Lux Aeterna

За бесконечными верхушками деревьев не было видно неба, и казалось, что его вовсе не существует, что даже если выйти из леса, то над головой будет лишь одна зелень и хвоя. От этой мысли волнами накатывало удушье и разбивалось тоже где-то внутри брызгами, каплями, солью. Гермиона обняла себя руками — в последнее время это стало её привычным действием — в теле всё ещё слышалась ломота, как после сотни мелких трещин в кости. Лес вокруг — бесконечный и жестокий; дом, в котором не безопасно; женщина с изувеченным сердцем и раненой плотью — вот её окружение. А она всё стремилась, всё цеплялась за то хорошее, что у неё было, и никак не могла удержать, потому что каждый раз на руках оказывалось ощущение хрупкости чужого тела, твёрдость выпирающих костей и неизменно теплота крови. Новый день выдался пасмурным, тяжёлым и сырым, дождя давно не было, но воздух полнился влагой, от которой взмокала одежда и становилось тяжело дышать. И всё равно Гермиона предпочла заходить в дом как можно реже, чтобы не сталкиваться с Беллатрикс и поджидающим взглядом, от которого подступала тошнота. Гермиона так стремилась от этого места подальше, что переступила границу барьера, и хотя источник был закрыт, она всё ещё волновалась о том, какие последствия могли поджидать её на незащищённой территории леса. Она собрала трав на тот случай, если придётся делать зелья, кореньев и цветов, чтобы засушить бутоны. Ей удалось собрать немного орехов, и это незначительное событие отозвалось в душе особой радостью. Может, оттого, что это чувство уже давно было ей неведомо. Гермиона старалась не думать о том, что предшествовало уходу Нарциссы, и о собственном состоянии, но общая тяжесть чувств давила на грудь. Беллатрикс вела себя тихо и всё же источала угрозу, несмотря на то, что они обе дали Непреложный Обет. Это раздражало так же, как и статичность, в которой они погрязли. Беллатрикс словно забыла о миссии, которая им предстояла, оставаясь в своём вакууме, откуда изредка выглядывала, чтобы одарить Гермиону презрительным или яростным взглядом. Будто они злейшие враги. — Мы и есть враги, — вслух поправила себя Гермиона, думая о том, что если бы не обстоятельства, то сочла бы их положение забавным. А ещё Гермиону беспокоило то, что Беллатрикс перестала есть, из-за чего слабела, а раны и повреждения заживали плохо даже при использовании лечебных зелий. Её организм был истощён морально и физически. И они оставались на одном месте в то время, как уже давно должны были двинуться дальше. Сначала Гермиона старалась не вмешиваться, наивно веря, что в конечном итоге Беллатрикс поймёт, что вредит самой себе в первую очередь. Со временем, всё больше раздражаясь, Гермиона, пересилив себя, начала оставлять еду для Беллатрикс, ставя тарелку перед ней. Но всегда находила пищу нетронутой. Беллатрикс почти не реагировала на присутствие Гермионы. Лишь изредка, ловя её взгляд, Гермиона подолгу не могла отвести глаз. И случалось, что они смотрели друг на друга часами, будто ожидая нападения. И Гермиона со страхом признавала — это лучше, чем полное безразличие, от которого тяжелело сердце, потому что тогда ей казалось, что её нет, что она пустое место. Ведь когда тебя не видят, ты и в самом деле перестаёшь существовать. Гермиона вздохнула, сжав край сумки, в которой лежало собранное добро. Она стояла перед домом, чувствуя острое нежелание заходить внутрь. К тому же всё чаще у неё начинала болеть голова, стоило ей вернуться в дом, а мысли путались. У порога Гермиона взяла немного наконец просохших дров, чтобы растопить камин и, может быть, хотя бы эту ночь провести не в бесконечных попытках согреться. Холод приносил тоску, и становилось совсем невыносимо, а Гермиона жаждала услышать что-нибудь помимо собственного дыхания, пусть даже шорох, производимый Беллатрикс во сне. Так она понимала, что и в самом деле не одна. Без магии было привычно, но когда хотелось согреться, Гермиона с досадой думала о том, что хотя бы пара заклинаний была бы кстати. Но магия осталась в жизни, к которой возврата не было. А