Lux Aeterna

Hurts — Mercy Diary Of Dreams — Colorblind Max Richter — Song Of The Beyond Nils Bech — Echo На то, чтобы Беллатрикс выполнила свою часть сделки, потребовалась неделя, и Гермиона приняла это терпеливо. В последний вечер, ещё раз осматривая содержимое двух зачарованных сумок, она также терпеливо пыталась не обращать внимания на медлительность и раздражение Беллатрикс, стоящей где-нибудь неподалёку и комментируя каждое её действие. — Может, снова достанешь всё и разложишь на полу, чтобы убедиться, что ничего не забыла? — тяжесть её присутствия усиливалась с каждым мгновением, и Гермиона, не оборачиваясь, поняла, что Беллатрикс стоит над ней. Она даже могла представить позу, которую та приняла. — Ох, нет, тогда тебе снова придётся всё вынуть, чтобы убедиться, что ты действительно положила всё. — Я просто хочу быть готовой ко всему, что нас ждёт, — выдохнув, чтобы сбить собственное раздражение, отозвалась Гермиона. Она поднялась с корточек, чувствуя, как в онемевшие ноги хлынула кровь, и едва удержалась от того, чтобы растереть их ниже колен. Беллатрикс презрительно оскалилась, отходя в сторону. — Ко всему никто из нас не готов, зверушка. Гермиона задержала на ней взгляд. По-прежнему бледное, но уже не такое осунувшееся лицо, поджатые губы, придающие этому лицу обиженное выражение, волосы, собранные в пучок. Она всё ещё выглядела плохо, но слабость отступила, хоть и ненамного. И всё же теперь они могли двинуться дальше. Ничего кроме того, что они отправляются в Исландию, Беллатрикс не рассказала. Неведение Гермионы добавляло ей удовольствия, и она развлекалась тем, что игнорировала любые вопросы, наблюдая за тем, как старательно Гермиона пытается не выйти из себя. В конце она всегда хмурилась, что-то расстроенно обдумывая, и потирала шею, словно пытаясь поддеть пальцами ошейник. — Ну тебе, конечно, виднее. Они стояли друг напротив друга, будто что-то должно было решиться. Беллатрикс скривилась и протянула руку. Гермиона в растерянности смотрела на раскрытую ладонь, пытаясь понять, что это значит. — Так и будешь пялиться? — прорычала Беллатрикс. — Если бы была возможность трансгрессировать, не прикасаясь к тебе, я так бы и сделала. Гермиона подхватила рюкзак, взяла сумку и молча вложила руку в ладонь Беллатрикс. Тепло и сухость чужой ладони ошеломили её на несколько мгновений, будто она вообще впервые прикасалась к Беллатрикс. Но её собственная ладонь вспыхнула, будто всё тепло тела устремилось в одно место, место их соприкосновения. — Я и сама могла бы нас перенести, — зачем-то сказала Гермиона, вызвав снисходительную улыбку у Беллатрикс. — А мне говорили, что ты умная, — отозвалась Беллатрикс. — Я знаю место, куда нам нужно, а ты нет. Так что включи мозги, зверёк. Гермиона хотела возмутиться, но её взгляд упал вниз, на их сцепленные руки, на побелевшие пальцы Беллатрикс, и слова так и не сорвались с языка. Беллатрикс была права, и оставалось только надеяться, что ей хватит сил, чтобы перенести их обеих. Она посмотрела на лицо Лестрейндж. Глаза, наполненные чернотой, так же взирали на Гермиону. Было странно стоять здесь, в поглощающей темноте, смотреть друг на друга и держаться за руки. Но раздумывать об этом у Гермионы не осталось времени, через мгновение она ощутила чудовищное давление со всех сторон, очертания окружающего мира смазались, превратившись в серо-чёрное пятно. Несколько мучительных мгновений показались вечностью, обрушившейся на хрупкое человеческое тело. Последовал сильный толчок, будто они врезались в преграду. А затем Гермиона ощутила жуткий холод, словно десятки ледяных лезвий пронзили всю её плоть. Она едва не закричала от нахлынувшей боли, которой заканчивался этот холод. И упала, погружаясь в мягкую и холодную субстанцию, не сразу понимая, что это снег. Вокруг простиралась белизна, снежный буран взвивался от земли до неба, и казалось, что не осталось никаких границ. Тело по-прежнему сдавливало, само пространство действовало удушающе, в воздухе сквозила чужеродная магия и очень сильная, раз ощущалась так явственно. Холод сковал тело, двигаться удавалось с трудом. Гермиона подняла голову, оглядываясь и щурясь от мелкой крошки, врезающейся в кожу лица, в паре метров от себя она увидела смутный тёмный силуэт. Тревога затапливала её наравне со стужей, выхолаживающей нутро. Кровь она заметила не сразу, но яркие пятна виднелись даже сквозь белую пелену. В груди заколотилось, а тело, как ни странно, обдало жаром, она резко поднялась, игнорируя непослушность замёрзших конечностей, и бросилась к Беллатрикс, безмолвно лежавшей в снегу. Гермиона развернула её почти бесчувственными руками и вскрикнула, увидев её мертвенно бледное лицо и распахнутые от боли глаза. — О, Мерлин! — крик