Lux Aeterna

Max Richter — Last Days Max Richter — Sketchbook Max Richter — Something Under Her Skin Michel Polnareff — Ça n'arrive qu'aux autres Дождь усилился, вода подступала со всех сторон, вымывая всё, что было прежде. Капли дождя вразнобой стучали по крыше, заставляли чувствовать давление, жмущее к земле. Гермиона стянула с себя мокрую толстовку и бросила её куда-то в угол. Та плюхнулась на пол с неприятным звуком. Ткань футболки как вторая кожа облепила тело: подверженное лихорадке, оно было таким горячим, что Гермиона больше не ощущала холода. Она вытащила из шкафа все зелья, судорожно перебирая склянки. Её трясло от пережитого волнения, руки казались ватными и совершенно не слушались. Она ощущала лёгкость тела Нарциссы и лёгкость, с которой она чуть было не потеряла её. Осознание того, насколько ценна эта женщина для Гермионы, зазмеилось внутри, расползлось по пылающему телу. Мысль поразительная и почти невероятная одновременно выглядела естественной, учитывая всё, чему Нарцисса стала свидетельницей, а потом и участницей. Плоть от плоти Беллатрикс, она олицетворяла собой всё то, чего не было у её сестры. Они вошли спустя несколько минут с шумом и резкостью, и пространства резко стало меньше, стены будто сдвинулись к середине. Теснота окружила Гермиону, в ней и самой стало слишком мало места от бесконечных потоков чувств. Темнота подступала так же стремительно, сырая и холодная, кишащая запахами голодающего леса, запахом горя, отдающего землёй и кровью. Там в темноте бились людоволки, истекающие жаждой и голодом по их плоти. А барьер звенел и дрожал под лютым натиском — оставалось удержать его хотя бы до утра. О том, что последует за утром, Гермиона старалась не думать. Но когда Нарцисса и Беллатрикс оказались внутри дома, что-то плотное и тяжёлое отлегло от сердца, словно оборвалась одна из множества нитей, натянутых неясным страхом. В зельях Гермиона никогда не была хороша, что само по себе казалось довольно забавным, и всё же она хорошо знала, что следовало смешать, чтобы заживить глубокую рану. Беллатрикс стояла над сестрой, какая-то сжавшаяся, словно шар, из которого выпустили воздух. Там, у защитной черты, она казалась громадой, всеобъемлющей силой. Рядом с Нарциссой её было так много, что Гермиона, несмотря на тревогу и тоску от мысли, что нужно в это же мгновение оставить Нарциссу, вынуждена была отступить, скрыться в глубине дома, не смея обернуться, словно бросая вызов самой себе. А теперь, глядя на Беллатрикс, выглядевшую скорее жалкой и смехотворно беззащитной, Гермиона не могла поверить, что она была когда-то другой. И всё же обманчивость чужих сломов не должна была ввести её в заблуждение. Животная ярость и жестокость таились под кожей и рёбрами Беллатрикс. Дремлющие, но насущные. — Что ты так долго возишься? — прорычала Беллатрикс, выплёскивая полное нетерпение и раздражённость, но Гермиону это не касалось, она сосредоточилась на зелье, которое через мгновение было готово. — Если у тебя ничего не получается, что неудивительно, я сама… Гермиона резко обернулась, продолжая игнорировать яд Беллатрикс, и, зажимая в руке наполненную склянку, направилась к Нарциссе, которая сидела в кресле, стиснув зубы и закрыв глаза. Молчание давалось ей с трудом, её окружала аура боли, и Гермиона чувствовала лёгкую пульсацию вокруг женщины. После использования магии восприятие Гермионы ещё некоторое время оставалось очень чутким и нестабильным. Потому теперь она обращала внимание на любые колебания в пространстве. Беллатрикс встала между ними, выросла подобно стене и забрала у Гермионы зелье и клочок ткани, оцарапав чуть выше ладони. Её явное нежелание подпускать Гермиону к Нарциссе ощущалось так остро, что внутри холодело и крошилось ледяной крошкой. Тишина, разрываемая только мерными ударами, раздающимися снаружи, казалась тяжелее, чем когда-либо. Беллатрикс дышала так, будто дыхание давалось ей с трудом, она молча обрабатывала руку сестры, чьё дыхание опускалось на пол прерывистыми вздохами. Гермиона застыла перед дверью в нерешительности, она чувствовала взгляд Нарциссы, напряженно блуждающий по её спине, словно удерживающее прикосновение. Но барьер было необходимо укрепить. Рана на ладони затянулась от наплыва магии, которую она снова использовала, а потому, недолго думая и не видя, как Нарцисса отвернулась, забывая о собственной боли, Гермиона провела лезвием ножа по ладони, разводя края кожи. Кровь быстро заполнила ладонь, растекаясь между пальцев — видимо, в этот раз получилось глубже — и