Lux Aeterna

Olafur Arnalds — I Could Have Stopped It Tom McRae — You Cut Her Hair Помни имя своё — Синее небо В этой промозглой серости, проступающей через неплотно сдвинутые шторы, хотя и не причиняющей дискомфорта, какой бывает по утрам, когда холод сочится вместе с серостью, поглощая сонную теплоту, не было ничего более реального, чем стопка старых книг в кожаном переплёте с позолоченными корешками. Шершавые и потёртые обложки свидетельствовали о времени, которым обладали старинные фолианты. Гермиона рассматривала узор на корешке, поглаживая его пальцами, почти любовно, словно держала в руках не книгу, а хрупкое существо. У её ног стояла разобранная сумка Нарциссы, которую та принесла накануне и откуда достала провизию, тёплые вещи, несколько волшебных артефактов, могущих пригодиться в пути, и даже потрёпанную палатку. Гермиона собиралась открыть книгу, когда над ней нависла тень, и через мгновение книга оказалась уже в руках Беллатрикс, неожиданно возвышающейся над ней. — Ты теперь выносишь реликвии из дома, чтобы порадовать грязнокровку-всезнайку?! — ярость, исходившая от Беллатрикс, играла с восприятием, рождая мысли об исполине, могущем раздавить всё живое. Однако было в этом что-то неправильное, искажающее общую картину грозности. Нечто, вносящее болезненную хрупкость, какой быть не должно. Беллатрикс держалась одной рукой за спинку деревянного стула, на котором сидела Гермиона. Костяшки пальцев побелели, на запястье вздулась вена от напряжения и силы, с которой Беллатрикс опиралась на стул. Эта деталь, выбивающая почему-то из колеи, не дала Гермионе отреагировать сразу. И она ещё несколько мгновений сидела на месте, словно боясь, что если она поднимется, то заберёт у Беллатрикс опору, без которой та рухнет. — Я принесла их, потому что в пути вам понадобится любая помощь, — хладнокровно сказала Нарцисса, и Гермионе стало не по себе. — Ты прекрасно знаешь, что книги в нашей библиотеке содержат исключительные знания. И было бы неплохо проявить благодарность. Это не так трудно, даже для тебя. Беллатрикс дёрнулась, как от удара, и разжала пальцы, делая шаг вперёд. В этом движении сквозило столько угрозы, что Гермиона немедленно поднялась на ноги и напряжённо замерла. Её реакция привлекла внимание обеих сестёр, и тишина, как стекловата, жалящая незащищённую кожу, опустилась на них, разбухая всё сильнее, до тех пор, пока не лопнула от напряжения и не осыпалась кусками. Презрительный взгляд Беллатрикс скользнул по Гермионе, застывшей в выжидающей позе, а затем вернулся к Нарциссе. Она долго всматривалась в бледное лицо Нарциссы, словно пытаясь запечатлеть каждую черту, всё, что за долгое время могла позабыть. Беллатрикс была готова взвыть, как хищник, учуявший добычу, потому что она чувствовала связь, странную, необъяснимую связь, протянувшуюся от Нарциссы к грязнокровке. Они реагировали друг на друга остро, молниеносно, словно два существа, бившихся из одной сердцевины. Это причиняло боль, наполняло щёлочью всё пустое пространство, образовавшееся за последние годы. Беллатрикс ощущала себя так, будто у неё забрали принадлежащее ей, забрали путём завоевания. Что-то держало их вместе, её сестру и грязнокровку Грейнджер. Что-то недоступное ей, и это разъяряло, рождало жажду причинить боль. Чтобы посмотреть, что они станут делать, Беллатрикс была готова причинить боль даже сестре, а значит, и себе, лишь бы только увидеть суть того, что связывало их. — Не так трудно сломать ей шею, — прошипела Беллатрикс в лицо сестры, — но, очевидно, у тебя другие планы, о которых мне неизвестно. Она говорила так, словно Гермионы здесь не было, или, может, она говорила так как раз потому, что Гермиона была именно здесь. — Скажи мне, Цисси, чем тебя держит эта девчонка, что ты так печёшься о её благополучии? — её голос стал плотнее и глубже, словно в ней вдруг вспыхнула прежняя сила. И она говорила всё громче, сочась презрением. — Может, она хорошо работает языком? Молодая кровь всегда будоражит, но женщине твоего положения следовало бы лучше контролировать себя вместо того, чтобы раздвигать ноги перед грязнокровкой! Хлёсткий удар пощёчины звоном отдавался