сорвался, и, казалось, повис в воздухе кусочками льда. Растерянная и заторможенная от холода, Гермиона прошлась руками по плечам и животу Беллатрикс, пытаясь понять, что не так. Беллатрикс часто и тяжело дышала через нос, сжав губы в напряжении. Она не издавала ни звука, слышалось лишь ужасное учащённое дыхание. Наконец Гермиона увидела длинную и глубокую рану, прорезавшую бок. Рана начиналась от рёбер и доходила до подвздошной кости. Застывшие руки быстро окрасились кровью, и Гермиона с ужасом осознала, что не может ни пошевелиться, ни придумать, что делать. Но ступор длился недолго, а руки быстро нащупали сумку, откуда достали настойку бадьяна. Рваными, нервными движениями она откупорила пузырёк и, умоляя не то себя, не то Беллатрикс, пробормотала: — Сейчас, сейчас, потерпи немного, — она залила рану настойкой и перевела взгляд на Беллатрикс, пугаясь безмолвности, с которой та терпела действие настойки. Она ждала крика, яростного и безумного, думая, что ей самой стало бы легче, будто Беллатрикс кричала бы за них обеих. Но Беллатрикс молча, едва что-то мыча, терпела, не отводя взгляда и выгибаясь. По сжатым кулакам струилась вода — снег обращался в ничто у неё на ладонях. Выдерживать её взгляд было хуже всего, он делал Гермиону беспомощной, заставлял чувствовать и переживать одну и ту же мысль, с которой всё началось: она ведь человек, живой человек. — Ещё немного, — просила Гермиона, зажимая рану собственным шарфом. Она сняла его автоматически, не задумываясь о том, что делает. — Нужно потерпеть. Буран усиливался, становилось холоднее, повсюду была лишь одна белизна, Гермиона едва чувствовала собственное тело, промёрзшее до костей. Волосы взмокли и заиндевели, кожа на руках потрескалась от мороза. А Гермиона всё продолжала сжимать руками пропитанную кровью ткань, будто видела в этом действии спасение. Она еле сдерживалась, чтобы не сорваться. Слёзы подступили к глазам, но сдаваться было нельзя, мысль о смерти, пришедшая так не вовремя, казалась холоднее, чем мир вокруг. Они замёрзнут здесь насмерть. Холод не достал её в тех пещерах, но получит её теперь. Вокруг никого и ничего не было, она кричала и звала на помощь, пыталась призвать свою магию, но не могла контролировать даже собственное тело. Местная магия подавляла силы, а её первобытная магия в таких условиях бессилия могла убить их обеих. Беллатрикс по-прежнему изредка судорожно хватала снег руками. Выносливость покидала её, уступая место холоду, а он отнимал остальное. Она беспрерывно смотрела на Гермиону, которая убрала затвердевший шарф, чтобы взглянуть на бок Беллатрикс. Рана стала меньше, но не затянулась полностью, Гермиона не знала, что сделать ещё, и едва соображала. Она беспомощно порылась в сумке, достала оттуда всё, что смогла найти — тёплые вещи — и накрыла Беллатрикс, морщась от боли. Укутала как могла себя, но этого было недостаточно. — Иронично, — прохрипела Беллатрикс, она выталкивала слова с таким трудом, что Гермиона ощущала ком в собственном горле, — что мы подохнем вместе, зверёк. Её губы посинели, бескровное лицо казалось мраморным. Гермиона не могла отвести взгляда, чувствуя, как сердце в груди перестаёт вырываться, замедляясь и наполняясь холодом. Она молчала, раскачиваясь, сидя рядом с Беллатрикс и глядя на свои окровавленные руки. Клонило в сон, а белое полотно становилось всё плотнее. Сейчас бы немного тепла, самую малость… — Ты привела нас на пустошь, — разлепив губы, проговорила Гермиона. Она щурилась, едва различая очертания окружающего, — здесь ничего нет. Повинуясь неясному порыву, Гермиона поднялась на ноги, прижимая к себе изо всех сил руки и тонкое пальто, от которого точно не было проку. Едва переставляя ноги, сделала несколько шагов, снова крича и взывая о помощи. В груди ещё трепетала надежда, что им помогут, услышат, но снег и ветер поглощали всё. Гермиона не удержалась на ногах и упала в снег, взрывая снежную крошку ладонями. Она услышала слабый стон Беллатрикс и поползла на звук, потому что белизна скрыла из виду всё то, что было дальше двух метров. — Беллатрикс! — закричала Гермиона, наконец видя очертания распластанной фигуры. Она нащупала ледяную руку в снегу и обхватила пальцами. Словно рассчитывала согреть. Беллатрикс не ответила, и Гермиона с ужасом осознала, что она без сознания. Твердая и ледяная, она казалась влитой в снег. — Нет уж, не смей засыпать! — закричала Гермиона, нависая сверху. Она едва двигалась, холод сводил с ума, и вдруг размахнулась из последних сил и ударила Беллатрикс по лицу. — Не засыпай! Гермиона запахнула на ней пальто и, сняв свое, накрыла им сверху. Рана снова кровоточила, она видела это по блестящему багрянцу, пропитавшему неплотную ткань пальто. Местная магия не давала ране