Гермиона прижала ладонь к двери. Сосредотачиваясь, она закрыла глаза, представляя, как энергия, копящаяся под сердцем, вязкая и смолянистая, расходится по всему телу и выходит через рану в ладони. Она представляла, как в чреве земли пробуждается старое и голодное, как оно, убаюканное её кровью, перетекает ей под рёбра и проходит через неё, чтобы лечь печатью на деревянной поверхности. Закрепить защиту, сделать барьер нерушимым. Но ничего не происходило. Магия вспыхивала и клубилась внутри, рычала, словно загнанный дикий зверь. И всё же её было недостаточно. Она нуждалась в силе, в толчке, а Гермиона осознала, что не способна даже сосредоточиться, не то чтобы удержать силу. Она просто беспомощно стояла у двери, размазывая кровь. От холода у неё онемели кончики пальцев, мокрая одежда всё ещё липла к телу, возрождая те лихорадочные ощущения, возвращая её в склизкие стены Азкабана, изъеденного сыростью и вонью. Холод просачивался и глубже, проникая в едва заметные трещины внутри неё, там, откуда её шрамы брали исток. Она почувствовала, что теряет связь с реальностью, что тьма подступает всё ближе и вот-вот сомкнётся над головой. Холодный сладко-горький запах коснулся обоняния словно последняя нить надежды, и Гермиона потянула за эту нить, тут же ощущая обволакивающее спину тепло. — Я помогу, — тихо проговорила Нарцисса, стоящая совсем близко. Её рука, перевязанная в запястье, скользнула Гермионе на напрягшийся живот. Другой рукой Нарцисса накрыла ладонь, прижатую к двери, и Гермиона ощутила что-то влажное и горячее между их кожей, и только спустя мгновения поняла, что это кровь. Нарцисса порезала ладонь вопреки возражениям сестры, которая всё ещё ворчала, и Гермиона могла поклясться, что слышала слово «идиотка» как минимум трижды. — Я не хочу, чтобы тёмная магия коснулась тебя, — прошептала Гермиона, надеясь, что её слова достигли только слуха Нарциссы. Её близость, которая воспринималась как вспышка тепла посреди леденящего холода, вызывала отдалённое чувство безопасности, тело помнило, как это, и отзывалось теперь. Но мысль о том, чтобы пропустить через Нарциссу поток тёмной магии, вызывала спазмы под рёбрами и желание отстраниться. — Мисс Грейнджер, — раздраженно произнесла Нарцисса, соприкасаясь теперь со спиной Гермионы и тревожа волосы дыханием, — ваши опасения о моей невинности смехотворны и совершенно напрасны. И уже мягче добавила: — Я знаю, что такое тёмная магия, Гермиона. Гермиона кивнула, не имея сил, чтобы спорить. В конечном итоге действительно было сущей глупостью забыть о том, к чьей семье принадлежит Нарцисса. Несмотря на то, что предстояло сделать, Гермиона вдруг ощутила, что напряжение начало отступать, подобно схлынывающей волне. Вместо привычной густоты и твёрдости внутри зародилось плавное ощущение, что всё такое же холодное, но не вызывающее чувство колючей проволоки, протянутой через всё тело. Энергия прошла через них как через единую плоть, связывая на несколько мгновений в одно существо. По пространству прошла пульсация, усиливающаяся с каждым мгновением, да так, что всё затряслось. Из-под их рук расходился свет, яркий до боли в глазах и обжигающе горячий, Гермиона едва не отвела ладони от неожиданности. Но Нарцисса усилила хватку, не давая отступить, и если бы Гермиона обернулась в тот момент, то увидела бы, что и глаза Нарциссы стали чёрными, жестокими. Гермиону захлестнуло, она почувствовала, что теряет контроль, снова и снова теряет своё «я» среди толщи болезненно-блаженной энергии, хлеставшей теперь всюду. Но прежде, чем магия поглотила её до конца, всё закончилось. Удары прекратились тоже. Слабость, расползающаяся по телу, заставила Гермиону забыться на мгновение, которого хватило, чтобы откинуться назад и прислониться ещё плотнее к Нарциссе — её руки по-прежнему удерживали Гермиону, тепло под ними больше не обжигало, а кровь высохла на затянувшихся ранах. Она накрыла руку Нарциссы ладонью, плотнее прижав её к животу, а затем отстранилась, словно наконец вспомнив, где находится и с кем. Взгляд Беллатрикс, наблюдавшей со стороны, выражал крайнее замешательство, граничащее с презрением. Но она предпочла ничего не говорить, снова замкнулась и вернулась в постель, прямо в грязной одежде, словно чужое единение окончательно доломало в ней последнее, что ещё оставалось целым. Дождь не прекращался ни на мгновение, барабаня со всех сторон. Холод становился нестерпимым, мокрая одежда только усугубляла состояние. Нарцисса, используя беспалочковую магию, высушила поленья и разожгла