Lux Aeterna

Итак, товарищи читатели, эта глава далась мне тяжело и долго, примерно столько же эта история не даёт мне покоя. И иногда я просто плачу, потому что есть картинки, звуки и слова, но нет сил и времени. Не писать труднее всего, потому что это больно, но когда не хватает сил, то соглашаешься и на боль, хотя и презираешь всеми силами. Эта часть — результат перешагивания через свои трудности, через бессилие. Я буквально была жестока к себе, чтобы написать это к сегодня. И говорю это всё я для того, чтобы объяснить, почему так долго, почему так трудно. Глава может не ответить на старые вопросы и оставить новые, но, когда я говорю, что в конечном итоге у вас будут все ответы, вы можете мне верить. Я всегда говорю, что пишу в первую очередь для себя, и потому что не могу не писать, даже когда не могу физически. Но отдавая часть себя, я хочу знать, что чувствует читатель. Я хочу не хвальбы, а чувств. Мне не достаточно «нравится» или «не нравится». Мне нужно знать, что вы чувствуете, потому что весь смысл в чувствах. И сегодня я позволяю себе об этом просить. Если вам есть что сказать, скажите мне, расскажите мне каково это, читать и чувствовать.

С уважением, Алла.

orlando — hope Darkher — Wars Agnes Obel — Fuel to Fire Сад был повсюду, старый, заброшенный и выцветший. Груды камней погребали под собой цветы, которым удавалось цвести, но что за цветение это было — сплошное уродство. Они издавали удушливый ржавый запах, оседавший медью на губах и в горле. А среди них толпились птицы без крыльев, с облезшим пером. Маленькие и уродливые, они смотрели на неё своими слепыми глазами, клацая острыми клювами. Каждый её шаг сопровождался этим клацаньем и слепым взглядом, от которого кожа будто покрывалась чем-то липким. Она бродила по саду среди искалеченных созданий и озиралась по сторонам, опасаясь увидеть кого-то ещё, кто скрывался в туманной дымке, поглотившей сад и птиц. Туман сгущался, походя на молоко, разлитое небрежной рукой. И становился плотнее, готовясь к чему-то. А она всё шла, ведомая страхом увидеть и страхом не увидеть, когда, потемнев, туман вдруг разошёлся, обнажил свою тайну, словно выплюнув её на землю. Она лежала под кустом с шипами, на промёрзшей земле. Белая спина с круглыми позвонками, проступающими так отчётливо, что они едва не прорывали кожу, была в жутких шрамах, которые не просто покрывали её, но будто вспахивали неровными бороздами. Женщина не двигалась, но дрожала то ли от холода, то ли от страха, то ли от боли. Бескрылые птицы окружили её и пристально рассматривали, будто ожидая, что она станет одной из них. Перья продолжали плавиться и стекать черной смолой по их маленьким спинам. Всё существо Гермионы молниеносно пронзил страх — необъяснимый, объёмный, — его тяжесть пригибала к земле, грозя опрокинуть её на спину. Но Гермиона бросилась вперёд, ощутив сильный порыв, едва не оторвавший её от земли. Она бросилась к ней, чувствуя омерзение и желание отогнать птиц, что-то рвалось внутри неё, будто из клетки, большое и твёрдое, какой-то животный порыв, лютая необходимость, которую она не могла понять, но чувствовала. Женщина была обнажена по пояс и обхватывала себя худыми руками. Волосы, небрежно отстриженные, блестели от влаги. Её беззащитность ранила. Гермиона упала на колени рядом с ней, вспахивая землю и натыкаясь на что-то острое, но боль показалась далёкой и ненастоящей, существующей будто отдельно от неё. Дрожащими руками она коснулась открытого плеча и развернула женщину к себе. Гермиона закричала бы, отпрянула бы, мысленно она сделала именно это, но на самом деле застыла, словно окаменевшая. Она смотрела в лицо Беллатрикс и видела своё собственное, смотрела в своё лицо и видела Беллатрикс, словно по чьей-то жестокой иронии две сущности объединились в одну. Щекам стало горячо, словно провели острым, вспоров кожу. Но это лишь слёзы скатывались вниз и падали на дрожащие губы Беллатрикс, на её собственные губы. — У меня нет крыльев, — сказала химера, и её глаза наполнились таким отчаянием, что Гермиона едва сдержала крик, а птицы всё подступали ближе, их становилось больше, как и чёрных смоляных пятен. — Ни у кого из нас нет. Гермиона плакала, не сдерживаясь, боль выходила, но не становилась меньше. На лицо, соединившее в себе её черты и черты её врага, смотреть становилось невыносимо. И всё же она всматривалась, запоминая каждую линию. И сердце затопляло омерзение и жалость, такая низкая, что хотелось выдрать его из груди и бросить птицам, чтобы они выклевали из него всё живое. Так мать смотрит на больное дитя, прежде чем его умертвить. Химера как-то странно дёрнулась, указывая себе на спину, а затем будто бы на спину Гермионы. И только теперь Гермиона осознала, что и сама обнажена, что её кожа покрыта рубцами, волосы свисают неровными прядями, а между лопатками болит сильнее всего. Она потянулась, чтобы дотронуться до места, охваченного болью, как огнём. И вскрикнула, нащупав острые обломки, торчащие из-под кожи. Химера заплакала смолой. — Чёрное море вышло из берегов, — прошептала химера, — будет прилив. Становилось темнее, что-то надвигалось, и Гермиона слышала голоса: они роились и множились, они искали её, чтобы