе Беллатрикс всё же сквозил страх. Она была беспомощна, и даже будь у неё в руках орудие, долго продержаться она не сможет. Они обе посмотрели в то место, где барьер уже дал небольшую трещину, и она теперь переливалась золотистым светом. Людоволки продолжали бросаться на невидимую преграду, истошно воя и рыча. — Нужно его укрепить, — пробормотала Гермиона, отходя к шкафу. Она достала свой рюкзак, зачарованный от чужого проникновения, и запустила туда руку. Через несколько мгновений она достала книгу, выглядящую так, будто её сначала сожгли, а потом вновь сложили из пепла. Беллатрикс показалось, что из-под книги что-то разбежалось, но было слишком темно, чтобы разобрать. Вой становился невыносимым, давя на сознание и рождая волны тревоги. Он проникал отовсюду и, казалось, мог добраться куда угодно. Гермиона зажгла свечу, запылавшую золотистым пламенем и дав немного тусклого света. — Без палочки это сделать сложно, — затараторила она, разговаривая скорее с самой собой. — Но если использовать кровь… Она запнулась. И бросила взгляд на Беллатрикс, которая следила за ней пристально и раздражённо. Достала из рюкзака нож, заметив, как по лицу женщины прошла тень, и полоснула себя по ладони, как раз в том месте, где недавно была другая рана. Линия тут же взбухла алым, и Гермиона подскочила к двери. Беллатрикс вдруг сжала свою ладонь, поражённая странным воспоминанием, больше похожим на вспышку молнии. — Что ты сделала? — прошептала она, заставив Гермиону устремить на неё взгляд. Её лицо в тусклом освещении выглядело мертвенно бледным. Она начала подступать, и взгляд из удивлённого становился смертоносным. — Что. Ты. Сделала?! Гермиона непонимающе уставилась сначала на зажатую руку Беллатрикс, а затем перевела взгляд на свою ладонь и тогда поняла. Но было мало времени на переживания и разборки, однако Беллатрикс, по-видимому, считала иначе и снова оказалась слишком близко. Гермиона пожала плечами, и эта небрежность, кажется, ещё больше вывела Беллатрикс из себя. — Ты бы умерла… — начала Гермиона, осознав, что, вероятно, Беллатрикс вспомнила о ритуале кровавого восполнения. — И ПОТОМУ ТЫ ИСПОРТИЛА МОЮ КРОВЬ! — взревела она, подаваясь всем телом вперёд, но напасть не успела, так как в пространстве прошла новая рябь, и они обе прислушались, вытянувшись и пытаясь понять, что не так. Эта перемена сбила их с толку, заставив забыть обо всём, кроме распадающегося барьера. Гермиона быстро приложила сочащуюся кровью руку к деревянной поверхности, игнорируя боль, и попыталась сосредоточиться, когда Беллатрикс ехидно прошипела прямо в ухо: — Ничего у тебя не выйдет, грязнокровка. Но тут же замолчала, словно наконец поняла, что не так. — Они замолчали, — произнесла она, исходя необъяснимым ужасом, её дыхание опалило Гермионе щёку, заставив вздрогнуть, — почему они замолчали? Снаружи раздался взрыв и удивлённый крик. У Гермионы сбило дыхание. Между рёбрами будто залили цемент, сцепивший их и не дающий вдохнуть. Её шрам заныл с такой силой, что она чуть не согнулась пополам. Её тело реагировало быстрее, чем она могла сама, предчувствуя и вынуждая. Гермиона резко раскрыла дверь, увидев причину, по которой людоволки умолкли, собираясь вокруг кого-то, распластавшегося на земле. — Нарцисса! — она думала, что кричит, но на деле с её губ едва ли сорвался шёпот. Гермиона рванула вперёд, чувствуя, каким горячим становится тело и как оно твердеет, призывая магию. Она ощущала, как под кожей разливается жидкое пламя, чёрное и густое, как та смола жжёт глаза, ставшие чёрными. Отвлечённые новым звуком, людоволки направились в сторону Гермионы, когда Нарцисса сделала выпад вперёд, ударив заклинанием сразу двоих, и бросилась навстречу Гермионе, уже видя, что не успела. Не успела остановить её. — Нет, — закричала она, атакуя ещё одну тварь, — не нужно! Гермиона отбросила крупного людоволка от себя, протягивая руку к Нарциссе. Тварь протяжно завыла, чувствуя нечто более опасное перед собой, но прежде чем отступить, ударила Нарциссу по руке, выбив палочку и разломав надвое. — Назад, — крикнула Гермиона, и они вдруг остановились, узнав язык, который звучал в ушах разорванных братьев, они застыли на целое мгновение, которого хватило, чтобы утянуть Нарциссу за барьер. Они обе рухнули на мокрую траву, тяжело дыша. Гермиона продолжала крепко держать Нарциссу, пытаясь восстановить дыхание и унять бешено колотящееся сердце. Нарцисса дрожала, и это заставило Гермиону сжать её сильнее, да так, что та тихонько вскрикнула, а затем отстранилась, вглядываясь в глаза, в которых не было ни капли черноты. — Ты снова сделала это? — тихо прошептала она, не смея сказать «ты снова использовала первобытную магию». — Да, — кивнула Гермиона, отводя взгляд, но почувствовав, что Нарцисса снова прижалась к ней, со странным облегчением тихо вздохнула. Как ни странно, впервые за долгое время Гермиона ощутила нечто похожее на покой, вдыхая сладкий холодный запах акации с лёгкой горечью апельсина. Нарцисса была в безопасности и рядом, мысль об этом принесла облегчение, несмотря на то, что снаружи бесновались твари, желая прорваться к ним. Сзади послышались шаги, и в следующий момент Гермионе пришлось разжать объятия, когда опустившаяся рядом Беллатрикс схватила сестру за плечи. — Идиотка! — прорычала она, встряхивая Нарциссу и осматривая её тело, задержавшись на довольно большой ране на запястье. Гермиона испытала острое желание встать между ними и была готова даже напасть, чувствовала это всем своим напрягшимся телом, но затем расслабилась и обмякла, когда Беллатрикс притянула Нарциссу к себе, продолжая повторять. — Чёртова идиотка. Дождь падал на них с возобновившейся жестокостью, людоволки продолжали биться о барьер, но всё это вдруг перестало иметь значение по сравнению с отблесками самой настоящей человечности Беллатрикс в отношении сестры. Гермиона почувствовала, как жжёт глаза. И ошеломлённая потоком ощущений, поднялась и побрела в дом, чтобы закончить заклинание, которое должно было обеспечить им защиту. Впереди предстоял долгий и почти недостижимый рассвет. Небо рыдало, стекая на землю. Невыносимо хотелось тепла. Пахло акацией и апельсинами.