зажить. Всё здесь обернулось против них. Тепла не осталось, надежды тоже. Гермиона растирала щёки Беллатрикс, опускала ладони под одежду, чтобы потереть грудную клетку, разогнать тепло. — Очнись! — истерия подходила всё ближе, с каждым звуком Гермиона словно теряла разум. — Не оставляй меня здесь одну, чёртова Беллатрикс Лестрейндж! Ты слишком много мне задолжала! Гермиону трясло, словно обезумевшая она то кричала на бессознательную Беллатрикс, оскорбляя, то принималась просить, но та оставалась безучастной и глухой к чужим мольбам. Кровь не переставала сочиться, Гермиона не переставала пытаться её удержать. Собственное тело отказывало, выталкивая жизнь. Оставался только белый цвет. Гермиона, окончательно обессилев, перебросила ногу через бёдра Беллатрикс, забираясь сверху, чтобы укрыть её собой, дать немного тепла, необходимого обеим. Защитить её от бурана или, может, просто почувствовать хоть чью-то близость напоследок. Гермиона ощущала, как собственное заледеневшее тело уступает сонливости. Она дышала на щёки Беллатрикс, но дыхание её было холодным, как и всё вокруг. Но прежде чем погрузиться в спасительную темноту, в избавляющую темноту, она увидела несколько движущихся силуэтов. Через завывания ветра послышались приближающиеся голоса. Но всё это было уже неважно, тьма подобралась близко и схватила её вместе с Беллатрикс, которую она укрывала собой. Очнувшись, Гермиона ощутила давление теплоты, она была укутана во что-то большое и тёплое. Крыша над головой была деревянной, и на несколько мгновений ей показалось, что они по-прежнему в охотничьем доме в лесу. Кто-то опустился рядом, и Гермиона повернула голову, чтобы увидеть лицо молодой женщины, которая облегчённо улыбалась. — Тише, — сказала она, когда Гермиона резко подскочила и сбросила с себя ворох одеял. — Тебе ничто не грозит. Меня зовут Ровена. — Где я? — спросила Гермиона, оглядываясь по сторонам и отмечая большой камин, в котором пылал огонь. Комната, в которой они находились, была просторной и светлой. — Где… — Твоя подруга тоже в порядке, — начала Ровена, но Гермиона снова прервала её. — Мы не друзья. Гермиона смотрела на Ровену исподлобья, недоверчиво. Но женщина терпеливо ждала. — Так где мы? — снова спросила Гермиона. — В деревне Вик, — отозвалась Ровена. Она встала и отошла к столу, взяла кружку и снова вернулась к Гермионе, предлагая той. — Это горячее вино, выпей. Гермиона приняла из рук Ровены кружку и, не думая больше, сделала сразу несколько глотков, тут же жмурясь от пряного вкуса и терпкой теплоты. — Вы попали в буран, — продолжила женщина, снова присаживаясь рядом. — Деревня защищена заклятьями. Маглы её не видят, но при вторжении волшебников срабатывает защитный механизм. Мы нашли вас едва живыми, но успели. Твоя подруга… — она осеклась, заметив недовольный взгляд, — жива благодаря тому, что ты зажала рану, накрыв её собой. Гермиона поёжилась, будто холод того момента снова её коснулся. — Рану залечили, если тебя беспокоит, — снова заговорила Ровена, она будто читала мысли и подстраивалась под них, но вторжения в разум Гермиона не чувствовала. — Вик, — задумчиво проговорила она, словно что-то припоминая, и тут же напряглась, — деревня тёмных волшебников? С иной магией? Обычная магия в этих местах подавлялась, потому считалось, что живут здесь только отшельники, пользующиеся тёмным волшебством. В своё время множество Пожирателей Смерти пытались скрыться именно здесь. Гермиона слышала об этом во время служения в Аврорате. — Я же сказала, что тебе ничего не грозит, верно? — спросила Ровена, мягко улыбнувшись. — Тёмной нашу магию называют лишь от непонимания. Но ты ведь и сама не так проста, верно? — Не понимаю, о чём вы, — Гермиона нахмурилась, снова настораживаясь. — Я это чувствую, — произнесла женщина, и отодвинулась, позволяя Гермионе встать, что та сделала с большой охотой. — Дикое, додревнее волшебство, не так ли? Говорить об этом становилось всё неприятнее, Гермиона не доверяла новой знакомой, несмотря на то, что была по-прежнему жива лишь потому, что Ровена спасла их с Беллатрикс от ледяной смерти. — Нет нужды бояться, что кто-нибудь из внешнего мира узнает, что Гермиона Грейнджер владеет дикой магией. — Ровена снова улыбнулась, заметив недоверчивое удивление на лице Гермионы, — да, мы сторонимся вашей цивилизации, но даже в нашем магическом сообществе всем известно о героизме Золотого Трио, избавившего мир от тирании Волдеморта. Ты знала, что он бывал здесь? Пытался завербовать местных волшебников. — Как видно, неудачно? — спросила Гермиона, ставя пустую кружку на стол. — Кое-что он всё же получил, прежде чем покинул эти места, — сказала Ровена, и по тени, пробежавшей по её лицу, Гермиона поняла, что это была болезненная