заполнить собой. Она снова взглянула на собственное отражение, слитое с сутью Беллатрикс, и ощутила новый наплыв чувств. И потянулась к этому уродливому существу. Обхватила слабое тело руками, чувствуя обнажённой кожей чужую, холодную. И прижала к себе, впитывая хрупкость и беззащитность, от которой замирало сердце. Химера цеплялась за неё своими слабыми руками с острыми локтями и бледной кожей. Что-то происходило, словно одна кожа прорастала в другую, но Гермиона не отпускала, не отпускала, срастаясь с химерой, которую так отчаянно хотела защитить, исправить хоть что-то, что в реальности уже исправить не могла. И теперь держала их обеих Беллатрикс, растерзанную на каменном полу тюрьмы, и себя, запечатлевшую эту казнь. А тьма всё подступала. Что-то тяжёлое давило на грудь, удерживая её во сне, словно только эта тяжесть отмеряла, сколько она должна оставаться среди сновидений. За ней по пятам растекалось чёрное море, искало её следы, наводняя все вокруг. И его чернота рвалась вперёд как пёс с цепи. Если бы она только могла обернуться и посмотреть что там, позади, море настигло бы её. — Прилив не коснётся тебя, — произнесла она, когда химера исчезла, растворилась в ней. И была в безопасности. В то же мгновение над Гермионой нависла чернота, плотная до такой степени, что о свете не осталось даже памяти. Прежде чем смолой заволокло всё вокруг, Гермиона успела вздохнуть. Крошечный, едва слышный вдох — толчок в лёгкие, в грудь, и больше ничего не осталось. Она оказалась внутри волны, скрутившей её, словно гибкую соломинку. Боль ворвалась внутрь, разметала всё на своём пути, не получилось ни крика, ни зова о помощи. Только гудящее ничто, перекатывающее боль, не дающее выхода или выражения ни одному чувству. Шёпот вливался в уши, жалящий и режущий, цеплялся за перепонки, повисая, как железные крючки. Что-то большое и старое взывало к ней, терзая, но обещая избавление. Это было тёмное море, настигшее свою жертву, море, качающее в своей утробе бескрылое дитя. Гермиона не могла сопротивляться, застыв в позе эмбриона, переживая мгновение за мгновением слепящую, слюдяную боль. Но было и что-то ещё, оно отчаянно рвалось прочь, выманивая новые ощущения, за которые теперь цеплялась сама Гермиона, что-то живое, такое же искалеченное, оно стремилось так отчаянно куда-то, что она следовала за ним, как за последним лучом угасающего солнца. Её проносило через мириады раскалённых стальных нитей, словно надколотую жемчужину. Сквозь боль проявлялся запах. Запах талой воды, сосновой смолы — теперь она сознавала, что знает, что это такое, — и чужеродной кофейной горечи, лёгкой, как её крошечное тело, спрятанное в глубине тёмной раковины. Тьма вкруг извивалась, боль оглушала и плавила внутренности, но запах становился всё отчётливее, вплывал в сознание и будил память. Кто-то прятался за этим запахом, кто-то, несущий её к поверхности. К тусклому блику света в непроглядной тьме. _________________________________________________________________ Беллатрикс сжалась, сжалась до такой степени, что могла исчезнуть и вовсе, замерла, выжидая момента, когда колотящееся в груди сердце утихнет, а хватка на рёбрах станет слабее, чтобы вырваться, выбраться из кольца чужих рук, чужой близости, удушливой нужды другого существа. Лихорадочное тепло, расплескавшееся по телу, захватывало всё больше, вызывая почти отчаянное желание снова рваться прочь. Чужое, беспощадное, оно обволакивало и разрасталось, всё становилось тёплым, даже у неё под сердцем, и боль взрывалась в каждой клетке её существа, что снова приводило в движение. Она смотрела на Нарциссу, распадающуюся на немые мольбы, но больше не могла терпеть. Эта чужеродная близость, прикосновения возрождали в ней память о том, что и без того было слишком живо. Сердце рвалось в груди, окружённое чувствами, о существовании которых она никогда даже не помышляла, словно это был кто-то другой вместо неё, кто-то, способный испытывать новые грани живого. Ей не хватало ненависти в это мгновение, чтобы вытеснить новое, назревшее, потому что в ней бился страх. Осторожно, как можно осторожнее, Беллатрикс обхватила тонкое запястье с воспаленной кожей, чтобы сбросить с себя тяжесть чужой нужды. Механическими, тяжёлыми движениями Беллатрикс сумела освободиться из хватки Гермионы, чьи веки дрожали, губы беспрерывно шептали, её била крупная дрожь, прокатывая по телу волны, Беллатрикс ощущала это. И подобное единение с другим существом вызвало в ней отторжение, желание сбежать. Она встала и зачем-то ощупала себя, словно проверяя, всё ли на месте, тот ли она человек, которым была ещё день назад. Правда заключалась в том, что она не знала, с чем следовало сравнивать теперь. Потому что прежняя Беллатрикс осталась заключённой в клетке Азкабана, зажатая между безысходностью и необратимостью. И это корчащееся от боли и жара существо, пробуждённое её собственной агонией, запечатлело её такой. Там, внутри хрупкой оболочки, где буйствовала скверна древней магии, хранилась эта тайна, благодаря которой раны Беллатрикс будут живы вечно. И как бы далеко ей ни хотелось оказаться в это мгновение, она встала над Гермионой, испытывая только одно желание — свернуть ей шею. Забрать