в ушах дрогнувшей Гермионы. Момент казался застывшим, закаменевшим в янтарной смоле: Беллатрикс не схватилась за щёку и не смотрела на сестру, всё так же склонив голову. Однако дыхание, вырывающееся из её раскрытых губ, было прерывистым и тяжёлым. Нарцисса же неотрывно смотрела на сестру, словно ожидая, что та заберёт свои слова обратно. Гнев в её глазах был глубоким и ледяным, и Гермиона боялась того, что произошло. Действительно боялась, не понимая, почему эта ситуация рождала липкое чувство, подбирающееся серой массой к сердцу. Неприкрытое уродство сквозило во всём, от него хотелось спрятаться, отмыться, его хотелось забыть. Но оно, словно выбитое в камне, оставалось на месте, делая всё произошедшее правдой. Реальностью. Рука Нарциссы дрожала, она сжала её, словно пытаясь избавиться от ощущения удара. И Гермиона почувствовала прилив тошноты. Беллатрикс же, наконец, глянула на сестру, отложила книгу и отступила, словно всё, что было важно сейчас, перестало иметь значение. Она и сама будто выцвела, стала прозрачнее. Слабость, проникшая в каждое её движение, стала явной. Беллатрикс вернулась в кровать и отвернулась к окну, как множество раз до этого. Гермиона испытывала тяжесть от мысли, что с той что-то не так, может, какое-то повреждение, которое они упустили. Она ждала ярости, ждала, что Беллатрикс обвинит её, но она просто отступила и теперь неподвижно лежала на кровати, словно груда камней, скреплённых застывшей лавой. На мгновение Гермионе захотелось, чтобы не было никакой пощёчины или чтобы горела её щека, но всё уже случилось, словно раскол купола, простоявшего десятки лет. Смотреть на Нарциссу стало почему-то страшно, как будто, взглянув на неё, Гермиона могла потерять остатки своего сердца. И всё же она подняла глаза, встречая отстранённый взгляд и замечая дрожь, затронувшую губы Нарциссы. Она выглядела беззащитной, словно эта пощёчина расколола в ней что-то прочное, старое, и оно разошлось на трещины с грохотом, от которого губы Нарциссы продолжали дрожать, как в безмолвной молитве. Гермиона подошла ближе, обойдя стол с остатками недавнего завтрака. Её ладони легли на руку, лежавшую поверх книги. Движение было мимолётным, едва заметным, Гермиона просто взяла книгу, попутно погладив тёплую кожу пальцами, будто бы говоря, что всё нормально, всё образуется. Нарцисса тихо выдохнула. Несколько часов спустя Нарцисса обнаружила себя мечущейся из стороны в сторону. Она подходила к Беллатрикс, затаившейся среди своих безмолвных демонов, и останавливалась, выжидающе глядя на сестру. Несколько раз извинения готовы были сорваться вслед за прикосновением, которое успокоило бы обеих, но Нарцисса вспоминала отвратительные слова, сказанные Беллатрикс, их звучание и смысл, и это заставляло её руку замереть в воздухе. Они ссорились и раньше, но никогда Беллатрикс не позволяла себе ужалить так глубоко и с такой злостью. А может, Нарциссе мешало вовсе не это, а то, что в словах сестры звучала правда? Она посмотрела на Гермиону, которая исследовала фолиант, хранящий первые сведения о первобытной магии и первых существах. Её сгорбленная спина и напряжённая поза говорили о том, что она нашла нечто важное, но спрашивать Нарцисса не решалась, ожидая, когда Гермиона позовёт сама. За ожиданием пришли мысли, за мыслями воспоминания о тех днях, когда Нарцисса читала вслух, беря любую книгу из древней семейной библиотеки, будь то книга с темными заклинаниями или же просто дикие сказки, в которых не было места ни добру, ни отваге. Она читала, пока Гермиона кричала от боли, которую нельзя было унять. Читала до тех пор, пока та не затихала, жадно вслушиваясь в голос, звучащий над ней как последний оплот спасения. И смотрела она так же, жадно, будто пытаясь забраться под кожу, как если бы это могло спасти её от последствий того, что она сделала. Её рана принималась гореть алым, словно этот свет бил прямо из её нутра, за светом всегда приходила новая боль, и тогда Гермиона снова начинала кричать, выводя этот звук на новый уровень. Тогда Нарцисса снимала мантию и ложилась рядом, тёплая до одури, чужая до хрипоты, и всё же она ложилась как можно ближе, не