тема. — Недалеко от нас деревня провидцев, двоих он убил после того, как услышал пророчество. — А вот и зверушка, живая и невредимая, — насмешливый голос Беллатрикс казался искажённым, словно эхо. Гермиона дёрнулась от неожиданности и едва не смела со стола кружку. Ровена выглядела недовольной из-за того, что их прервали, но ничего не сказала ни Беллатрикс, ни Гермионе. — Как и ты, видно, даже в аду тебе не рады, — сердито отозвалась Гермиона, с вызовом вздёргивая подбородок и глядя в глаза Беллатрикс. Присутствие Ровены Беллатрикс будто и вовсе игнорировала. Она прошла к камину и села в кресло. Сейчас она выглядела гораздо лучше, чем за всё время до этого, и всё же казалась обессиленной и жалкой. На ней было длинное тёплое платье и кардиган с длинными рукавами и глубокими карманами. Ровена вышла ненадолго и появилась снова, принеся кувшин с вином и корзину с апельсинами, чем удивила Гермиону. — Поговорим позже, — сказала она, кладя руку на плечо Гермионы и легонько сжав. — Вы должны рассказать, зачем пришли. Мало кто узнает вас, — добавила она, глядя на Беллатрикс, — но рисковать и задерживаться здесь не стоит. В проклятых землях, разделяющих Вик и соседнюю деревню провидцев, есть дом, стоящий на утёсе. Туда никто из наших не ходит, и как только вы обе окрепнете, сможете перебраться туда. Я и мои друзья поможем устроиться вам там, если вам придётся задержаться. Но пока лучше избегать вылазок за пределы этого дома. Буран продлится ещё пару дней, люди будут беспокоиться, чужакам не обрадуются, особенно учитывая, что защитная магия реагирует так на тебя, — она посмотрела на Гермиону, и в этом взгляде Гермиона увидела гораздо больше, чем Ровена могла бы сказать. Она знала, что произошло, и, по всей видимости, знала, что Гермиона преследует какую-то свою цель. Это ощущалось во всём, что Ровена делала и говорила, и во всём, чего она сказать не решалась. Она ушла, оставив Гермиону наедине с Беллатрикс. — Опять спасла мне жизнь, — внезапно произнесла Беллатрикс, с подозрением рассматривая Гермиону. — У тебя мания какая-то? Ты очень-очень забавная зверушка, — протянула она, предостерегая Гермиону от ответа взглядом, от которого могли остаться и следы. — Это заставляет меня ненавидеть тебя ещё сильнее, а ненависть очень хорошее чувство. Оно придает жизни вкус. Она оскалилась, будто дикое животное. Взгляд её стал непроницаемым, твёрдым. Гермиона почувствовала тяжесть в груди. Сама она не чувствовала ни ненависти, ни злости, только горечь отчаяния и бесконечную усталость. — Все ошибаются, — произнесла она безразлично, чем заработала ещё одну усмешку. Она сделала то, что считала важным для себя, а не потому, что хотела спасти конкретно Беллатрикс. Ничего больше в этом не было. — Так ты скажешь, что мы ищем? Беллатрикс лениво потянулась на кресле — странное движение на фоне уже привычного состояния Беллатрикс. Она, казалось, стала живее. Именно это вызывало беспокойство и предчувствие, что её действия и поведение всего лишь небольшая передышка. Беллатрикс копила ярость, где-то внутри неё зрело семя гнева. И когда оно расцветёт, оставалось лишь вопросом времени и безопасности. Гермиона качнула головой, скользнув взглядом по животу Беллатрикс. Она увидела, что платье разошлось по её талии, и на деле вовсе не было платьем. Край кофты обнажил повязку и полоску кожи, а Гермиона увидела собственные руки, обагренные кровью Беллатрикс. В горле пересохло, она с трудом отвела взгляд, стараясь отогнать воспоминания. Внутри что-то отозвалось, тёмное, голодное, взбудораженное теплотой крови, давно высохшей на её руках. Гермиона сжала кулаки, пытаясь подавить зверя, учуявшего тонкое место в броне. Голова закружилась, тело вдруг стало ватным, невесомым, такое не удержит ни ярости, ни тьмы. Но всё прекратилось по звуку голоса: — Я люблю апельсины. Я всё время думала о них, — Беллатрикс смотрела на огонь, потрескивающий в камине, и казалась странно умиротворённой. Старое видение этой женщины будто дало трещину, искажая её внутреннее уродство этим умиротворением. — В Азкабане. Они обе без конца трансформировались, и это вызывало трепетный ужас у Гермионы. Другая женщина произносила эти слова, другая женщина сидела перед камином, тихая, как её затаившаяся болезнь в отблесках огня. Гермиона внимательно всмотрелась в профиль Беллатрикс, которая словно обращалась к языкам пламени. Но наваждение исчезло так же быстро, как и появилось. Беллатрикс ответила на взгляд Гермионы и на её губах заиграла кривая плотоядная улыбка. — Сочувствуешь мне, зверёк, да? — голос её звучал притворно сладко. Гермиона дёрнулась, как от всплеска холодной воды, взгляд её изменился, но Беллатрикс видела достаточно. — Твоё грязное сочувствие оскорбительно. Беллатрикс