жизнь. Обе жизни. — Ты никогда не бежала ни от трудностей, ни от себя, — прошептала Нарцисса, словно угадавшая мысли сестры и, схватив её за обе руки со спины, тут же прижала к себе. Побелевшие пальцы, сомкнувшиеся на чёрной, потёртой ткани рукавов, вызывали мысли о странном, неуместном контрасте. Беллатрикс не могла отвести от них взгляда. Весь её мир за один миг сжался до одной точки, белеющей среди полумрака. — А что насчёт тебя, Цисси, кого ты защищаешь, меня или её? — спросила Беллатрикс охрипшим голосом. Она безвольно подалась назад, прислонившись затылком к плечу Нарциссы. Её не волновал ответ сестры, ей просто хотелось заполнить возникшую тишину, услышать себя вне себя самой. И всё же мысль, что Нарциссе и впрямь приходилось задумываться над подобным вопросом, являлась забавной. В былое время прежняя Беллатрикс рассмеялась бы. Теперь же она просто выжидала, прислушиваясь к пульсации внутри. Огонь в камине почти угас, унося с собой остатки тепла. Серость давила со всех сторон, наплывая и колеблясь у ног. Деревянный дом, приютивший несочетаемых людей, олицетворял то дно, на котором они все оказались. — Я не хочу потерять тебя, — коротко ответила Нарцисса и отступила от сестры, стараясь больше не смотреть на Гермиону, не смотреть на хрупкость, стянувшую спину сестры, чьи плечи поникли в один момент, стоило ей разомкнуть руки. — Навредишь ей — навредишь себе. Беллатрикс повела плечом. От полуправды её всегда воротило. И, глядя перед собой, Беллатрикс чувствовала, как много недосказанного остаётся за этими словами. Она никак не могла отвести глаза от мечущейся грязнокровки. Её боль вселяла омерзение вместо привычного и желанного удовольствия. И одновременно чаровала, вызывала интерес. За это можно было ухватиться. А Беллатрикс старалась хвататься за всё возможное. Она, наконец, отошла от постели, едва переставляя ноги. Тело слушалось плохо, опустошённое, отвергнутое ею самой. Оно отказывалось признавать её контроль, и любое движение давалось с трудом. — Мы в ловушке здесь, — разомкнуть губы было сложно, словно кожа срослась, и, выталкивая слова, приходилось разрывать её раз за разом, — что будет, когда проснётся не Грейнджер, а то, что она впитала? У этой магии нет границ, потому она оставалась только в легендах. Ты же знаешь. — Если, — поправила Нарцисса, укоризненно посмотрев на сестру, неуклюже усевшуюся на пол. Если проснётся не Гермиона. Но это будет она. Гермиона справится, — добавила она, прижав руку к щеке. В её голосе не было той уверенности, какую она пыталась вложить в собственные слова, и Беллатрикс усмехнулась, видя сестру насквозь. Грядущее и возможное Беллатрикс не пугало, пугало отсутствие страха. Перед безразличием бессильны все, а бессильной Беллатрикс быть не хотела. — Стеречь чудовище — не самая лучшая наша затея, — произнесла она, растягивая слова. Огонь, наконец, угас, надвинувшаяся тьма легла на бледные щёки, сделав скулы ещё острее. Всё, что они говорили, падало в пустоту, становилось иррелевантным. — Стоять за спиной чудовища и выполнять его приказы — не лучшая затея, — бросила Нарцисса, и Беллатрикс вздрогнула от силы, прозвучавшей в её голосе, и от упрёка, скользнувшего в тоне. Это не было удивительно, но прежде Нарцисса не осмеливалась говорить об этом Беллатрикс так. — Тебя это сильно тревожит, — презрительно прошипела Беллатрикс, повернув голову к сестре и посмотрев в лицо. Долгим взглядом она полосовала эти щёки, глаза, высокий лоб, отыскивая родное, знакомое, и почему-то не находила, силясь понять, это она изменилась так сильно или женщина, сидящая рядом. — Гораздо больше чем то, что эта грязь, — она дернулась в сторону кровати, — гораздо опаснее волшебника, который всего лишь хотел очистить волшебную расу от паразитов, питающихся нашей магией. Нарцисса как-то горько усмехнулась и покачала головой, отчего белая прядь волос выбилась из-за уха и упала на плечо. Во мраке она казалась куда старше своих лет и ещё более чужой, чем Беллатрикс могла вынести. Это она чувствовала, чувствовала как самое драгоценное, что у неё осталось, то живое, что ещё билось, ускользало от неё прочь. И на ум приходили дикие слова, безжалостные. Я цеплялась за тебя, за каждую мысль о тебе, потому что не было ничего в этом мире, что могло бы привести меня домой, кроме твоего имени. А теперь смотрю на тебя и не вижу ничего своего. И всё, что было во мне человеческого, отмирает с каждым твоим словом. — Тебя пугает то, что доступно Гермионе, — заговорила Нарцисса, — ты страшишься того, что в ней проснется. Но ты не думаешь, что каждое её решение, выбор, каждый миг боли, что она причинила кому-то другому или себе — твоя вина. Всё, что она делала и делает, всё, чем она является теперь — эхо тебя, твоё продолжение. Ты повредила её. И зверства, на которые способно её сердце — твоя ответственность. Мы все делали то, чему нет прощения, мы ответственны за боль детей, с которыми воевали, но она, — Нарцисса вскинула руку, указывая на Гермиону, — она — это ты, всегда и во всём. Нарцисса встала, игнорируя вспыхнувший взгляд сестры, её прямая спина, отточенные движения, — всё было чужеродным, неправильным. Беллатрикс проводила её взглядом, чувствуя, как