камин, золотистое сияние немедленно распространилось вокруг, делая всё более уютным, хотя, казалось, что уют совершенно невозможен. Благодаря нескольким заклинаниям одежда на всех троих оказалась чистой и сухой. Гермиона согрела воды для чая и смешала сухие травы, отчего поднялся пряный, чуть горьковатый запах. Одну кружку Гермиона поставила на тумбочку рядом с Беллатрикс, но та даже не шевельнулась. Что-то неясное, дикое, отчаянное исходило от неё, точно дым, будто бы она тлела, медленно сгорая изнутри. Гермиона поджала губы, ощущая желание отдёрнуть руки, хотя те и не были протянуты. Нарцисса сидела за покосившимся от времени и сырости столом, где уже не было ни склянок, ни беспорядка. Стояли две кружки, над которыми поднимался пар, подобный серебристым лентам. Оранжевое зарево, льющееся из камина, подрагивало, и тени танцевали, словно живые, скользя по стенам. Нарцисса сложила руки крест-накрест так, чтобы не задевать пораненное запястье. Её бледность, подчёркнутая оранжевым мерцанием, казалась ещё явственнее. Она смотрела на спину сестры, словно ожидая, что та вот-вот повернётся. Накалённая атмосфера разошлась подобно утреннему туману, обнажив уставших до смерти людей. — Не нужно было приходить, — сказала Гермиона, садясь за стол рядом с Нарциссой. Долгожданное тепло заполняло пространство, и Гермионе до ужаса хотелось спать. — Это слишком опасно для нас всех. Она говорила, но эти слова не приносили радости, только сожаление, потому что Гермиона хотела присутствия Нарциссы, хотя оно и вносило некоторую сумятицу, и всё же в нём больше было спокойствия и уверенности. Словно опасности отступали на второй план, делались незначимыми, словно зверь становился приручённым. Пусть в подсознании и билась мысль, что Нарцисса могла сделать состояние сестры ещё более острым и неустойчивым. Нарцисса промолчала, словно ожидая чего-то ещё. Гермиона отпила из кружки, чувствуя, как обжигающее тепло расползается по пищеводу и в груди. Она посмотрела на перевязанное запястье Нарциссы, наблюдая линию вен, уходящих под ткань бинта. Хотелось дотронуться, снять бинт и забрать рану. Они обе знали, что понадобится много времени для заживления плоти, повреждённой людоволком, Нарцисса сказала об этом, когда Беллатрикс обрабатывала рану. Гермиону сразу после нападения людоволков исцелила тьма, Нарциссе же предстояло столкнуться с последствиями. Гермиона вздрогнула, ощутив словно легкое прикосновение пера к щеке. Она подняла глаза, встречая взгляд Нарциссы, выражающий мягкость и что-то, напоминающее сожаление. Говорить было не о чем, и в то же время слова толклись в глотке, желая звучать. Хмурясь, но как-то странно, словно пряча гримасу боли, Нарцисса внезапно протянула повреждённую руку и прижала ладонь к щеке Гермионы, большим пальцем очертив линию чуть ниже губ. И только теперь Гермиона вспомнила про разбитый рот, отводя взгляд, словно это была её вина. — Я тоже причинила ей боль, — сказала она очень тихо, и сожаление в её голосе выплеснулось вместе со словами. Они только и делали, что причиняли друг другу боль с самой первой встречи, чего ещё можно было ожидать? Гермиона накрыла руку Нарциссы своей и чуть развернулась, коснувшись кончиком носа чужой ладони. Она ощущала контраст отчётливо и остро, вплоть до вспышек боли, потому что в Нарциссе всё было тёплым и раняще нежным. Гермиона помнила её другой, холодной и отстранённой, помнила высокомерие, от которого начинало мутить, и никогда не думала, что за этим всем может оказаться что-то ещё, что-то яростно мягкое, направленное на неё. Они множество вечеров провели молча, просто касаясь друг друга или не касаясь вовсе, когда Гермиона не могла выносить чужого тепла, но нуждалась в присутствии. Те вечера были очень длинными и почти всегда окутанными тьмой. Тогда она ещё училась распознавать женщину перед собой, доверять ей, потому что она спасла Гермионе жизнь, пусть душа и была необратимо повреждена. Вот и теперь Нарцисса, в которой Гермиона никогда не смогла бы подозревать кого-то тёплого и близкого до такой степени, что становилось страшно даже от мысли об этой связи, возникшей на крови, пусть и не роднившей их — эта Нарцисса источала нежность. Нежность, которая выглядела на фоне происходящего сбоем в системе, погрешностью, ибо с другой стороны Нарциссы была совсем иная связь, та, что прочнее прочих и темнее, чем можно было бы вынести. Беллатрикс, чьё присутствие служило напоминанием о том, что нет ничего безопасного в этом мире, о боли, неотступно следующей за ней по пятам. — Ты