выкрикнула это резко и грубо, подавшись вперёд, как змея при броске. Гермиона усмехнулась, на мгновение позволяя звериному проступить в её облике. Всё внутри отозвалось в этот момент, забурлило. И Гермиона с ужасом осознала, что на мгновение ощутила наслаждение. Что она могла бы не останавливаться. Как только в Беллатрикс проскальзывало что-то простое, очеловеченное, оно в тот же миг оказывалось обманом. Гермиона отошла к кровати и забралась под одеяло, игнорируя и взгляд Беллатрикс, следующий за ней, и её реплику, и само её присутствие. А затем не заметила, как уснула. Ощущения под ладонями были новыми, неизведанными и странно приятными. Во всём сквозила какая-то хрупкость. Она прикасалась к себе, чувствуя наплывы нежности и чистоты — ощущение давно забытого по неведомым теперь причинам. Дышалось легко и свободно, небо над головой ослепляло синевой, и она улыбалась, гладя себя по тяжёлому и круглому животу. Хотелось раздеться, ощутить мягкость собственной кожи, будто стать ближе к себе самой. Страшно было напрягаться, даже двигаться, но руки беспрестанно гладили живот, и сердце оплавлялось от любви и тоски, эта странная смесь делала восприятие острее. И навязчивая мысль о потере то и дело просачивалась в сознание, отравляя его беспокойством. Я буду любить тебя, и это всё исправит. Я буду любить тебя, и этого хватит. Я буду любить тебя, как никто не мог. Гермиона гнала дурное прочь, но враждебность, витавшая вокруг неё, становилась навязчивее, забивая цвета и краски. И свет померк. Темнота стремительно подступила со всех сторон, с темнотой приближалась беда и жар, от которых на земле останутся выжженные следы. Гермиона не могла подняться, не могла пошевелиться, часть неё ждала развязки, ждала с предвкушением, другая же рвалась прочь, потому что знала всё наперед. Поверх её рук легли чужие руки, тонкие, бледные, почти призрачные, и всё же не было теплее и твёрже них. Руки эти гладили живот, задевая её пальцы, переплетая со своими. — Твоё дитя уничтожит мир, мы будем пировать, бессмертные и неприкосновенные, — нашёптывал голос, слова эти вливались в уши теплом, растекались по коже, чужие губы скользили вслед за ними. — Мы возьмём твоё дитя, мы вырастим его непреклонным. Мы возведём его в Абсолют. Её язык был горячим, плавящим, он ранил кожу. А Гермиона со сдавленным ужасом сердцем ждала лишь того момента, когда чужой язык сплетётся с её собственным, будто именно так и должно быть. Скорбь поглощала её, а она лишь ждала, когда рот заполнится раскалённым оловом чужого языка. Она почти видела её лицо и чувствовала теплоту волос, скользящих по её щекам. Поцелуй был диким, безбожным, подобным ритуальному пожиранию плоти. Внутри разрасталась пустота, и когда женщина с ядовитым языком и горячими руками исчезла, Гермиона осознала, что внутри неё мёртвая пустошь, и дитя спит во чреве вечным сном. Она кричала. Кричала до тех пор, пока не проснулась. Она подскочила на постели, в ворохе мокрых одеял, повсюду был беспорядок, битая посуда и осколки стекла. Завывал ветер, снег падал прямо на пол. Беллатрикс скорчившись сидела в углу, держась за бок. Гримаса ужаса отразилась на её лице, сделав его каменным. Над Гермионой стояла Ровена, вытягивая руки как-то жалко и настороженно. Она медленно пыталась подступить, а Гермиона никак не могла понять, чьё рычание заполняет пространство и откуда валит чёрный дым. Она слышала лишь гулко бьющееся сердце внутри и рёв боли. — Гермиона, — Ровена всё ещё пыталась приблизиться, тревожно вглядываясь в её лицо. Она обращалась к ней, но собственное имя звучало неправильно, будто принадлежало не ей. Беллатрикс настороженно выглядывала из-за спины Ровены. Гермиона напряглась и вытянулась, уловив движение Беллатрикс, которая потихоньку поднялась и будто тоже приближалась. Она прищурилась, а дым стал плотнее. Склонив голову и сузив глаза, Гермиона наблюдала за двумя женщинами как будто откуда-то издалека. Ей было страшно и одновременно она чувствовала вызов, охотничьи инстинкты проснулись и заиграли внутри. Она шарила руками по плоскому животу, пытаясь понять, что не так. Что было во сне? — Ты в безопасности, — снова заговорила Ровена, делая шаг вперёд, — нужно просто успокоиться. Почему? Почему? Гермиона не понимала, что не правильно. — Грейнджер, — протянул тот же голос, который что-то смутно обещал во сне, и Гермиона встрепенулась, тихонько дыша и принюхиваясь. Её взгляд сместился в сторону Беллатрикс. — Успокой свою магию. Это был всего лишь сон. Гермиона медленно двинулась вперёд, как хищник, подбирающийся к жертве. Её движения были плавными и в то же время механическими, будто два разных существа двигались в одном. Она всё осознавала, но не могла управлять собой, тем, что проснулось