обращаться к дикой магии, чтобы согреться, было совершенным абсурдом. Однако Беллатрикс не жаловалась на холод, и Гермиона раздражалась, ловя себя на беспокойстве о том, что Беллатрикс мёрзнет и ничего с этим не делает. Её безразличие и к себе, и к окружающему миру было полным жестокости, от которой Гермиона ощущала себя одинокой как никогда прежде. Войдя в дом, она громко хлопнула дверью. И сама же дёрнулась, едва не выронив поленья. Её взгляд упал на стол, где нетронутым стоял обед, оставленный для Лестрейндж. Сама Беллатрикс сидела на кровати и весь её вид говорил о том, что она смотрела на дверь в ожидании.  Она часто смотрела на неё нечитаемым, холодным взглядом, от которого начинали ныть кости, а тишина между ними становилась оглушительной. Гермиона ощутила нарастающее давление в голове и поморщилась. — Загулялась, грязнокровка? — заговорила она, взрезав пространство охрипшим голосом. Слышать её было непривычно. — Можно подумать, ты волновалась, — язвительно, почти в тон Беллатрикс отозвалась Гермиона, игнорируя обращение. Её оскорбляли и раньше, а когда одно и то же слово употребляется так часто, оно перестаёт иметь значение. — Позволила себе надежду на то, что ты не вернёшься, а ты не оправдала моих надежд, — прорычала Беллатрикс. Её пустые угрозы очевидно должны были внушать страх, но Гермиона слышала лишь попытки ухватиться за что-нибудь, что придаст смысла той никчёмной жизни, что они вели с тех пор, как оказались в старом охотничьем домике. — Я бы тебе посочувствовала, — Гермиона улыбнулась, — но, боюсь, кроме презрения у меня для тебя ничего нет. — Моя сестра явно переоценивает твоё доброе сердце, — Беллатрикс заговорила снова, будто в надежде получить более яростную реакцию и накалить атмосферу до предела. — Твой грязный рот соответствует твоей крови. Гермиона ощутила жар, приливший внутри, и поддалась, позволяя гнусным мыслям растечься по сознанию. Вслед за жаром пришло ледяное спокойствие, и, отодвинув тарелку с едой, Гермиона разложила травы и цветы на край стола. Затем развернулась к Беллатрикс, сверлящей её взглядом. — То, что с тобой сделали, — проговорила она с отрешённым видом, — соответствует тому, что ты заслужила. Слова сорвались и повисли в воздухе ртутными шариками. Тронь — раскатятся. Гермиона осознала, что сказала, и ужаснулась тому, что не просто сказала это, она почувствовала. Говоря это, она действительно так считала. Беллатрикс сначала застыла, поражённая сказанным и собственными чувствами. Её лицо исказила боль, а следом и ярость. Она закричала и бросилась на Гермиону, преодолев расстояние между ними быстро, но с таким беспомощным и жалким видом, что Гермиона даже не стала отступать. Тонкие пальцы сомкнулись на её шее, под ледяными ладонями тут же застучало, запульсировало. У Беллатрикс не было сил, потому что она изнуряла себя, но ненависти в ней хватило бы на целый легион. Гермиона обхватила её запястья, тонкие и хрупкие. Переломить их было бы очень легко, приложи она чуточку больше усилий. Но вопреки возникшим мыслям, сжимала она их почти бережно, словно пытаясь поддержать этот яростный порыв. Беллатрикс почти вмиг ослабла, чуть ли не безвольно склоняясь к Гермионе, стоящей будто столб. Она тяжело и лихорадочно дышала, её волосы падали Гермионе на грудь, мягкие и тёплые — не в пример рукам. — Я убью тебя, — прохрипела Беллатрикс и подняла голову, вглядываясь в глаза Гермионы. — Ты понимаешь, что я убью тебя? — Тебе не хватит сил, — тихо отозвалась Гермиона, — и ты дала обещание Нарциссе. Хотя ты предавала её столько раз, что едва ли обещание тебя остановит. Лицо Беллатрикс окаменело. Гермиона смотрела на неё, испытывая эту невыносимую близость как справедливое наказание. И вдруг ощутила сильнейшее давление внутри головы и как от него что-то лопается и расходится, будто занавес. Перед её глазами поплыли обрывки воспоминаний, беспорядочные, яркие вспышки, которые вонзались в мозг острыми краями. Лица друзей, сражения, кровь. Лихорадка, в которой она едва не оставила разум. Боль, застилающая глаза и разрывающая