сильнее стало биться сердце. Сжатые пальцы онемели не то от силы, не то от холода, она реагировала, но не понимала как. Это новое поврежденное нутро было слишком сложным, непонятным. Ей хотелось осознать происходящее внутри, потому что прежде она не сталкивалась с подобным, не сталкивалась с чувствами, отличными от верности и жажды крови. Прежде Беллатрикс не осознавала своей жестокости, теперь же она понимала, каково это состояние. Понимала, но не жалела, и это было чем-то из прежней жизни, было знакомым. Как и желание сделать больно, выплеснуть гнев, но гнева не было, только что-то другое — глухое и округлое. Нечто разросшееся, словно опухоль, поразившее внутренности. Может, это близость смерти или чего-то ещё более ужасного. Ведь смерть это не самое страшное, Тёмный Лорд считал иначе, но не она. Она-то точно знала, что бывает хуже. Нарцисса вернулась со склянкой, мерцающей тусклым голубым светом, и расчёской. Опустилась позади Беллатрикс, как в детстве, и молча, сначала едва касаясь, а затем увереннее стала водить щёткой по волосам, изредка запинаясь о железную дужку ошейника. Этот быстрый и короткий звук раскалывался в пространстве, раскатываясь в разные стороны. Но ни одна, ни вторая не могли ничего изменить. Ошейник держал зверя крепко. В воздух взвился травяной запах, лёгкий и невесомый, а затем по голове, от самой макушки разошлось тепло. Заболело резче, острее. — Она встала между нами, — тихо прошептала Беллатрикс, не находя внутри сил на злость. — Это была не она, — так же тихо ответила ей Нарцисса, продолжая расчёсывать неровные пряди.  — Зелье поможет им отрасти быстрее, — добавила она уже громче, словно пытаясь разбить звук предыдущих слов. Беллатрикс только дрогнула. Они остались в тишине и холоде, словно одно дополняло другое и прерывалось лишь судорожными выдохами измученного существа, мечущегося в своём аду. Нарцисса проводила по волосам Беллатрикс то щёткой, то пальцами, словно это представлялось единственной оставшейся возможностью её чувствовать. В то время как стены дома напитывались тяжестью и скорбью. Этот дом несчастий останется поражённым даже после их ухода. Сейчас же сама мысль о том, что отсюда можно выбраться, казалась далёкой и абсурдной. Как же быстро прежняя жизнь стиралась под натиском тёмного времени. — Знаешь, когда было хуже всего? — внезапно спросила Нарцисса, отложив расчёску в сторону. Обхватив подбородок сестры пальцами, она заставила её развернуться к себе, чтобы посмотреть в глаза, наполненные потускневшей чернотой. — В тот день, когда Поттер с друзьями забрались в твой сейф. Ты сидела на полу, залитом кровью, забившись в угол как жалкое животное, загнанное хозяином. Самая могущественная женщина, которую я знала, в тот день жалась к стене, потому что хозяйская рука оказалась щедра лишь на страдания и боль. И ты приняла это. Тогда я поняла, что он у меня отнял. Мою половину. И ты не воспротивилась. Отвечать Беллатрикс не собиралась и не только из-за горечи, окольцевавшей язык и горло, угнездившейся в груди, но и потому что всё, что она могла бы сказать, было уже не важным. Всё случилось как случилось, она делала то, что должна. Её преданность стоила всех ужасных разрушений, страданий, сестра не могла этого понять, но ведь она была одной из причин, из-за которой Беллатрикс была так предана своему делу. Всё ради семьи, ради чистоты крови, ради величия. Даже теперь, находясь в опасной близости от ненавистной грязнокровки, она проявляла преданность. Она пошла на сделку с грязью, чтобы вернуть своего лидера. И пусть где-то внутри черепной коробки подобно ядовитой змее затаилась маленькая едва приметная мысль, что даже это потеряло значение. Но если она не будет возвращать себя к долгу, призывать себя к долгу, как она сможет выжить, не утратить смысл до самого основания? — Тебе нечего сказать даже теперь? — в голосе Нарциссы скользнуло отчаяние, она отдёрнула руки, с хлопком опустив их на напряжённые колени. От звука её голоса даже потолок, казалось, стал ниже. — Я видела пророчество, — наконец заговорила Беллатрикс, с трудом разомкнув губы, язык пересох, и слова, словно колючая проволока, тянулись из горла, царапая губы и подбородок. — Я видела новый мир и его господ. Тёмный Лорд пал, — сказала она, понизив голос, — но моя вера крепче, чем ты можешь себе представить, Цисси. Она говорила то, что не хотела, произносила то, во что не верила, но продолжала, потому что только так могла выжить. Лгала даже себе, лишь бы утешить окровавленное нутро, лишь бы не признавать своей боли, не признавать того, что она тоже живое существо, она — человек. Потому она готова последовать за сотней грязнокровок, если в конечном счёте они приведут её к цели. Нарцисса собиралась ответить, когда в пространстве раздался странный, шипящий звук, за которым последовал запах палёной ткани. В камине сам собой вспыхнул огонь, заставив обеих женщин вздрогнуть, но устремить взгляды в сторону источника шума. В свете костра на постели металась Гермиона, чья белизна кожи, испещрённая чёрными стрелами вен, проступала сквозь плавящуюся одежду. Нарцисса ощутила толчок изнутри, порыв, поддавшись которому, она оказалась рядом c Гермионой практически