внутри. Магия бурлила вокруг. Её магия. — Грейнджер! — нетерпеливо прорычала Беллатрикс. Гермиона вздрогнула, и наваждение спало. Сон закончился, всё, что происходило во сне, там и осталось. Она была в безопасности и определённо точно не была беременна. Это тоже осталось в прошлом и где-то во снах. Она расслабилась. Влажная и холодная дрожь прокатилась по телу, Гермиона виновато посмотрела на Ровену. — Простите, — произнесла она со смирением, за которым сквозила усталость. — Я всё уберу, — она поднялась, но была остановлена Ровеной, которая положила руки ей на плечи. Она придвинулась так, чтобы услышала её только Гермиона. Чужая близость обжигала и вызывала чувство отвращения, но Гермиона не отшатнулась, устремляя взгляд на Беллатрикс и получая в ответ такой же пронзительный и тёмный взгляд. Она смотрела на неё из-за плеча Ровены и чувствовала себя почти так же, как несколько мгновений назад. — Только воссоединение не даст тебе потерять человеческий облик окончательно. Магия, которую ты призвала, признала тебя своей, потому что откликается лишь на великую скорбь, твоя нечаянная жертва сделала тебя безграничным сосудом. Ровена всё говорила, а Гермиона чувствовала, как холодеет под сердцем, чувствовала поражающее остриё взгляда Беллатрикс, который становился всё сильнее, напористее. Она оставалась в стороне, это её злило и беспокоило, но она не смела возражать. Гермиона заметила это, как и то, что думала совсем не о том, о чём следовало в тот момент, когда Ровена пыталась донести до неё нечто важное. Какое-то предостережение. Воссоединение, о котором она говорила, было нереальным, Гермиона знала, что способа вернуть себе осколок души не существовало, так что же тогда? — Но если исчезнет твоя человечность под напором дикой магии и обстоятельств, в которых ты пребываешь теперь, останется лишь зверь. Что бы ты ни услышала, — добавила она, сжимая пальцы на плечах Гермионы, — помни лишь о том, что твоя цель — воссоединение. Я не вижу твоей дальнейшей судьбы, но если ты та, о ком говорят провидцы и мои видения, мы все в большой опасности, потому что Беллатрикс Лестрейндж близка к своей цели, несмотря на то, что ещё не видит твоего настоящего лица. — Я не понимаю, — прошептала Гермиона. — Скажи мне больше, объясни. — Я не могу, — отозвалась Ровена и разжала пальцы. По телу Гермионы снова прошла дрожь. Отодвинувшись, Ровена бросила взгляд на Беллатрикс. — Завтра вечером я переведу вас в дом у обрыва. Твоя рана почти затянулась, наблюдение тебе не нужно, и ты можешь остаться на ночь в этом доме, чтобы избежать лишних вопросов. Вечером здесь будет шумно. Праздник жнецов. Беллатрикс недовольно и коротко кивнула. Она держалась почти почтительно с Ровеной, уважение, очевидно, было присущим ей чувством. Эти люди почти не пострадали от тирании Волдеморта, потому что взять больше того, что взял, по словам Ровены, он не осмелился. Утверждать было сложно, Гермиона всё ещё не могла всего понять по той простой причине, что Беллатрикс ничего не говорила, а Ровена не говорила ясно. Спустя полчаса в комнате не осталось и следа от беспорядка и разрушений. Ровена развела руками, призывая магию. Погружённая в своеобразный транс, она устранила последствия небольшой диверсии и исчезла за дверью. В воздухе отчётливо ощущался запах жжёной древесины и мёда. Волшебство ещё некоторое время струилось в пространстве, неся странное успокоение. Оставшись одни, и Беллатрикс, и Гермиона разошлись по своим углам. Только теперь Гермиона заметила кровать, стоящую поодаль от входа, практически в тёмном углу. В доме, отведённом для их укрытия, оказалась отличная ванная комната, и Гермиона воспользовалась удобствами, по которым тосковала ничуть не меньше, чем по прошлой жизни. Когда она вышла, свежая и одетая в чистые тёплые вещи, она нашла Беллатрикс расхаживающей из угла в угол. — Что она тебе сказала? — спросила она напряжённо и требовательно. Гермиона пожала плечами. — Не думаю, что тебя это касается. Беллатрикс двинулась в её сторону, но Гермиона и не думала отступать, встречая близость Беллатрикс как старого друга. Расстояние между ними было сокрушено, а угроза, плескавшаяся в этом узком пространстве, лизала кожу Гермионы на ряду с частым дыханием Беллатрикс. — Меня не волнует, что ты думаешь, а чего не думаешь, — прошипела Беллатрикс, приблизив своё лицо. — Я хочу знать, что сказала тебе эта чёртова ведьма! Напряги извилины, зверёк, ты сама говорила, что мы в одной лодке, я должна знать, что она пытается от меня скрыть! Её разум защищён, но зачем пытаться ломиться в закрытую дверь, когда можно постучать? Она подняла руку и несколько раз легонько стукнула Гермиону в грудь костяшками пальцев. — Я ничего тебе не скажу, — отозвалась Гермиона, чувствуя