внутренности. Образ женщины с чёрными волосами, стекающими по плечам и спине. Если её не остановить, она доберётся, она увидит, она подошла слишком близко. Гермиона упала на колени, упираясь ладонями в пол, но тут же схватилась за голову. Окружающий мир исчез в вихре памяти. А потом всё почернело, чернота заполнила её, подобно смоле, затолкалась внутри, и Гермиона услышала взрыв крика. Её рот был раскрыт до боли в скулах и челюстях, но звук шёл со стороны. Открыв глаза, она различила скорчившуюся на полу Беллатрикс, зажимающую руками голову. Она кричала. Гермиона медленно и шатаясь поднялась на колени и склонилась к Беллатрикс. Она поняла, что случилось, и злилась на то, что не смогла понять этого раньше: всё это время Беллатрикс пыталась влезть к ней в голову, не ожидая, что встретит сопротивление. Магия внутри Гермионы дала Беллатрикс отпор, ранив её сознание. Гермиона нависла над ней, протягивая руку, зная, что не нужно трогать её, не нужно добавлять ещё одно вынужденное прикосновение в тяжёлую копилку, заполненную и без того до основания. Но её ладонь легла на острый локоть, и крик неожиданно стих, оставив за собой лишь тяжёлое, надрывное дыхание. — Убери руки, — прошипела Беллатрикс, при этом даже не дёрнувшись, — убери свои грязные руки. Гермиона убрала ладонь и села рядом, подогнув под себя ноги. — А ты больше не лезь ко мне в голову, — тихо произнесла Гермиона, поразившись тому, как много злости прозвучало в её голосе. — Никогда, Лестрейндж! Попытка Беллатрикс всколыхнула магию, и теперь Гермиона чувствовала, что её захлёстывает. Эмоции сбились в уродливый комок и засели где-то в груди. Беллатрикс убрала руки от головы и взглянула на Гермиону. В её почерневших от боли глазах плескалась злость. — Не смей указывать мне, грязнокровка! — прошипела Беллатрикс. Она поднялась на руках и приблизила лицо к Гермионе, угрожающе скалясь. Она действительно скалилась, походя на дикого зверя, обнажившего зубы. Гермиона не дрогнула и не отстранилась, двинувшись так, что между их лицами стало ещё меньше пространства. Голос её зазвучал вкрадчиво: — Уж лучше грязнокровка, чем старая фашистка, у которой из ценностей только и есть, что чистая кровь! Они вернулись к началу. Дикие звери, запертые в клетке. Гермиона ждала удара, броска вперёд, она почти ощутила тяжесть чужого тела, но Беллатрикс так и застыла. Ни рук, сомкнутых на горле, ни ударов кулаком в грудь. — Когда всё закончится, я перережу тебе горло, — сказала она почти безразлично, — по-магловски, как ты и заслуживаешь. Гермиона усмехнулась и наконец отстранилась. — Это я уже слышала. Гермиона поднялась, оставив Беллатрикс на полу, а та и не спешила менять своего положения. И Гермиона поняла, что: во-первых, ей всё ещё больно, а во-вторых, у неё просто нет на это сил. И волна злости вскипела по новой. Беллатрикс их задерживала, они топтались на одном месте, в то время как их могли обнаружить в любой момент, Гермиона знала, что их ищут, и вопрос одного только времени, когда их найдут здесь. Вместе. И тогда ничего изменить будет уже нельзя. — Ты должна есть, — сказала она зло, — нам пора уходить отсюда, но ты слаба! — О, и ты предполагаешь, что я упрощу тебе задачу? — Беллатрикс хрипло хохотнула, дёрнув головой, от этого странного скрипящего звука Гермиону передёрнуло, и она бросила брезгливо-жалостливый взгляд на Беллатрикс. И оторопела, встретив плотоядный взгляд в ответ. Она не поняла, что было в нём такого, но внутри возникло ощущение, сложившееся в одно слово «плотоядный». Гермиона отошла к столу, снова принимаясь за травы, сортируя их так, чтобы между ними не возникло нежелательного соседства. Потому что одни растения плохо уживались с другими, создавая вредное взаимодействие. — Я предлагаю сделку, — вздохнула Грейнджер, принимая важное решение и не веря, что действительно собирается сделать это. Но Беллатрикс нужен настоящий интерес, возможность, хотя бы просто возможность думать, будто у неё есть рычаг воздействия. Так что Гермиона действительно собиралась дать ей повод, открыть ей слабое место, при