знаешь что-нибудь об оружии? — спросила Гермиона, отстраняясь — жажда чужого тепла становилась невыносимой, потому оставалось только оборвать контакт. Нарцисса отвела глаза, и в этом действии скользнуло что-то, отчего у Гермионы заныло в груди, словно они подступили к тонкому льду. Она выжидающе смотрела на женщину, но та продолжала молчать, теперь глядя на сестру, которая пошевелилась, словно почувствовав взгляд. — Ничего, что тебе следовало бы знать сейчас, — тихо ответила Нарцисса. Затем она перевела взгляд на Гермиону, молчаливо умоляя поверить только сейчас, пока она сама ещё не знала, что правильно, будучи не готовой к правде или лжи. Гермиона поджала губы, задерживая на несколько мгновений дыхание, а затем кивнула, соглашаясь. Пусть все инстинкты внутри неё вопили, что есть что-то ещё и об этом нужно знать именно сейчас. — Что-то отравляет лес, — снова заговорила Гермиона, делая сразу несколько больших глотков уже почти остывшего чая и всё равно чувствуя удовольствие от вкуса. — Деревья выделяют ядовитую смолу. Я ещё не сталкивалась с таким. Нарцисса нахмурилась, отчего между бровей появилась небольшая складка. Гермиона почувствовала желание провести по этому месту пальцем, разгладить, но не посмела, считая, что сегодня и без того было слишком много желаний, на поводу которых она шла, истосковавшись по человеческому теплу. — Где-то в лесу должен быть открытый источник магии, — задумчиво проговорила Нарцисса, — тёмной магии, иначе здесь не оказалось бы первых существ. По некоторым легендам люди произошли от волков, вышедших из первого леса. — Хочешь сказать, что дело в первобытной магии? — Гермиона дёрнулась, произнося эти слова, словно ледяная волна прокатилась по её телу. Их взгляды встретились и повисшая тишина стала ещё тяжелее. — Похоже на то, — нехотя признала Нарцисса. Они снова замолчали. — Нужно поспать, — сказала Гермиона, когда огонь в камине стал слабее, а усталость Нарциссы и слабость, вызванная истощающей раной, более явственными. — Но сначала я займусь твоей раной. — Нет, — резко ответила Нарцисса. — Ты достаточно сделала за последнее время. Это не должно было прозвучать с укором, но Гермиона ощутила наплыв боли и стиснула зубы, словно это могло унять вспыхнувшие чувства. Но Нарцисса была права, даже если не брать в расчёт, что магии в последнее время было слишком много, Гермиона слишком ослабла, чтобы снова пытаться призвать своё тёмное естество. — Прости, — начала Нарцисса, но Гермиона только качнула головой, поднимаясь со скрипящего стула. Она достала ещё одно тонкое одеяло из шкафа и протянула его Нарциссе. — Я разложу для тебя кресло, — сказала Гермиона. — Ты не будешь спать на полу, — Нарцисса произнесла это таким тоном, что спорить Гермиона не решилась бы и будучи в лучшей форме. — Я лягу к Беллатрикс. Плохая идея, со всех сторон плохая. Гермиона не знала, почему это так обеспокоило её, то ли из-за опасений, что Беллатрикс может навредить Нарциссе — хотя это было самое нелепое предположение — и всё же, зная её нестабильное состояние, особенно во сне, подозревать можно было всё что угодно. А может, Гермиону беспокоило то, как Беллатрикс переживёт эту близость. Пусть и близость сестры. Чувство безысходности вдруг накрыло с головой, заставляя сердце сжаться. Гроза только усилилась, внося ещё больше беспокойства, будто чем дольше шёл дождь, тем больше бед ждало их впереди. Беллатрикс, не спавшая всё это время, но задремавшая буквально за несколько мгновений до того, как кровать позади неё прогнулась под тяжестью чужого веса, едва не вскочила, но тёплая рука, обвившая её плечо, и холодно-мягкий запах акации, накрывший в тот же момент, удержали её на месте и усмирили инстинкты. Ей не хотелось, чтобы сестра прикасалась к ней, будто Беллатрикс могла испачкать её, и в то же время это было единственной близостью, которую она смогла бы вынести и которую желала. В Азкабане Беллатрикс цеплялась за образ сестры, чтобы не сойти с ума, и подходя к черте безумия, погружаясь в пограничное состояние, она возрождала в памяти лицо Нарциссы, голос и то ощущение, которое всегда возникало в её присутствии. Когда эти ублюдки насиловали её, она впервые не могла ухватиться за мысль о Нарциссе, желая уберечь само имя сестры. Только не тогда. Только не во время осквернения. Кожа стала горячее, словно под ней разлилось жидкое пламя, раскаляющее всё на своём пути, пульсация откуда-то изнутри нарастала, острая, жалящая. Беллатрикс напряглась, но пальцы на её плече сместились ниже по руке, осторожно гладя и