улыбку на своих губах. Её бесконечная усталость, казалось, сочилась даже сквозь поры, но если придётся снова сражаться, то она сделает это, не раздумывая. — Если не хочешь драки, Беллатрикс, уйди с дороги и оставь меня в покое. Но та не сдавалась, не желая отступать. Она вся напряглась, выжидая момента, как выжидает хищник. И Гермиона, вдруг осмелев, положила ладонь на бок Беллатрикс, ощущая шершавость и теплоту ткани. Магия заиграла на ладони легко и вызывала трепет внутри. Она слегка надавила, наклоняясь так, что едва не коснулась рта Беллатрикс своим. Мысль, вспыхнувшая в сознании, не привела её в ужас от возможности подобного прикосновения, будто Гермиона уже знала, каким оно было. А бояться того, что уже пережил, нельзя. — Лучше пусть заживает, чем откроется снова, правда? — протянула она. Беллатрикс безумно улыбнулась, словно только и ждала угрозы. Это её явно позабавило. Она уже схватила руку Гермионы, сжимая пальцы, когда в дверь вдруг постучали, а следом отворили. Внутрь вошла седовласая женщина низкого роста, настолько низкого, что сначала Гермиона приняла её за ребёнка. Её бесцветные водянистые глаза смотрели жадно. От такого взгляда немедленно захотелось отмыться. Гермиона отступила от Беллатрикс, вырывая из её хватки руку. А женщина, будто ничего не замечая, прошла внутрь, криво ухмыляясь. В её глазах помимо жадности светилось странное восхищение, походящее больше на почтение. Она раскрыла рот, в восторге оскалив мелкие зубы. И Беллатрикс, и Гермиона застыли, объятые странным притяжением. Незнакомка остановилась в нескольких шагах от них, а затем сделала то, отчего у Гермионы похолодело в сердце, а шрам болезненно заныл, словно ожил и зашевелился подобно змее. Она поклонилась со словами: — Тёмная мать. Гермиона попятилась, захлебываясь захватившим её ужасом и не обращая внимания на недоумённый взгляд Беллатрикс. — Сигурлауг! — воскликнула появившаяся Ровена, нервная улыбка выдавала её смятение и волнение. — Вот ты где! — она подошла к женщине, приобняла за плечи и потянула к выходу. — Она немного не в себе. Надеюсь, она не сказала ничего обидного? — Ничего разумного, по крайней мере, мы не услышали точно, — язвительно бросила Беллатрикс, явно успокоившись. Ровена ещё раз улыбнулась, будто это должно было сгладить возникшую ситуацию, а затем удалилась вместе с Сигурлауг, блаженно взирающей на Гермиону, стоящую у стены. Беллатрикс, казалось, забыла о происходящем до того, как ворвалась сумасшедшая, и предпочла усесться перед камином. Ей будто всё не хватало тепла, и она надеялась получить его за те дни, когда молчала о холоде. Гермиона ощущала истончающийся предел. Было нечем дышать, успокоившийся буран превратился в лёгкую метелицу, но всё так же наводил тоску, от которой хотелось лишь одного — лезть на стену. Слишком много необъяснимых событий. И слишком мало ясности. Сон, который смазался в памяти, но по-прежнему был ярок на ощущения, не давал покоя. Магия внутри бунтовала, требуя выхода. Отчаяние брало за горло, едва не вырывая хрипы. Гермиона смотрела на Беллатрикс, не имея силы отвести взгляда. Она знала, что во сне они сделали что-то отвратительное, хуже всего того, что могло было быть сделано до этого. При мыслях об этом Гермиона испытывала бесконтрольное влечение, в котором не было сексуальности или чего-то физического, она лишь хотела ощутить немного человеческого тепла и успокоиться. Но рядом была лишь Беллатрикс. Неприступная, непоколебимая, жестокая Беллатрикс, с которой они разделили гораздо больше, чем могли бы любовники. С этими мыслями подступала и сонливость. А погрузившись в дремоту, Гермиона снова видела сны, наполненные тёмными знамениями, грязными сексуальными сценами, она видела себя в куче обнажённых и сплетённых между собой тел, слыша плач младенца. Звон цепей подгонял её, но она оставалась на месте, силясь рассмотреть кого-то или что-то, кружащее вокруг неё. Внутри пылало тянущее желание, жажда пресыщения, выныривающие из сна на поверхность реальности. От этих ощущений Гермиона проснулась и тут же ощутила странное чувство тревоги. Его тут же оглушили мысли, словно она бесконечно пребывала в мысленном процессе. Накатывала тошнота. Ровена утверждала, что её человечность на исходе, но не сказала и не сделала ничего, чтобы исправить это. Безопасно не было и здесь, пусть Ровена и утверждала обратное. Беллатрикс пошевелилась где-то в темноте, и следом Гермиона уловила движение и двинулась тоже. Она встала с постели, предчувствуя неясно, но осознанно. В следующее мгновение она была схвачена за горло, от неожиданности и быстроты происходящего она не успела отреагировать, лишь беспомощно обхватив запястье Беллатрикс. — Я хочу знать, что тебе сказала Ровена, — прошипела она. — Мы