этом сохранив самую важную часть тайны. — Ты начнёшь есть и позволишь мне помочь тебе в заживлении твоих ран. Она замолчала и повернулась к Беллатрикс, с удовлетворением замечая слабый, но всё же интерес. Беллатрикс всё ещё сидела на полу — слабое подобие человека — и, прищурившись, смотрела на Гермиону. — И зачем бы мне соглашаться? По сложенным рукам, по тому, как она ждала ответа, Гермиона поняла, что она уже согласилась и хочет услышать предложение. — Я расскажу тебе, что связывает меня с Нарциссой, — она вытолкнула эти слова, хотя они отчаянно цеплялись за язык, отчаянно желая заползти обратно в глотку и схорониться где-то в груди, под руинами чувств. Беллатрикс вытянулась, словно по стойке, напряжённая и каменная, она выглядела, как нечто такое, обо что можно с лёгкостью пораниться, но при этом хрупкое. Взгляд её стал болезненным, отдалённо уязвлённым. Беллатрикс не просто хотела знать природу связи Гермионы и Нарциссы, это было ей необходимо. Она нуждалась в том, чтобы понять, что именно Гермиона сделала, чтобы отобрать у неё Нарциссу, исказить их связь своей собственной, уродливой. Но ведь Гермиона не собиралась ничего у неё отбирать, она не хотела того, что было у Нарциссы и Беллатрикс. Того, что она сама разделила с Нарциссой, было в избытке. Гермиона поджала сухие губы, борясь с желанием застонать и потереть виски, словно это могло бы сгладить остатки боли, рождённой вторжением. Кожа на шее была такой же покрасневшей, как шея Беллатрикс — следы от ошейника по-прежнему были заметны. Неплохо было бы напиться, потому что быть трезвым для таких разговоров — жестоко. Она потянулась за сумкой, которую оставила Нарцисса, зная, что найдёт там нужное. Бутылка хорошего выдержанного огневиски, вынутая из сумки, приятно холодила ладонь. Гермиона достала ещё немного еды: сыра, вяленого мяса. В сумке отыскались и апельсины, что вызвало такую радость, будто она вернулась домой. Действуя молчаливо и быстро, Гермиона поставила два стакана и наполнила их до краёв, затем повернулась к Беллатрикс, которой удалось подняться самостоятельно. Уж ей-то пить, конечно, не стоило, но Гермиона понимала, что они должны быть на одном уровне хотя бы сейчас. И усмехнулась собственным мыслям, что не укрылось от Лестрейндж. Она бросила Гермионе в лицо тяжёлый взгляд исподлобья, слабо переставляя ноги, добралась до стула и села, тут же обхватив тонкими пальцами полный стакан. Это будто придало ей уверенности. Сама же Гермиона села напротив только после того, как смогла разжечь огонь. Беллатрикс за это время не шелохнулась, продолжая держаться за стакан. Пламя выхватывало их, сидящих друг напротив друга за столом из полотна окружившей их тьмы. Словно не было мира, не было пространства, только этот импровизированный круг, в котором разместились враги. А больше ничего не осталось. Гермиона потянулась и придвинула тарелку с едой ближе к Беллатрикс. Та посмотрела сначала на неё, а потом на предлагаемое и усмехнулась. А затем взяла неровно отрезанный кусок сыра, задержав руку на несколько мгновений над лежащим рядом ножом. Гермиона проследила за этим движением и только мгновение спустя подумала о том, насколько неосмотрительно поступила, оставив нож на столе. Но убирать его теперь не имело никакого смысла, потому что она не хотела показывать Беллатрикс, будто чего-то опасается. Потому нож остался лежать между ними. Сделав два больших глотка и едва не подавившись от раскалённой резкости, Гермиона скривилась, а затем, торопясь, словно в страхе передумать, произнесла: — В одной из миссий аврората я сильно пострадала, — начала Гермиона и запнулась от кома в горле, возникшего неожиданно и незаметно. Она подняла глаза на Беллатрикс, жующую сыр и внимательно наблюдающую за ней. В тот же миг к ней пришло запоздалое ощущение полной катастрофы. — Гарри и Рон не знали, чем мне помочь, пока я умирала. Я всё ещё не знаю, почему они выбрали Нарциссу, — проговорила Гермиона уже тише, будто боясь вспугнуть нечто хрупкое или же попросту не находя сил говорить дальше, и всё же продолжила, — но она