понимая, почему так важно удержать её. Может, дело было в той боли, от которой она не смогла защитить Гермиону, когда та корчилась на полу мэнора под беспощадными руками Беллатрикс, а может, в простом понимании, что никто не заслуживает такой боли, не заслуживает носить внутри себя ад. Видя кого-то изломанного до самого основания, сложно не испытывать желания исправить это, срастить сколы и сломы, сложно не испытывать любви к искалеченной душе. И Гермиона цеплялась за неё, едва не срастаясь с Нарциссой плотью. Её лихорадочный шёпот забивал слух, наполняя пространство, делая его вязким, она беспрерывно повторяла: Нарцисса-Нарцисса-Нарцисса, словно не веря, что это и впрямь она. — Я здесь, я здесь, — отзывалась Нарцисса, и этого становилось достаточно. Они воевали с детьми, слишком рано узнавшими, что такое потери и смерть, они виноваты в том, что переживали эти дети теперь. И глядя на Гермиону, затихшую в её руках, Нарцисса знала, что виновата в расщеплении её души не меньше, чем Беллатрикс и война. Бессмысленная и жестокая война. Потому она читала ей, пытаясь заглушить боль, потому она прикасалась к ней, веря, что так можно взять хотя бы половину. — Открытый источник магии, — заговорила Гермиона, и Нарцисса неожиданно осознала, что всё это время стояла над ней, обхватив себя руками и глядя куда-то в сторону, словно ответ мог прийти оттуда, — если он на поверхности, то запечатать его можно, только поглотив магию. Должно быть что-то более сильное, чтобы в конечном итоге побороть эту магию внутри. Гермиона подняла голову и посмотрела на Нарциссу, её обеспокоенный взгляд скользнул по книге в руках Гермионы, и она выдохнула как-то опасливо, словно уже понимая, что последует дальше. — А если сосуд не справится? — спросила Нарцисса тихо и задумчиво, пытаясь не выдать своего яростного беспокойства, пока не озвучено главное. — Магия разорвёт его и займёт прежнюю нишу, продолжив травить окружающее пространство, — отозвалась Гермиона, не сводя взгляда с Нарциссы, которая теперь смотрела ей в глаза. — Это почти как с болезнью, — опережая очередной вопрос, добавила Гермиона, — организм переборет инфекцию и обретёт иммунитет, или же… — И ты, конечно же, собираешься сделать это, — голос Нарциссы прозвучал угрожающе, Гермиона вздрогнула от неожиданности, словно её опалило горячим воздухом, а затем в то же мгновение окатило ледяной водой. — Боюсь, что у нас нет выбора, — как можно спокойнее произнесла Гермиона, откладывая книгу на стол, и осторожно схватилась за тёплые пальцы Нарциссы. — Ты знаешь, что магию нельзя оставлять на свободе. Гермиона не отводила глаз, рассчитывая, что Нарцисса согласится с ней, потому что она должна была сделать это в любом случае. От одной только мысли, чтобы вобрать в себя ещё больше магии, бросало в дрожь, и всё сильнее становилась тошнота, словно всё тело отвергало Гермиону, сопротивлялось её решению. Но выбора не было, его никогда не было. Она собиралась сделать это с помощью Нарциссы или же сама, но всё же не хотела справлять с этим одна. Потому дождалась, когда Нарцисса тихонько кивнула. Шрам под одеждой горел от боли, Гермионе казалось, что он пришёл в движение, извиваясь подобно змее, предчувствующей наживу. — Идти нужно сейчас, — снова заговорила Гермиона, выпуская чужое тепло из рук и поднимаясь на ноги. Идти действительно нужно было как можно скорее, пока она ощущала твёрдость в своём решении, пока не боялась последствий и не думала о них вообще. — Кто гарантирует мне свободу, если эта идиотка погибнет? — вопрос прозвучал неожиданно, словно скрежет металла в кромешной тишине. Голос Беллатрикс, поднявшейся с постели и стоявшей совсем близко, сочился гневом, от которого пространство вокруг неё, казалось, пульсировало. Она стояла на ногах твёрже, чем несколько часов назад, но выглядела по-прежнему бледной, словно лунный свет стекал с её щёк, забрызгивая всю кожу. Потемневшие глаза смотрели с презрением и недовольством, на коже под ошейником залегла тёмная полоса. Гермиона осознала, что её взгляд устремлён на это место, хрупкое и истерзанное тяжестью железа. В очередной раз она почувствовала порыв сорвать чёртов