не закончили, а я не люблю оставлять дела незаконченными. Она выжидала, терпеливо и искусно. Беллатрикс позволила ночи и обманчивому спокойствию усыпить бдительность Гермионы, а теперь спрашивала то, что ей причиталось. — Лучше отпусти, — прохрипела Гермиона. — Не вынуждай меня! Но Беллатрикс будто и не слышала. Её глаза опасно блестели в темноте, словно внутри неё разгорелось пламя. Она сжала пальцы сильнее, насмехаясь и явно получая удовольствие. Одичавшая, набравшаяся сил, она действительно не собиралась отступать перед желаемым. Гермиона попыталась сбросить руку Беллатрикс, но не получилось, та просто сжала пальцы сильнее. Темнота перед глазами стала плотнее, а затем всё пришло в движение. На этот раз она не стала сдерживаться, она позволила себе. Одного сильного рывка хватило, чтобы отбросить Беллатрикс к стене, она ударилась и осела на пол, коротко вскрикнув. Гермиона бросилась к ней, чётко различая её фигуру в темноте. Рык в её груди поднялся вверх и скатился к губам, срываясь и разрывая тишину. Она схватила Беллатрикс за грудки и подняла её, впечатывая в стену и прижимая своим телом так, что они почти сливались в одно целое. Её запах, яркий и жалящий, въелся в лёгкие: сосновая смола и кофейная горечь, омытые талой водой. Странный, вызывающий трепет, запах. Гермиона собиралась ударить, но остановилась, приблизив лицо. Она принюхивалась подобно зверю, выясняющему, кто перед ним: враг, добыча или же свояк. Беллатрикс застыла, и даже тяжёлое дыхание оборвалось под напором этого момента, пока Гермиона всматривалась в её лицо своими чёрными глазами и пыталась что-то учуять. Человек. Перед ней был человек. Живое существо. Живое и дышащее, источающее тепло и странный аромат сладкой горечи. Из-за него всё обретало смысл, которого зверь осознать не мог, но чувствовал. Когда она потянулась вперёд, в этой своей звериной маске, Беллатрикс на короткий миг с ужасом подумала, что она поцелует её. Эта нелепая и дикая мысль отразилась у неё в глазах. Полоснула по сознанию, оставив борозду. И Гермиона будто откликнулась на эту мысль. Она вздрогнула и усилила хватку. Они так долго боролись, раня друг друга, они ненавидели, они презирали, но они были всем, что у них осталось теперь. Искалеченные и одинокие. Гермиона это ощущала за них обеих, и вся её дикость выплёскивалась на это существо, зажатое между нею и стеной. Она чувствовала её, чувствовала Беллатрикс, её тепло, противопоставленное её собственному одиночеству и тоске, которая преследовала Гермиону неотступно. Мгновение назад она была готова разорвать её, магия в ней ликовала в предвкушении, а теперь они вдруг слились в одно существо: и зверь, и человек. Гермиона просто хотела тепла, совсем немного человеческого тепла. Отчаяние скрутило её, и она вдруг опустила лицо к шее Беллатрикс, к волосам. Образы из сна заполнили её, оживляя все те ужасные ощущения, дрожь пронзила тело, разлилась лавой в утробе. Отчаянная жажда чужой близости сдавливала с такой силой, что ломались контуры, и вся эта кипящая магма вырывалась наружу, оставляя оголенную сердцевину. Гермиона дёрнулась вперёд под этими обжигающими ощущениями, стараясь избавиться от этого дикого зуда. Разомкнула губы в нерешительном и зверином жесте. Беллатрикс ошеломлённо застыла, глубоко дыша. Слегка задев зубами кожу, словно не сумев укусить, Гермиона выдохнула. Её дыхание ударилось жаром о шею Беллатрикс и заиграло на собственных губах эхом. Под волосами у Беллатрикс скопился этот её запах, преследовавший Гермиону несколько лет и во снах и наяву. А теперь он звал, лишая и разума, и контроля. Гермиона отчаянно зажала плоть между зубов и застыла, тяжело дыша. Как животное, голодное дикое животное, делающее первый укус прежде, чем вгрызться со всем остервенением. Неосознанно Гермиона ослабила хватку на запястьях Беллатрикс, чувствуя, как повлажнела кожа под её пальцами. Кожа между зубов была мягкой и нежной, сдави она сильнее — прокусила бы с такой же лёгкостью, с какой можно перебить птице хребет. Дышала она теперь медленно, но шумно, сознание постепенно прояснялось. Разбитость, царящая внутри, щерила свои острые углы, и до катастрофы оставалось всего ничего. Беллатрикс невольно шевельнулась, и Гермиона вдруг осознала, в каком положении они находились, и что именно она делала. Ошеломлённая, она разжала зубы и посмотрела Беллатрикс в глаза. — Ты действительно животное, — прошептала Беллатрикс, будто смирённая этим укусом. — Не больше, чем ты, — отозвалась Гермиона, чувствуя странную пустоту, наполняющую её, как река русло. Она усмехнулась, чтобы скрыть неожиданно подступившие слёзы. И отошла в сторону, давая Беллатрикс выбраться из западни. На губах ещё долго оставался запах чужой кожи и горечь, жалящая язык.