моментально. Ткань плавилась и сползала обугленными клочками, а чёрные линии становились всё длиннее, закручивались и уходили под кости, увивали запястья и шею, скользили по грудной клетке, словно змеи. Жар обнажал изувеченную плоть, грозя выдать тайну, которой ещё было слишком рано выходить на свет. Паника скрутила внутренности Нарциссы, нависшей над уже извивающейся Гермионой, сжимающей окровавленные губы в плотную линию. Беллатрикс подбиралась медленно, но её смятение уже кружило над головой, оставались считанные мгновения прежде, чем она увидит. Резко вдохнув горячий воздух, опутавший тело Гермионы, Нарцисса накрыла её собой, закричав от боли, опалившей щёки, шею, грудь и ладони. Беллатрикс бросилась к сестре, собираясь её оттащить, когда увидела край воспалённой плоти, место, горящее красным, пульсирующим прямо над сердцем. Всё прекратилось так же быстро, жар отступил, но напряжённое тело грязнокровки продолжало извиваться в руках Нарциссы, изо всех сил прижимающей его к себе. Перед глазами Беллатрикс всё ещё пылала эта метка, которую ей удалось увидеть лишь мельком. Её накрыло чувство омерзения, внутренняя брезгливость, основанная на подсознательной тревоге, пригвоздила её на мгновение к полу. Но когда сквозь пелену отстранённости к Беллатрикс проник голос Нарциссы, она шевельнулась, сначала пальцами рук, затем всем телом. Она шагнула к сестре, растрёпанной и обожжённой, когда грязнокровка открыла глаза, заволочённые чернотой. Этот взгляд, пронизывающий до такой степени, что из горла Беллатрикс едва не вырвался крик какого-то дикого отчаяния, врезался в память. — Белла, — позвала Нарцисса, и Беллатрикс, переступив брезгливость, приблизилась к этому клубку извивающихся тел, чтобы обхватить грязнокровку со спины и удержать за руки. Её кожа была до ужаса горячей, но больше не оставляла ожогов. Беллатрикс прикладывала немало сил, чтобы удержать её, не отводя взгляда от лица сестры. То, что билось внутри этой человеческой оболочки, было сильнее и страшнее всего, с чем им приходилось иметь дело, но грязнокровка боролась тоже, стиснув зубы. Отовсюду слышались раскаты, но они были не снаружи, они были внутри, окружали и подступались. Грохотало так, что временами наступала глухота. Энергия, пульсирующая вокруг них, густела, и держать становилось труднее. — Гермиона, — закричала Нарцисса, обхватив лицо грязнокровки ладонями, призывая смотреть на неё, — борись! Ты контролируешь магию, слышишь, ты! Нарцисса бросила на неё изорванную простыню, будто худшей их проблемой была нагота грязнокровки. Беллатрикс зарычала от усилий, которые не давали почти никакого результата. Дрянь рвалась из рук, прикладывая такую силу, что грозила разорвать обеих. — Гермиона, — снова позвала Нарцисса, пытаясь достучаться до твари, но та лишь рыкнула и вдруг замерла. Замерла так, словно время остановилось, остановилось движение, даже атомы замерли. Беллатрикс не видела лица грязнокровки, но чувствовала её запах, её энергию, она затопляла собой всё существо Беллатрикс, а она никак не могла отпустить, и только через мгновение осознала, что больше не держит грязнокровку — грязнокровка держит её. Горячие, пульсирующие ладони ухватились за её руки. Дрянь прижалась к ней спиной, уложив затылок на плечо и выгнувшись. Клёкочущие звуки заполнили пространство. — Не теперь, — пророкотала грязнокровка, прежде чем рассмеяться. Хватка её стала сильнее, и в следующий момент Беллатрикс осознала, что летит в стену. Удар пришёлся на спину, и она повалилась на пол, задыхаясь от невозможности набрать в грудь воздуха. Беллатрикс перевернулась на спину, боковым зрением уловив, как грязнокровка набросилась на Нарциссу. Повалила на пол, нависнув сверху. Простыня обмоталась вокруг её тела, пересечённого чёрными линиями. Движения были рваными. Блестящий язык с шипением прошёлся по щеке Нарциссы, чьи пригвождённые к полу руки сжались в кулаки. Она замерла над ртом Нарциссы, словно что-то не давало ей действовать дальше. Беллатрикс закричала в надежде отвлечь внимание грязнокровки, но та даже не дёрнулась. Боль, удерживающая тело, не стихала, но Беллатрикс прорывалась сквозь неё, направляясь к сестре ползком, цепляясь пальцами за пол, вгоняя занозы и пыль под ногти. Грязнокровка и Нарцисса напоминали застывшую картинку, до которой никак не дотянуться, как бы сильно она ни старалась. Но в тот момент, как Беллатрикс протянула руку, грязнокровка повернула в её сторону голову, издав любопытный рык. И показалось, что Нарцисса, замершая под ней, наконец перестала её интересовать. — Прочь от неё, — прошипела Беллатрикс, силясь подняться и тут же падая на грудь. Грязнокровка невесомо соскочила с Нарциссы, странными движениями перебралась к Беллатрикс, легла на пол перед ней, поравнявшись с её лицом. На Беллатрикс уставились два чёрных глаза, леденящих своей пустотой — будто прикосновение жадного рта дементора. А следом возникло ощущение, какое бывает после круциатуса, пережитого впервые. Она словно играла, выжидая действий от своей жертвы. В прежде знакомом лице не было ничего знакомого, ничего человеческого. От неё теперь исходил холод, пробирающий до костей. — Скажи, Беллатрикс, — потянула грязнокровка с самозабвенным