ошейник, потому что перед ней был живой человек, заслуживающий всей неволи в мире и всё же не предназначенный для клетки. Но благоразумие оказалось сильнее, и Гермиона просто продолжала смотреть на тонкую шею, охваченную железной дугой. Оскорбления Беллатрикс не имели никакой силы, и Гермиона просто пожала плечами, стараясь отойти чуть подальше. — Я в состоянии справиться с магией, — коротко бросила она, понимая, что отходить некуда и ей придётся протиснуться между Нарциссой и Беллатрикс, что она и сделала, задев Беллатрикс плечом. Но та словно не замечала ничего вокруг, в упор глядя на сестру. — И ты, конечно, собираешься пойти с ней, — с насмешкой бросила Беллатрикс. Её захлёстывал гнев, он кипел и рокотал внутри, словно океан, вспененный от ударов о скалы. Беллатрикс знала ответ до того, как Нарцисса произнесла хоть слово, и всё же ждала, когда сестра, наконец, скажет. — Да, и тебе не мешало бы тоже, — коротко ответила Нарцисса, отворачиваясь к столу, чтобы налить в кружку чай. Она добавила несколько листков мяты, из-за чего над кружкой тут же взвился холодный, мятный запах. И протянула сестре, как ни в чём не бывало. Беллатрикс смотрела на неё как на сумасшедшую, хотя это на дне её глаз вспыхивали безумные огоньки и угасали, подобно раскаленному углю. Она проигнорировала протянутую кружку, подходя ещё ближе к сестре. — В лес, кишащий мерзкими тварями, — она повернула голову чуть в бок и как можно громче произнесла. — В компании одной из них, разумеется. — Не волнуйся, прожив с тобой столько лет, Нарцисса получила иммунитет, — незамедлительно отозвалась Гермиона и, хмыкнув, добавила: — Любой бы получил. Гермиона не поняла, что произошло, но увидела, как Нарцисса прижимает руку Беллатрикс к столу, удерживая обеими руками ладонь, сжимающую нож. Взгляд Беллатрикс был острее лезвия ножа, который она выпустила, не отняв ладони от рук сестры. Нарцисса же, казалось, старалась удержать её, медленно притягивая к себе. — Не забывай дышать, — злее, чем рассчитывала, бросила Гермиона. — Слышала, это помогает. И, подхватив свою сумку, быстрым шагом вышла из дома. Как только дверь захлопнулась, оборвав грозное рычание за её спиной, Гермиона протяжно выдохнула, словно всё это время воздух зрел в её лёгких, густея, как смола. Она выдохнула, но тяжесть из груди никуда не делась. Оскорбления Беллатрикс её не трогали, всего лишь отдаваясь где-то внутри глухим раздражением. Ей не нужно было ни одобрения, ни уважения, ничего, что могла бы дать Беллатрикс, но, ответив ей, Гермиона почувствовала слабые отголоски удовлетворения. Всё-таки сражаться словесно было куда предпочтительнее физических схваток, от мыслей о которых всё тело ныло, даже зубы, будто обратившись в обломки камней, наливались неприятной тяжестью. Гермионе почему-то вспоминался момент, когда ей пришлось надавить на больные рёбра Беллатрикс, которые и теперь, казалось, не зажили до конца. Боль появилась и в собственных костях, Гермиона поморщилась. Необратимость некоторых событий вгрызалась во внутренности и сознание, набивая их стружкой сожаления. Очень хотелось уйти, оказаться где-нибудь подальше, не чувствовать, не дышать этим воздухом, пропитанным металлическим запахом, не возвращаться… Но она была именно там, где стояла, в окружении, которого никогда не выбрала бы, но правда заключалась в том, что уже выбрала. Гермиона прокручивала в голове мысли, что могла поступить иначе, оставить всё как есть, позволить охранникам дойти до конца. Но если бы она могла, действительно могла, то сделала бы. Вместо этого она сопротивлялась, всё её существо реагировало инстинктивно, как действуют животные в предчувствии беды. На мгновение она оказалась в мрачной сырости, хлюпающей, скрипящей, как старая, перекосившаяся дверь, крики и голоса заполнили сознание, и воспоминания, восставая, прогнали волну ужаса и боли по всему телу. Гермиона снова чувствовала впивающийся в кожу шеи металл, тяжесть цепей и пепельно-серую сухость, заполняющую рот, истощённый криками. Она снова билась о стену, бросаясь на камни, ревя с таким остервенением, что сотрясалось само пространство. Она видела пелену, упавшую на