чуть сжимая у локтя. Я держу тебя. Я рядом. Это я. Она и в юности так делала, пробираясь вечерами в комнату Беллатрикс, чтобы немного побыть рядом, будто всё могло закончиться уже на другой день. И Беллатрикс пускала её в свою постель, выдумывая истории, от которых юная Нарцисса начинала дрожать. И всё же с упоением слушала. А когда Беллатрикс выходила из себя и не подпускала ни родителей, ни Андромеду, Нарцисса просто брала её за локоть и сжимала, не пытаясь говорить или как-то ещё успокаивать сестру. И теперь на мгновение Беллатрикс забылась, словно опустела от всего тёмного, от боли, оплётшей внутренности и то, что, возможно, осталось от её души. Холод отступил, оставляя тишину, висящую над ними куполом, по которому стекали капли дождя. Беллатрикс забыла даже о присутствии грязнокровки, которая каким-то образом была связана с её сестрой общей тайной, которую Нарцисса берегла так же яростно, как связи с семьёй. Это тревожило и кололось где-то под рёбрами, будто часть Нарциссы, которая прежде была только её, вдруг стала принадлежать магловской девчонке. Странное явление и неестественное хотя бы потому, что Беллатрикс никак не могла понять, что с этим делать и как реагировать. Слишком много причин, слишком много мыслей. Она снова погружалась в сон, где ждала обступающая тьма, когда услышала звук, похожий на мелодию, но являвшийся чем-то гораздо большим, чем-то ужасающим и одновременно притягательным, как скорбь. Как сладость чужой скорби. Но страшнее всего звучали слова, которые Беллатрикс узнавала. Они звучали откуда-то из детства, когда они с сёстрами были слишком малы для историй из чёрных книг и для песен старых народов. Песня о матери, которая теряла своих детей из-за сделки, которую заключила со смертью, и хоронила их в саду среди цветов, чтобы птицы пели им. Это случилось в старом саду. Малюткой больше, малюткой меньше. Птицы умолкли, чего-то ждут. Может быть смеха умерших. Это случилось в саду, с тобой. Твоя птица упала первой. Знаешь, разница — это боль. Последствия моей жертвы. Нарцисса рядом тоже напряглась, но никто почему-то не отваживался попросить её замолчать, ни одна из сестёр не смела остановить грязнокровку, поющую песню, которую знать не должна. Она напевала тихо, но полотно скорби, свитое её голосом, было таким прочным, что под его тяжестью даже дыхание давалось с трудом. Когда песня стихла, снова повеяло холодом, словно он был их вечным спутником. Нарцисса тихонько выдохнула. Гермиона забралась в кресло, всматриваясь в тлеющие поленья, испещренные оранжевыми прожилками. Она не могла объяснить и самой себе, что побудило её петь, но мелодия соскальзывала с языка словами, а слова выходили прямо из сердца. Она чувствовала себя пустой, как бесплодная пустыня. Но и там под песками гнездилась жизнь, в то время как внутри неё кроме мертвечины не было ничего другого. Тело стало тяжёлым от слёз, которых она себе не позволила. Вещи, которые принесла Нарцисса, так и остались не разобранными. У неё просто не хватило сил. Сон подступал всё ближе и казался таким долгожданным, что она снова едва сдержала слёзы. А когда тьма накрыла её, поглотив сознание, рыдало уже её сердце. Их миссия должна была завершиться в Бодалсбреене, где видели странное свечение и откуда по ночам исходило гудение, будто непрерывно работала огромная машина. Отряд мракоборцев пропал среди ледников несколько дней назад, а Гарри, Рона и Гермиону обязали проверить долину Бодален несмотря на то, что с ними был беглый Пожиратель Смерти, который должен был предстать перед судом за преступления, последовавшие уже после окончания войны. В одной из пещер ледника, где позже были обнаружены тёмные артефакты, погубившие группу мракоборцев, случился обвал, Гермиона оказалась отрезана от Гарри и Рона, замкнута в тесном пространстве с Джеремайей Стивенсоном. Без еды, воды и волшебной палочки, без какой-либо другой защиты. Всё случилось на седьмой день, когда холод, голод и жажда, буйствовавшая несмотря на то, что им удавалось откалывать небольшие кусочки льда от ледяной стены, истощили своих узников, внушая жуткие образы, приправленные тёмной магией. Шкатулка с артефактами оказалась запертой вместе с ними. Джеремайя не приближался к Гермионе до тех пор, пока его разум наконец не сдался, и он, обезумев, не бросился на неё, пытаясь задушить. Время, тянувшееся до того момента мучительно долго, вдруг завихрилось с небывалой скоростью, словно кто-то поставил на перемотку. У неё не было сил, чтобы сопротивляться, а хватка на шее и тяжесть чужого