наслаждением, в то время как её ледяные пальцы тронули лоб, покрытый испариной. Она двигалась рвано и быстро, странная, ущербная лёгкость скользила в каждом действии, даже лёжа в одной позе, она будто не переставала двигаться. — Тебе понравилось? Дрожь пронзила каждую клетку тела Беллатрикс, словно неожиданное проклятье, пожирающее плоть. Она была оглушена. Чудовищная тяжесть обрушилась на неё от этих слов, простых, но несущих в себе слишком много, чтобы хоть кто-то мог вынести. — Тебе было хорошо? — снова спросила тварь, глядящая из бездонных глазниц грязнокровки. Её кровоточащий рот, ставший бордовым, разошёлся в улыбке. У Беллатрикс поплыло перед глазами, словно всё бессилие той ночи набросилось ей на плечи, делая жалкой, неспособной защититься. Она видела, что Нарцисса смотрит на них, оцепеневшая, обездвиженная, видела слёзы, падающие из уголка глаз, но будто ничего не могла сделать. А тьма смеялась над ней, играла с её болью, вытаскивая сердцевину воспоминаний, которую Беллатрикс с таким большим трудом подавляла. — Не так, как будет тебе, когда я выпотрошу твоё маленькое тельце, — яростно прошипела она, наконец собрав последние силы и, игнорируя боль, приподнялась, чтобы накинуться на заражённую грязнокровку, но та оказалась быстрее. — Слишком громко для гниющего куска мяса, — крикнула она, оскалившись и с грохотом перевернув Беллатрикс на спину, чтобы взобраться сверху. Беллатрикс забилась под ней, пытаясь выбраться, скинуть её с себя, но без толку. Казалось, даже ошейник сильнее стянул шею, мешая воздуху проникать в грудную клетку. И всё же что-то было не так. Грейнджер странно подёргивалась и будто не замечала волн, раз за разом проходивших по её телу. Она занесла руки с почерневшими пальцами, готовясь обрушиться армадой ударов, и на мгновение их взгляды снова пересеклись. — Ты же спасла её, — прохрипела Нарцисса, обращаясь к Гермионе, которая с силой опустила руки, но так и не ударила, задержав их над самым лицом Беллатрикс. Она источала страх, сладкий, но с лёгкой горечью, какая бывает только у чёрных душ. Юная и почти обескровленная собственными демонами, она сопротивлялась так отчаянно, что это становилось забавным. Плоть и кожа, плоть и кожа. Если пробраться внутрь и разломить её, разломить изнутри, опутать хребет и расколоть его, как раскалываются тысячелетние камни при падении. Взять её жизнь, вырвать самую её сердцевину и вкусить агонию её страха. Сорвать плоды боли и смотреть, как они цветут, пролитые на землю. Время жатвы близится, ни одному миру не устоять. Не будет ни хороших, ни плохих, ни светлых, ни тёмных, ничего не будет, всё канет в жатву, всё вернётся в чрево матери, изначальной матери, первоматери. Вот она, первая, непознанная, взять её, взять. Внутри так бурлит, жидкий огонь перетекает по венам, отслаивает кожу, а она сладко пахнет, она на вкус будет столь же сладка, взять-взять. Глаза чёрные, как душа, бьющаяся за грудной клеткой, чернее, чем основание мира, взять-взять, поглотить, вобрать, распределить внутри себя. Так она смотрела на том грязном полу, пока её утробу набивали камнями, пока пронзали её душу, они хотели взять её так, как могу только я. Могу взять её крик, вынуть из груди, чтобы она кричала вечно на моих ладонях. Она и теперь кричит, замкнутая в памяти, оставшаяся на том полу, живая, живая, такая живая, а они всё не останавливаются. Сломленная, непрощённая, живая, живая, она же живая, хватит, пусть остановятся, не её, только не её, с ней нельзя так. Это её бедро, кость, часть её живого существа, это плечи, хрупкие, беззащитные, это её мягкость, разорванная в клочья, это её человеческая сущность. Хрупкая подо мной, живая, живая, так нельзя, она же живая. Хватит, хватит, она человек, живой человек, ХВАТИТ. ХВАТИТ. ХВАТИТХВАТИТХВАТИТХВАТИТ. Там, где царила жажда чужой боли и мук, где голоса сплетались в одно непрерывное пение, увещевающее, наставляющее, вдруг стало свободно. Жестокое и необузданное существо остановилось, услышав и увидев нечто такое, что выдернуло захваченное сознание Гермионы из тьмы. Гермиона всматривалась в измученное и окровавленное лицо Беллатрикс, тяжело дышащей и смотрящей так, как не сумела бы понять и сама Лестрейндж. Тело Гермионы выгнулось дугой так резко, что послышался хруст костей, сначала её отбросило в сторону, словно невидимой рукой, и Беллатрикс скривилась от боли, когда вес тела Грейнджер перенесся на ушибленный сильнее всего бок. А затем грязнокровку бросило вперёд, и она упала на Беллатрикс полностью, выбив у той воздух из груди. Ещё одна волна, и её тело снова выгнулось, поднимаясь вверх, подталкиваемое энергией, снова пульсирующей вокруг. Грейнджер швырнуло к стене, но она словно не почувствовала удара, попыталась перевернуться на живот и подняться. Гермиона сжимала зубы так крепко, что казалось, они войдут в челюсть от напряжения. Боль рвала изнутри, внутренности, переполненные чернотой, казались пронзенными ржавыми иглами, выдирающими по куску при каждом движении, но она была здесь, она действительно прорвалась к яви, а значит, могла и удержать тьму, перебороть магию, которой не было признания ни в одном из миров. Сквозь свалявшиеся волосы, падающие на лицо, Гермиона