сознание или, напротив, сдёрнутую с самой сути её нутра. Из всех людей на планете, из бесконечного множества чужих душ, Гермиона откликнулась на зов той, что презирала, той, что не заслуживала милосердия и всё же нуждалась в нём больше любой другой души. Вот почему Гермиона кричала ей в унисон, стремясь избавить живое существо от невосполнимого урона. Вот почему Беллатрикс пробудила магию, которой не было места в этом мире, но которая нашла приют в душе Гермионы. А теперь она собиралась поглотить скверну, пропустить через своё тело. Она старалась не думать, что будет, если часть источника сумеет ухватиться за зазубрины в её расколотой душе, если проберётся через не затягивающуюся щель. Гермиона глухо простонала. Пришлось закусить ребро ладони, чтобы пробиться через барьер эмоциональной боли, окружившей её сознание. Но ничего другого она не почувствовала. За дверью раздались голоса, отвлекшие её от мучительных мыслей. Голоса слышались отчётливо, потому что, вероятно, Беллатрикс и Нарцисса были у двери. Гермиона прислушалась, стараясь игнорировать неприятный холодок, ползший вдоль позвоночника. Зелень вокруг тревожно двигалась под холодным дыханием ветра, доносившего прохладу и до Гермионы. — Ты не можешь всерьёз думать, что меня это волнует, — прошипела Беллатрикс, и Гермиона представила, как она склонилась к сестре, привычно нарушая личное пространство. На мгновение ей даже показалось, что она видит чёрные волосы, падающие на лицо, оттеняющие его бледность ещё сильнее. — Я не собираюсь тратить силы и время на что-то там, угрожающее маглам. Мы заключили сделку, и она была о другом. — Хорошо, оставайся, — отозвалась Нарцисса почти безразлично. — Но я всё равно пойду в лес. Который кишит монстрами. Без защиты. Последнее было сказано с таким нажимом, что Гермиона поморщилась, а затем усмехнулась явному намёку со стороны Нарциссы на то, что Беллатрикс просто не сможет позволить ей идти одной. Будь у грязнокровки хоть вся магия в мире, Беллатрикс не доверила бы ей жизнь сестры. И они обе прекрасно понимали, что это сработает. Потому на какое-то время повисла тишина, а затем, после непродолжительной возни, дверь распахнулась. Нарцисса бросила взгляд на Гермиону и едва заметно улыбнулась. Эта мягкость, скользнувшая в полуулыбке, отдалась ощущением прикосновения к солнечному сплетению. Так Нарцисса делала часто в те дни, когда крик был всем, что оставалось у Гермионы. Опустив руку в сумку по самый локоть, Гермиона нащупала необходимую вещь, сжала в пальцах, словно раздумывая, действительно ли правильно делать это сейчас, но другого времени могло не быть. Спустя несколько мгновений, когда Нарцисса и Беллатрикс поравнялись с ней на пороге, Гермиона достала Бузинную палочку. Нарцисса выпрямилась, напряженно глядя на палочку, словно ожидая, что с её конца вот-вот посыплются искры. Беллатрикс же дёрнулась скорее инстинктивно, так же переводя взгляд на палочку. — И что ты будешь делать? — вкрадчиво спросила она, прищуриваясь. Беллатрикс крепко держалась рукой за перила, опираясь при этом бедром на среднюю перекладину. — Ты дашь Непреложный Обет, — произнесла Гермиона, опуская палочку и протягивая её Нарциссе под пристальным взглядом Беллатрикс. Жажда пульсировала на дне её глаз, Гермиона видела, чувствовала исходящее от женщины желание завладеть палочкой и избавиться от надоедливой грязнокровки. И неважно, сколько и каких сделок они заключили накануне. — Нарцисса, ты отдашь палочку Гарри. Чтобы соблазна не было ни у одной из нас, — она легонько кивнула в сторону Беллатрикс, а затем протянула к ней руку. Несколько мгновений Беллатрикс с отвращением смотрела на раскрытую ладонь, а затем перевела взгляд на сосредоточенное лицо сестры, и только после того медленно вложила холодные пальцы в чужую руку, закрепляя прикосновение. Между их ладоней неприятно пульсировало, кожа стала влажной, словно тонкая водная пелена пыталась разделить их. Гермиона испытала странное чувство облегчения и в то же время напряжения, потому что впервые за всё время касалась Беллатрикс, не защищаясь, не пытаясь остановить. Волнение охватило её, она чуть сжала пальцы, надеясь, что