тела становились всё сильнее, тьма подступала ближе, её языки касались кожи, оставляя борозды. Глаза Пожирателя смерти налились кровью и горели безумием, на которое откликалось собственное. Гермиона извивалась, била руками, словно позабыв все способы защиты, как будто снова была беспомощной девочкой, в то время как жизнь вытекала через её распахнутый рот. Она шарила руками в поисках чего-нибудь тяжёлого, чтобы оглушить безумца. Рядом не было ничего, кроме почему-то открытой шкатулки с проклятыми артефактами. Каким-то чудом Гермиона нащупала рукоять кинжала, тяжёлую и массивную, но ей хватило сил. Это оказалось проще, чем она когда-либо могла предположить. Замахнуться, вдавить со всей яростью, которая билась в ней в то мгновение, подстрекаемая жаждой выжить. Вернуться к Гарри и Рону, войти в дом Уизли и увидеть всех, кого она любила. Горячая и вязкая жидкость брызнула ей на лицо, и от неожиданности ощущений она испытала желание погрузиться в это тепло целиком. Джеремайя обмяк, полностью завалившись на неё, из его шеи текло ей на лицо и ключицы, горячее становилось холодным. Гермиона сотрясалась от рыданий, одновременно пытаясь восстановить дыхание, что не удавалось. Она с большим трудом столкнула с себя мёртвое тело, размазав ещё больше крови — она, казалось, была всюду: и горячая, и холодная, и неизбежная. Руки у Гермионы дрожали так, что она не могла к себе даже прикоснуться, чтобы постараться стереть чужую кровь. Она чувствовала её на своей коже, слышала собственный голос, звучащий изломано и надрывно, боль пульсировала в шее, в груди, голова гудела от шума собственной крови, а утробу разрывало от голода. В какой-то момент ей показалось, что в мире не осталось ничего, кроме голода и холода. Она сама обратилась в холодную глыбу с буйствующим голодом в самой сердцевине. В руке Гермиона всё ещё зажимала кинжал, и рукоять его горела от контакта с кожей, горела от крови, впитавшейся в лезвие, призывая дать ему напиться ещё. Она с трудом разжала пальцы и выпустила оружие, блеснувшее на выщербленном камне пола. Что-то тугое и плотное словно сошло с её ладони, и Гермиона, наконец, осознала, что произошло. Она отняла жизнь. Отовсюду раздался шёпот, словно набегом со всех сторон, пронизывающий, злой. Онемевшие от холода ноги подогнулись, и Гермиона рухнула на пол, ударяясь коленями. Она сжалась на холодном камне, закрывая голову и уши руками, словно это могло избавить её от вездесущих голосов. Когда она очнулась от забытья, одеревеневшее тело почти не слушалось. Жизнь едва теплилась в ней, а голоса продолжали звучать, реже, но так же звонко. В горле пересохло, губы растрескались и кровоточили, она почти ничего не чувствовала, кроме жажды и голода. Ты знаешь, что нужно сделать. Ты должна вернуться к тем, кого любишь. Ты должна выжить. Такая, как ты, не может умереть от голода. Он получил по заслугам, и всё, что ты сделаешь с ним — заслужил тоже. Ты можешь сделать это, только ты и можешь. — Нет, — закричала Гермиона, отчаянно мотая головой, да так, что едва не свернула себе шею, — я не могу. Это противоестественно. Она бросилась к шкатулке, но тело не слушалось и двигалось слишком медленно, она захлопнула крышку шкатулки в надежде, что они заткнутся, что шум прекратится, но они продолжали говорить ей, что она должна выжить. От голода и жажды Гермиона почти не соображала и не чувствовала конечностей, тело рядом с ней было бледным, словно мраморное изваяние, забрызганное бордовой краской. Она сделала его таким. Потому что выбора не было. По лицу полилось что-то горячее, обжигающее — слёзы, как неотступные спутники. Гермиона пошевелила замёрзшими пальцами, пытаясь вернуть хоть немного чувствительности. Гарри и Рон найдут её, они пробьются сквозь камень и лёд, чтобы забрать её, они пройдут через раскалённое ядро земли, если понадобится, чтобы найти её. — Так долго, — прошептала Гермиона, и её слова слились с бесконечным потоком зловещих голосов. Они не найдут тебя, ты умрёшь раньше, чем они придут за тобой. Сделай, что должна. Спаси себя, золотая девочка. И ты будешь жить вечно. Боль билась в ней сотнями обезумевших птиц. Слишком холодно. Она так устала. Если бы немного поспать, если бы раздобыть немного тепла, самую малость. По щекам скатывались слёзы, словно она вся истекала водой, выходила из собственных берегов. Отчаяние кружило над ней, опоясывало, холод терзал тело, выедая память о тепле. Она не справится, она останется здесь навсегда. И никто не найдёт даже воспоминаний о том, что когда-то Гермиона Грейнджер