видела Нарциссу, которая наконец могла двигаться, Беллатрикс, поднявшуюся на колени и опирающуюся руками о пол. Их взгляды были дикими, и Гермиона чувствовала в них своё отражение. Она чувствовала всё, что происходило внутри и в сознании, словно она была сразу несколькими живыми существами. — Мы — легион и мы взойдём, — вытолкнула она из будто обожжённого горла — так больно давались слова. Её взгляд зацепился за отчаяние Беллатрикс, за страх Нарциссы, которая беспрерывно шептала, что Гермиона сильнее, что она справится. Ты же спасла её. В голове возник другой голос, зовущий к свету, дающий силы. А перед глазами вдруг поплыли картинки: первое Рождество после войны, пылающий камин в гостиной Уизли, Рон с полным ртом картошки, Гарри, поглядывающий на метлу и новый набор по уходу за мётлами. Мистер и миссис Уизли, с улыбкой наблюдающие за своим семейством. Первая ночь, когда Гермиона засыпала спокойно, чувствуя руку Нарциссы под своей рукой. И совершенно неожиданный миг облегчения, когда она крепко сжимала Беллатрикс, вырванную из пасти зверства, когда она смогла. Всё самое лучше и самое страшное, что заканчивалось хорошо, вставало перед ней неровным рядом, но было таким ярким, что не ухватиться за это она просто не могла. Чернота, плещущаяся внутри, ярилась, но это не имело значения, Гермиона была тем, кто одержала верх. Это поднялось из самой глубины, прокатилось по всему телу, заполнив собой, а затем вырвалось наружу. С криком Гермиона раскрыла рот, из которого выбивались чёрные смоляные ленты, тут же обращающиеся в серый дым, а затем и вовсе исчезающие. Ей казалось, что её разорвёт, но она всё держалась, держа себя за раздутое горло и исторгая мёртвое. Когда всё закончилось, она упала на пол, дрожащая и обессиленная. Но это была она, по-прежнему она. Гермиона справилась. И теперь смотрела на раненных сестёр. — Прости, — прошептала она, глядя то на Нарциссу, то на Беллатрикс, и непроизвольно качая головой, — прости. Нарцисса подалась вперёд, но остановилась, словно что-то её сдержало. Вместо этого она обхватила Беллатрикс и поднялась, следом поднимая сестру. Гермиона так и сидела в углу, прижимая к груди руки и комкая пропитавшуюся чёрным ткань. Она чувствовала себя выпотрошенной, словно осталась на полу кусками, по нелепой иронии остающимися одним человеком. Она навредила Нарциссе, напала на Беллатрикс, едва не искалечив снова. А теперь сидела в грязном углу, потому что это было единственным, что ей ещё оставалось. Остатки магии ещё бурлили в крови, но были частью неё, беспрекословной. Сколько прошло времени, Гермиона не знала. Оставаясь неподвижной статуей в тёмном углу, она следила за каждым действием Нарциссы: как она вышла из ванной, как завела туда Беллатрикс, а потом вышла вместе с ней, как разводила зелья, чтобы исцелить свои ожоги и травмы Беллатрикс. Следила за тем, как те же руки Нарциссы, что ласково трогали волосы Беллатрикс, разглаживали растёртую кожу под ошейником, втирая зелье в ранки, тянутся и к ней, как поднимают на ноги, словно Гермиона ничего не весит. Но эти руки были крепче всего, что Гермиона знала, и были столь же настойчивы, как и крепки. Нарцисса сняла с Гермионы простыню, обнажив уродство её измождённого тела, Нарцисса заставила её опуститься в горячую воду и долго оттирала кожу от крови и черноты, словно это было единственное, что несло в себе хоть какую-то важность. В то время как внутри Гермионы всё звенело и выло. Причинять боль страшно, но ещё страшнее не жалеть об этом, Гермиона запомнила это состояние абсолютной власти, знания, что нет ничего в мире, способного её сокрушить. Но Нарцисса пробилась через этот слой чужеродности и бесчеловечия несколькими простыми словами. И теперь, невзирая на то, что сделала Гермиона, она оставалась рядом, она смывала весь этот кошмар с её тела, будто ничего не было, а если и было, то не имело значения. — Это была не ты, — произнесла Нарцисса, когда тишина, разбавляемая лишь тяжёлым дыханием и всплеском воды, стала невыносимее, чем когда-либо ещё. Гермиона отчаянно взглянула на её сосредоточенное лицо, на котором уже не было и следа от ожогов. Она подняла руку, растревожив воду столпом капель, упавших с её ладони, и прижала её к щеке Нарциссы, заставляя ту обратить взор на неё. Тёплая щека, мягкая кожа, светящиеся голубым глаза, всё ещё влажные волосы и сомкнутые губы. Весь её вид заставлял сердце Гермионы сжиматься. Потому что если не это было самым лучшим в её жизни, то она больше не знала, что. И когда следовало сказать о том, как много Нарцисса для неё значит, как сильно и до отчаяния Гермиона ею дорожит, она разомкнула губы и сказала совсем другое. — Почему я не смогла ей навредить? Почему остановилась, уцепившись за неё, почему это была не ты, Нарцисса? Почему к свету меня вернула мысль о ней? — Гермиона не чувствовала слёз, спускающихся одна за другой вниз и падающих в воду. Эта мысль билась в ней бескрылой птицей. И не было на неё ни ответа, ни ей успокоения. Мягкость взгляда Нарциссы полоснула ниже шеи, и Гермиона вздрогнула. — Потому что ты видела её в самые страшные мгновения её жизни и не смогла вынести, — тихо ответила Нарцисса, не пряча странного сожаления, она говорила