Беллатрикс не почувствовала её предательской дрожи. Можно было взять выше, обхватить запястье, но Беллатрикс взяла её ладонь, словно это было единственно правильное действие. А она не смогла изменить, исправить своего положения. В конечном итоге это не было важно, как и сбивающее с толку чувство чего-то неправильного, выбивающегося из общей картины восприятия. — Я клянусь, что по окончании нашей миссии гарантирую тебе свободу, — твёрдо и уверенно сказала Гермиона, даже не осознавая, почему эта убедительность далась ей так легко. — Я клянусь сохранять тебе жизнь, пока ты не угрожаешь моей. Нарцисса наставила конец палочки на их сомкнутые руки, и из него вырвалось серебристое свечение, обвязавшее запястья. Пальцы Беллатрикс, согретые чужим теплом, дрогнули от покалывания магии. — Клянусь привести тебя к оружию и сохранять тебе жизнь, пока ты не угрожаешь моей, — отозвалась недовольно Беллатрикс, чувствуя, как светящиеся путы становятся сильнее, ярче. Она ухмыльнулась, повторяя последние слова, передразнив тем самым Гермиону. А затем дёрнула оплетённые руки на себя, заставляя Гермиону приблизиться. — Да будет так. На мгновение путы сжались, а затем угасли, словно впитавшись в кожу. Гермиона тут же выпустила руку Беллатрикс, которая тут же отёрла её о край кофты, небрежно свисавший на бёдрах. Нарцисса спрятала палочку, пытаясь игнорировать произошедшее. — Как мы отыщем источник? — спросила она, всматриваясь в темноту между деревьев. Несмотря на то, что стоял день и не слишком пасмурный, в глубине леса было темно. — Заражённые деревья, — неожиданно произнесла Гермиона, осенённая мыслью, — чем больше их будет, тем ближе мы будем к источнику. Она всё утро провела в изучении сведений, которые смогла отыскать в старых фолиантах. Информация была обрывочной, но кое-что ей всё же понять удалось. Сердце тяжело билось за рёбрами, наполненное тревогой, Гермиона пыталась вдохнуть глубже, но не получалось, словно лёгкие забило землёй. Приняв решение, она спустилась и стремительным шагом вышла за барьер, стараясь не смотреть на следы борьбы и бурые пятна засохшей крови на земле и деревьях. Она вдруг почувствовала азарт, от которого её собственная кровь забурлила. Что-то вело её, то ли предчувствие, то ли магия, вдруг ожившая внутри. Гермиона чувствовала взгляды, направленные ей в спину, но не могла остановиться. Нутро бунтовало, ликуя, чувствуя приближение к чему-то знакомому, рождающему жажду. Она ловко обходила деревья, истекающие смолой, несколько раз обернувшись, чтобы проверить, удалось ли её спутницам обойти ядовитое вещество, в некоторых местах собравшееся в небольшие лужи. Хотя, случись что, она услышала бы крик. Зверь, поднявший голову внутри неё, принюхивался, вытесняя человеческое сознание. Гермиона не удивилась бы, если бы глаза у неё в этот момент стали чёрными. Чем ближе они подбирались, тем сильнее становился зов, лес вокруг исчезал, смазывался в одно сплошное тёмное пятно, через которое не проступало ничего другого. И даже, когда остановившись, Гермиона поняла, что её удерживают на месте, она всё ещё не видела ничего вокруг. И мягкость чужих рук не могла унять той остроты, с какой откликалось всё сущее в ней. — Посмотри на меня! — сквозь плотную завесу до сознания Гермионы донёсся крик Нарциссы, а когда всё разъяснилось, вернулось из беснующегося чёрного ничего, Гермиона увидела лицо Нарциссы совсем близко, почувствовала ладони на своём лице. — Контролируй это! Будто это легко, будто она могла сопротивляться. — Гермиона, — снова заговорила Нарцисса, но внезапно что-то произошло, слишком резко, слишком быстро. Её захватила гнетущая сила. Почти сорвала с земли, щёку обожгло, и Гермиона схватилась за пылающее болью лицо. Перед ней стояла Беллатрикс с искажённым яростью и каким-то болезненным удовольствием лицом. — Так-то лучше, грязнокровка, — прошептала она, вздёрнув подбородок и проведя языком по верхней губе, напомнив при этом змею. Змеёй и была. Гермиона поджала губы, слишком ошеломленная сменой состояний, чтобы дать сдачи или хотя бы ответить. А через мгновение её снова затопило чернотой, но в этот раз она успела, успела перехватить