существовала. Несколько часов, тянувшихся так, словно Вечность низвергла их из собственной утробы, Гермиона металась по каменистому полу на четвереньках, как животное, в бреду и жажде, окружённая голосами, призывающими совершить её самое страшное злодеяние, чтобы выжить. Вернуться к друзьям, к тем, кого она любит. Пусть это прекратится, хватит, пожалуйста. Хватит. ХВАТИТХВАТИТХВАТИТ. В руку легло что-то гладкое, присосалось, словно неотделимая часть кожи, её собственное продолжение. Плоть под лезвием была твёрдой и хрустела, словно только что выпавший снег. Руки слушались плохо, но рукоять кинжала лежала так плотно, что рука ни разу не соскользнула. На грудь, освобождённую от одежды, Гермиона положила диадему, которую нашла в шкатулке. Она обожгла ладонь, когда Гермиона прикоснулась к ней. На заиндевевшей коже Джеремайи уже виднелся выжженный след под диадемой. Крови было немного из-за холода, но она всё равно испачкалась, испачкалась ещё сильнее. Заклинание, выуженное из замёрзшей памяти, было произнесено и уже оставило след под языком. Вторая часть должна была последовать после поглощения плоти. Вынуть сердце было сложнее всего, Гермиона, почти обезумевшая, потратила на это очень много времени, в течение которого несколько раз теряла сознание и, придя в себя, снова принималась за работу. Она хотела выжить, хотела вернуться к друзьям, она делала это ради них. Она делала это, потому что у неё не было выбора. О крестражах Гермиона прочла в библиотеке Блэков, и после ей снились кошмары многими месяцами, и нигде прежде не описывался обряд расщепления души. И она всё спрашивала у Гарри и Рона, что же нужно было сделать, что могло быть ужаснее убийства, но тем и в голову не приходило, что именно. Пока Гермиона не нашла старый фолиант, обтянутый кожей. «Наичернейшая, пресквернейшая магия». Рыдая, Гермиона поднесла ладони ко рту, она не чувствовала ни запахов, ни вкуса, словно под зубами был пластик, а не тугая и вязкая плоть. Холодные и склизкие, Гермиона проглатывала куски за кусками, набивая утробу и испытывая отвратительное чувство насыщения, которого хотела бы не знать. Когда у заваленного входа пещеры раздался взрыв и груду камней разбросали почти по всему периметру пещеры, Гермиона рыдала в голос, поглощая мёртвую плоть. Гарри и Рон нашли её сидящей над трупом, с окровавленной одеждой, руками и ртом. Они видели, как после яркой вспышки света тело Гермионы поднялось в воздух с разведёнными руками. Свет исходил и от самой Гермионы, чье тело было прорезано светящимися алым прожилками, словно кто-то вспорол её оболочку неровной линией, из-под которой выбивалось алое зарево. Пещеру трясло, до грядущего обвала оставались считанные минуты. Пространство было неустойчивым. Гарри и Рон бросились к Гермионе, рухнувшей на пол и извивающейся в жутком крике. — Рон! — закричал Гарри, пытаясь удержать Гермиону, колотящую руками и ногами по полу. — Нужно спрятать диадему! Гермиона выгибалась так сильно, что он боялся, как бы она не переломилась. — Мы не можем оставить её здесь! — отозвался Рон, набрасывая на диадему нейтрализующую магию ткань. — Скоро всё рухнет, — крикнул Гарри, обхватывая Гермиону и пытаясь прижать к себе, — никто не должен узнать и никто не должен добраться до неё. Мы заберём остальное, но крестраж… Он запнулся на этом слове, словно оно обожгло ему рот. Зрелище, открывшееся им, когда они смогли прорваться через груду камней, едва не лишило его рассудка. Вскрытая грудная клетка, окровавленная Гермиона с безумным взглядом и то, что последовало дальше… Гарри чувствовал, что к горлу подступил крик, но не мог позволить ему сорваться. Только не сейчас, когда Гермиона могла погибнуть. — Мы никому не скажем, — шептал он, словно эти слова могли помочь Гермионе остаться с ними. — Никто никогда не узнает. Никто не навредит тебе. Гермиона продолжала кричать, сила, с которой сотрясалось её тело, могла бы разрушить каменные стены вокруг них. Кровь сочилась из-под одежды. Всё было мокрым и холодным. Рон подоспел как раз в тот момент, когда её снова стало поднимать над землёй. — Скажи мне, что она выживет, — взмолился Рон. — Гарри, скажи… — Прекрати! — завопил Гарри, плотнее прижимая тело Гермионы к себе. — Нужно найти помощь! Он поднял взгляд на друга и замер на мгновение. — Я знаю, кто нам поможет. Прежде чем обрушились камни, друзья трангрессировали, продолжая удерживать воющую от боли Гермиону. Но тряска продолжалась, боль становилась всё сильнее, словно не существовало никакого предела. Пространство