спасла меня, она ни о чём не спрашивала, только действовала, уверенно и твёрдо. В конечном итоге это спасло мне жизнь. Беллатрикс нахмурилась, будто почувствовав, что это не всё, что львиная доля правды всё ещё скрыта от неё, и Гермиона добавила: — Я была беременна, — она увидела, как побелели пальцы на полупустом стакане, — от Драко. В глазах Беллатрикс загорелся болезненный восторг, мешающийся с презрением и чем-то неясным, неосторожным в своём проявлении. Гермиона ждала такой реакции, она выдохнула и откинулась на спинку стула, который жалобно скрипнул. Она помолчала, погружаясь в короткие обрывки тех воспоминаний, оплавленных агонией. — Нарцисса плохо перенесла это, — снова заговорила Гермиона, отпивая ещё и снова морщась. Так было легче вырывать из своего рта слова. Они тонули в виски и размягчались, становились податливыми. — А потом она выхаживала меня, как больную птицу. Когда следовало меня просто добить. Она невесело хмыкнула. — Она чувствовала вину за то, что сделала ты, — добавила она и подняла стакан, указывая пальцем на Беллатрикс и расплескав жидкость по руке и столу. — Хотя бы одна из вас, по её мнению, должна была. И она знала, что ты никогда не станешь. — Сложно чувствовать вину за то, о чём не сожалеешь, — Беллатрикс насмешливо пожала плечами, и в этом действии Гермиона отчётливо уловила отголоски прежней Беллатрикс Лестрейндж. Беллатрикс потянулась за долькой апельсина, осторожно обхватив её пальцами, по которым тут же побежал сок. Странное выражение лица Беллатрикс озадачило Гермиону, которая с удовлетворением проследила за действиями Беллатрикс, признавая победу за собой. Беллатрикс съела ещё несколько долек апельсина, игнорируя остальные фрукты. Очевидно, потому Нарцисса и положила так много апельсинов. Беллатрикс любит апельсины. Беллатрикс любит. Странные мысли. Странное сочетание. Гермиона допила остатки виски и поднялась из-за стола, чтобы подбросить дров в огонь, и когда она проходила мимо Беллатрикс, та поймала её за запястье, крепко сжав. В её пальцах было столько силы, что Гермиона удивилась, откуда бы ей взяться ведь выглядела Беллатрикс совершенно жалко. — Скажи мне вот что, грязнуля, — протянула она, глядя на Гермиону снизу-вверх. Вся она подалась вперёд, будто боясь, что их могут услышать. Гермиона, испытывая накатывающую дрожь, расходящуюся из-под чужих пальцев в том месте, где они сжимали её кожу, склонилась чуть ниже скорее инстинктивно, чем осознанно. Вероятно, кожа в том месте будет пахнуть апельсиновой цедрой, вероятно, останутся синяки. Думать об этом было смешно и странно, но почему-то Гермиона думала. — Тебе было очень больно? В её голосе скользила такая надежда, и Гермиона ощутила прилив тошноты. Она выдернула руку, а Беллатрикс вдруг заливисто рассмеялась. Это был смех, полный удовольствия, свитого с безумием. Глаза её блестели от влаги, выступившей в приступе смеха. — Не так, как тебе, — она снова ударила сильно и подло. И знала, что будет дальше. Они ведь ходили кругами. Беллатрикс тут же подобралась, оскалившись. Она вскинулась, но не удержалась на ногах и рухнула прямо на пол, в ноги Гермионе, которая брезгливо отступила, хотя брезгливость эта скорее была направлена на неё саму. — Два дня, Беллатрикс, — заговорила она, не давая Лестрейндж ни слова, ни манёвра для действий. — У тебя есть два дня, чтобы прийти в себя. А затем мы двинемся в путь. Она помогла бы Беллатрикс подняться, но та отказалась принимать её помощь. Беллатрикс подняла на неё глаза, и во взгляде, которым она пронзила Гермиону, таилось нечто такое страшное, чего Гермиона ещё никогда не видела прежде. — В конце, — произнесла Беллатрикс так уверенно, что Гермиона поверила ей в тот же миг, — ты пожалеешь обо всём. Клянусь, Грейнджер, ты пожалеешь. Гермиона отвернулась. Она знала это и без обещаний. Когда пришла ночь, они снова оказались каждая в своём молчании, в немом мирке, откуда не было выхода до самого утра. Гермиона спала и видела во сне потерянных детей, зовущих мёртвую мать, и женщину, которая любила апельсины. Было очень холодно.