контроль. Осознанной тьма была ещё слаще, но об этом Гермиона старалась не думать, глядя за плечо Беллатрикс, где билась энергия, прямо между сплетённых ветвей громадных деревьев. Неустойчивая серо-чёрная субстанция, то застывающая, то вновь перетекающая. В земле под ней образовалась воронка, выжженная по краям. Гермиона обошла Беллатрикс, чья близость была перебита новыми ощущениями. — Что дальше? — с вызовом спросила Беллатрикс, и ликование внутри Гермионы вдруг сменилось привычной тяжестью, словно она сама повторяла действия движущейся и замирающей субстанции. Неудивительно, что Гермиона постоянно теряла контроль, источник бился совсем рядом, словно ждал, когда же она выйдет к нему. — Я должна войти туда, — тихо отозвалась Гермиона, хмурясь. Она пристально всматривалась вглубь бурлящей энергии, находя только уплотняющуюся черноту. В горле стало сухо, выпустив из рук сумку, Гермиона обхватила руками шею, словно это могло чем-то помочь. Она слышала внутри себя столько всего, что каждая частица тела постепенно наполнялась болью и будто взрывалась. Предвкушение, страх, голод, воспоминания, почерневшие от собственной сути. Гермиона шла медленно, но решительно, не смея отвести взгляда, но перед ней вдруг оказалась Нарцисса. Умоляюще глядя в глаза, она качнула головой. — Должен быть другой способ, — Гермиона услышала, как позади фыркнула Беллатрикс, но внимания не обратила, обхватив руки на своих плечах. — Я смогу, — и как можно тише добавила: — Верь мне. Несколько долгих, мучительно долгих мгновений Нарцисса всматривалась в её лицо, а затем кивнула, отпуская и позволяя Гермионе теперь уже стремительно приблизиться к тёмной субстанции, которая будто ожила, опускаясь ниже. Накануне Гермиона видела дурные сны, которые были правдой, той правдой, которая искалечила её до основания. Теперь она собиралась сделать это с собой снова, добровольно. С каждым мгновением её всё сильнее захлестывало сладостью и горем, скорбью, какую не способен вместить ни один человек, страстью, которой существовать не должно. Похоть, томительная и пряная, билась внутри живым сердцем, требовала своего, так требуют воссоединения части одного целого. — Плоть от плоти моей, — заговорила Гермиона, выталкивая шелестящий, горький от яда и пыли язык, какого не должно звучать, - вернись в свою колыбель, будь мной, а я буду тобой. Как мать и дитя, как дитя и мать. Поднялся ветер, острый, жалящий, он бросался на всё, что мог, бился с остервенением, Гермиона не знала, в какой момент появился этот ужасающий грохот, словно всё, что было в сердце земли, в тёмных щелях, в глубоких уголках, всё устремилось к ней. Последнее, что она видела, прежде чем её поглотила боль, было то, как вязкая и одновременно текучая субстанция потянулась к ней и тут же закружилась, забиваясь в рот, нос, уши, проникая в поры. Под её кожей вдруг оказались сотни живых существ, сражающихся за право носить её оболочку, растягивающих её изнутри. Горячая, раскаленная боль была всюду, грохочущая и плавящая, она заполнила кости, сделав их каменными, она отделила кожу от плоти, сделавшись новой кожей. Внутри разверзлась настоящая бойня. Гермиона не понимала ничего другого, Гермионы больше не существовало, было что-то кипящее, что-то искорёженное. Существо без имени и кожи, существо, не помнящее тишины и покоя. Магия ревела, поглощая новый сосуд, ломая любое сопротивление. Магия воскрешала самые страшные моменты прошлой жизни. Смотри, у тебя было только это. Смотри, теперь ты породишь новых монстров, прекрасных монстров. Крик Беллатрикс ожил внутри неё, звон цепей, скрученных между собой, удерживающих её тело, боль Беллатрикс, ставшая её собственной — магия взяла то, что Гермиона однажды видела. Магия взяла то, что однажды было Гермионой, и распластала на сыром, каменному полу. И крик стал одним, общим, боль стала одной, общей. Не было ни Беллатрикс, ни Гермионы, только сердце, бьющееся в чужих руках, пульс чужой плоти, проникающей в самую его глубину. Пульс чужой плоти, бьющейся на языке и в глотке. Вся она, живая и сочащаяся, разорванная, выпотрошенная и дышащая наизнанку, была магией, а магия была ею. Поколения