преисполнилось боли, огромные пласты погребли её под собой, заполняя каждую клетку. Чужие ладони легли на горящую кожу, она открыла глаза, видя перед собой лицо Нарциссы, что-то отчаянно шептавшей. Гермиона вздрогнула, наконец позволяя реальности затопить сознание. Стены и крыша дрожали от вибрирующей энергии, шрам болел почти так же сильно, как во сне, но всё это было только сном, кошмаром, который должен был остаться в прошлом. Боковым зрением Гермиона заметила мечущиеся движения — Беллатрикс сновала из стороны в сторону, удерживая руками голову, словно та могла отделиться от тела. Нарцисса крепко удерживала её под собой. — Почему мы на полу? — вдруг спросила Гермиона, чувствуя воспалённую влажную кожу чужих ладоней и частое сердцебиение — так близко они были. — У тебя был кошмар… — Не хватало, чтобы ты убила нас во сне, — выплюнула Беллатрикс, не останавливаясь ни на мгновение. — Чёртова грязнокровка, кто же знал, что ты ещё и безумна!. — Беллатрикс! — зашипела Нарцисса, и от силы, с которой она произнесла имя сестры, Гермиона дёрнулась. Она ожидала, что Беллатрикс возмутится, но та промолчала. Гермиона осторожно отстранилась, садясь на полу и опираясь о кресло. Тело била мелкая дрожь, но боль постепенно утихала. Она посмотрела на руки Нарциссы, которые она почему-то прижимала к груди. — Я ранила тебя? — встревожено спросила Гермиона, тут же забирая чужие руки в свои. Под бинтом выступила кровь, мгновенно пропитав ткань. — Прости, — зашептала Гермиона, едва не бросившись целовать повреждённое запястье. Беллатрикс убила бы её сразу. Гермиона нахмурилась, осторожно забираясь пальцами под бинт, через мгновение она размотала ткань, чтобы взглянуть на рану. У Нарциссы явно был жар, её лихорадило, кожа покрылась испариной. — Почему не заживает так долго? — голос Беллатрикс раздался совсем близко, и Гермиона едва не отскочила, когда поняла, что та оказалась рядом. Так близко, что их плечи соприкасались. Пальцы Беллатрикс удерживали пальцы Гермионы на запястье Нарциссы, но она, вероятно, не осознавала этого прикосновения, взволнованная раной сестры. Гермиона же не могла понять, что следовало сделать, она замерла, глядя на то место, где тепло билось между их кожей. Нужно было просто отнять руку, высвободиться из-под этого прикосновения, но она не могла пошевелиться. Словно парализованная. Беллатрикс тем временем уже отпустила запястье, но не отстранилась. Она приложила тыльную сторону ладони ко лбу Нарциссы, потрогала щёки. — Когти людоволков отравлены, — произнесла Нарцисса, убирая от лица руки сестры, но не выпуская их из ладоней. — Заживление будет проходить тяжелее и дольше. Беллатрикс повернулась к Гермионе, и их лица оказались очень близко, так, что можно было ощутить чужое дыхание на своих губах. Неуютная и опасная близость. Её чёрные глаза блестели в полумраке, выражая полное недоверие и подозрение. — Почему твои раны зажили так быстро? — спросила она, прищурившись и даже не думая отстраняться. Гермиона, не отводя взгляда, потянулась к краю футболки, чтобы показать, что шрамы ещё свежи. Она уже потянула ткань вверх, забыв, что благодаря первобытной магии, прошедшей через неё тогда, раны затянулись быстрее, чем должны были, и тут Нарцисса, дёрнувшаяся так резко, что едва не повалилась на неё, перехватила её руки и одёрнула край одежды, едва не закричав: с ума сошла? Гермиона только теперь осознала, что если бы Беллатрикс увидела шрам, то поняла бы, что могло оставить такой след. Повисло молчание, да такое, что из него можно было бы делать петли и оборачивать вокруг шеи. Беллатрикс переводила взгляд с одной на другую и всё больше хмурилась. — Из-за магии, которую использовала Гермиона, — произнесла, наконец, Нарцисса. — Мы должны разобраться с тем, что творится в лесу. Если это выйдет за его пределы, к маглам, волшебный мир будет подвергнут риску обнаружения. Она говорила очень чётко и быстро, словно сбрасывала камни. И это почему-то отвлекло и Беллатрикс, и Гермиону от того, что произошло. По полу поползли первые лучи рассвета, выбивая в пространстве чёткие очертания всех троих женщин. Они пережили эту ночь, самое тяжёлое предстояло впереди. Когда израненные звери остаются в замкнутом пространстве, вынужденные выживать, неизбежно случается беда. Над ними нависла тень грядущего, словно злейший враг с занесённым кинжалом. Нарцисса знала то, что погубит или её сестру, или Гермиону. Но оказалась не готовой выбирать. Дождь закончился, оставив тревожную прохладу. Пахло смолой и гарью. Где-то сбывалось пророчество.