так, будто ей открылась какая-то истина, недоступная никому другому и даже ей самой, оставшись только чувством или же предчувствием. Гермиона только кивнула, не соглашаясь и не понимая, а просто чтобы показать принятие этой данности. Когда они вернулись в комнату, провонявшую магией и отчаянием, Беллатрикс бросила презрительный взгляд в сторону Гермионы и протянула Нарциссе свиток. Она выглядела чуть лучше, но по-прежнему олицетворяла лишь кровоточащий надлом. Гермиона отвернулась, чтобы не смотреть на неё. В руках у Нарциссы оказался маховик времени, и Гермиона удивлённо подняла брови. — Драко прислал с совой, — сказала Нарцисса, разворачивая пергамент. — Министерство ищет меня, я должна вернуться до того, как они придут к такому решению. Это последний маховик, и он может вернуть назад лишь два дня, но Драко пишет, что этого будет достаточно. Она говорила сбивчиво и не отрываясь от бумаги, но по голосу было невозможно понять, насколько сильно она смятена. Гермиона опустилась в кресло, выжидающе глядя на Нарциссу. Она хотела, чтобы Нарцисса сказала это сама. — Я должна уйти сегодня. Гермиона закрыла глаза. Она знала, что Нарцисса не сможет остаться с ними и дальше, но почему-то было слишком сложно принять то, что она должна уходить сейчас. Она была не готова, но выбора не оставалось. Этот путь предназначен только для неё и Беллатрикс. Гермиона всё же бросила взгляд в сторону ведьмы, отвернувшейся от окна. В это мгновение их взгляды переплелись, и Гермиона не смогла отвести глаза. Возникло тянущее ощущение внутри, будто нить за нитью протягивалась между ними. Они останутся вдвоём, неверящие, ненавидящие, презирающие и слишком разные, они останутся вдвоём, чтобы выжить. Два зверя в одной клетке. — Куда отправимся мы? — спросила Гермиона, всё так же глядя на Беллатрикс. Она не знала, когда они смогут двинуться в путь, но времени оставалось всё меньше, а значит, следовало шевелиться. Следовало взаимодействовать. Беллатрикс молчала до тех пор, пока к ней не повернулась Нарцисса, тоже ожидающая ответа. Она и прежде говорила, что будет приходить когда сможет, когда это будет безопаснее всего. И пусть ей не требовался на самом деле ответ, она хотела его услышать. — В Исландию. Гермиона дрогнула, но не могла понять почему, а потому просто пропустила это мимо внимания. Она поднялась и нашла то, что хотела, чтобы отдать Нарциссе, но прежде… Она остановилась перед Беллатрикс, будто раздумывая о чём-то, на её лице отразилось вся её внутренняя борьба. Но если это могло облегчить хотя бы самую малость будущее выживание, она была готова сделать и это. Бузинная палочка сверкнула в её руке, Беллатрикс вскочила, готовясь отражать удар или же нападать, но Гермиона сделала осторожный шаг вперёд, направляя палочку на оскалившуюся Беллатрикс. — Гермиона, — настороженно позвала Нарцисса, но не шевельнулась, будто доверяя ей на интуитивном уровне. Быстрый взмах, щелчок и скрежет. Беллатрикс дёрнулась, ещё не понимая, что произошло, Гермиона же, игнорируя осторожность, нависла над Беллатрикс, протягивая руку, и резко сорвала ошейник с Беллатрикс, тут же прижавшей руки к горлу. — Верни палочку Гарри, — сказала Гермиона, отступая и больше не глядя на Беллатрикс, хотя спиной чувствуя её злой и одновременно удивлённый взгляд. — Нам не нужен соблазн, — добавила она твёрдо и протянула палочку Нарциссе. — Это ничего не значит, — прошипела Беллатрикс, продолжая потирать шею. — Нет, — бросила Гермиона, — значит. Это значит, что я тебя не боюсь и готова дать тебе отпор, если ты вдруг забудешь, зачем мы здесь. Это значит, что мы избежим вопросов и опасности, если кого-то встретим в пути. Но больше, ты права, ничего. — Ты должна идти сейчас, — уже тише произнесла Гермиона, обращаясь к Нарциссе, — чем скорее ты вернёшься, тем безопаснее для нас всех. Я буду ждать тебя на пороге, — прошептала Гермиона, заходя за спину Нарциссе. На улице по-прежнему шёл дождь, но он был тихим и спокойным, не в пример прошлым. Прохлада обволокла Гермиону, которая вслушивалась в окружающие звуки и надеялась не слышать голосов в доме. Сердце билось беспокойно и тяжело. И когда Нарцисса вышла, собранная и напряжённая, Гермиона схватила её за руки, будто не могла совладать с чувствами, будто находилась по-прежнему в плену магии. Но магии не было, было только одно поглощающее чувство тоски, вгрызающейся в плоть. Объятие получилось болезненным и яростным, Гермионе хотелось почувствовать её целиком, чтобы запомнить заново, чтобы это ощущение оставалось с ней ещё долго. Перед лицом Нарциссы она замерла, поймав её выдох. Всё было просто, и сделать тоже было просто, и она почти сделала, едва не коснувшись её губ, но барьер, прочный и высокий, не пустил. Было нельзя, правильно, но нельзя. И Нарцисса позволила ей отступить, потому что могла взять это только при условии, что Гермиона захочет отдать и решит отдать. — Ничего, — прошептала она, усилив хватку, — ничего, моя девочка. Ты справишься и с этим. А затем она отстранилась и стремительно пошла прочь, чтобы трансгрессировать за чертой. Гермиона смотрела ей вслед, даже когда следа не осталось. Близилась ночь и ухабистый путь. В доме её ждала Беллатрикс. И одиночество.