за поколениями, забытые за утерянными. Она была всем и ничем одновременно. А затем боль схлынула, резко, словно её выдернули из глыбы льда, с градом ледяных крошек, с кусками плоти. Запахи вспыхнули, как бубоны чумы на чистой коже. Вспыхнули и распространились. Дышалось лесом, небом и звёздами, которых видно не было. Это было похоже на прикосновение к ледяному стеклу, то же самое, что взрезать горячую кожу ледяным краем, оставив зазубрины, взрезать и смотреть, как алое растекается, а боли нет. Ничего нет. И не было. Чужие руки прикасались, но не оставляли прикосновений, собственное тело, чужое, осквернённое столько раз, что давно стало святыней, не повиновалось. Холод пробирался всё глубже, вылизывая внутренности, стачивая кости в иней. Гермиона смутно осознавала, что сделала нечто плохое, она теперь только и делала, что плохое. И теперь кто-то тащил её, безвольную, за собой. Тепло струилось по бокам, под пылающие болью рёбра. И рядом были рёбра, расширяющиеся от дыхания, полные жизни. Иногда Гермиона сжимала ладони и ловила себя на тёмной, плотной мысли, что под руками чьи-то тёплые плечи, и их она сжимала тоже, словно пытаясь удержаться и дать понять, что она ещё здесь. Где-то здесь. Временами ей мерещились чёрные кудри и злобное шипение, так вьются змеи в тёплой земляной яме. Она больше никак не могла вспомнить, почему ей так больно, и есть ли у этой боли конец. Удушливое ощущение какого-то невыносимого одиночества, просачивающегося сквозь тугую пелену её беспамятства и бессилия, снова возрождало в памяти тёмные чувства, словно сознание отказывалось обличать себя, отказывалось от разъяснений, оставляя только физическую оболочку с чувствами. Гермиона не помнила, отчего так отчаянно хотелось тепла, человеческого, самого простого человеческого тепла, пусть бы это был кто угодно, но близкий, настоящий, чтобы разделить эту невыносимую тоску по чему-то далёкому и кажущемуся призрачным. Её положили, затащили на что-то мягкое, и пустота нахлынула с новой силой. Руки упорно что-то продолжали сжимать, кто-то перегнулся через неё, трогая запястье, в котором, казалось, не было дна, что-то сочилось из ладони, но всё это не имело значения. Важна была только близость, горячая, безумная. Потому она ухватилась и дёрнула изо всех сил в попытке понять, настоящее это или нет. Что-то тяжёлое опустилось на неё, выбив воздух из лёгких. Больно, резко, но она только сжала крепче, почувствовав живое человеческое тепло, хрупкое, ускользающее, буйное. Оно было таким объёмным, что, стремясь погрузиться глубже, она готова была причинить боль. Так одно живое существо цепляется за другое, отчаянно желая стать единым целым. Ощущение человеческого тела сверху было тревожно-знакомым, но и это не свергло того отчаяния, с которым она жаждала впитать эту простую близость. Были плечи и бока, тонкая шея, закованная во что-то холодное, ставшее тёплым под чужими волосами. Пришёл запах хвои, талой воды и густой горечи, Гермиона вцепилась ещё сильнее, прижимая, чувствуя. Острота, проходящая через тело, задевала что-то живое, под сердцем, с самого краю. Она прорывалась сквозь окружившую её темноту беспамятства. Может быть, это смерть, может быть, это её Гермиона качала в руках, на своей груди, пытаясь задержать хотя бы ещё ненадолго. До неё доносились обрывки голоса, холодного и спокойного, голос о чём-то просил. Тихая мольба, как просят о терпении, уговаривая, успокаивая. — Просто позволь, просто позволь ей отпустить самой, — где-то совсем рядом, так мягко и так леденяще спокойно. — Белла, Белла, она не хочет вредить, она только… — напряжение стало плотнее, тепло будто окаменело, сосредоточившись, шумно дыша. А внутри только и слышно, что «неуходи-неуходи-неуходи». И сила, заключённая в этом коротком слове «Белла», вдруг стала ещё теплее, но не мягче. Кто эти люди? Гермиона всё никак не могла понять, о ком они говорят и почему тепло в её руках больше не сопротивляется, куда исчезли змеи, шипящие проклятья. А потом темнота поглотила её целиком. Снова горели поля, она бесконечно кого-то искала, зовя: Белла-Белла-Белла. Но никого не было, была только гарь и небо, объятое жаром.