Lux Aeterna

Michal Smorawinski — Demons Breath Cliff Lin — Ultraviolence IAMX — Animal Impulses Killer Tracks — In The Shadows Тело, охваченное жаром от побега и того, что случилось ранее, походило на расплавленный воск, Гермиона самой себе казалась невероятно пластичной. Но за всей этой гибкостью, каменной оставалась хватка. Она по-прежнему держала Беллатрикс за руку, а когда они оказались под крышей ожидавшей их Ровены, Гермиона обхватила Беллатрикс чуть выше запястья, второй рукой дёргая ту на себя. — Ты хоть представляешь, какому риску подвергла нас?! — зашипела Гермиона, сдавливая сильнее, понимая, что делает это от необходимости удостовериться, что та больше не исчезнет и что всё под контролем. Беллатрикс нахмурилась и впервые не проявила ответной агрессии. Она только опустила голову, глядя на побелевшие пальцы, ухватившие её руку. Кожа под ними наверняка побелела тоже, однако контуры пальцев были обведены краснотой. — Отпусти, — сказала она, не вкладывая в тон ни угрозы, ни злобы. Только сухость, какая наступает после многочасового пылкого спора. Гермиона отступила, стараясь не смотреть на следы, оставшиеся от её рук. Беллатрикс потёрла запястья и молча схватила протянутые ей сумки. Ровена двигалась быстро и молчаливо: всё, что должна и могла, она уже сказала. Гермионе она протянула мешок на кожаном ремне, заглянула в глаза кратко, почти мимолётно. Гермиона повязала ремень вокруг талии, задев пальцами лёгкую неровность на боку под слоем одежды. Нахлынула волна отвращения. Тонкая стянутая кожа запульсировала, Гермиона сжала зубы до боли в челюстях и скулах. И всё же ей не удалось удержать звук, лёгкое мычание сорвалось с губ, привлекший внимательный взгляд Беллатрикс. Ровена поставила между ними старую щербатую метлу. Портал. — Возьмитесь за рукоять, — Ровена дождалась, пока обе они исполнят приказ. — Как только я отпущу, портал перенесёт вас в нужное место. Она посмотрела на Гермиону. — Удачи, — произнесла одними губами и разжала пальцы. Мир стянуло, и разноцветные полосы стали закручиваться в одну точку. Гермиона ощутила, как внутренности сначала сдавливает, а затем они словно наполняются жидкостью, тугостью, от которой хочется закричать, но она не смогла открыть даже рта. Всё закончилось так же быстро. Лёгкий хлопок, и пространство вокруг вновь стало полноценным, его разжало. В несколько первых мгновений после перемещения Гермиона испытала онемение такой силы, что показалось, её тело утратило волю, слившись с пустотой. Она едва устояла на ногах, а когда зрение и слух вернулись, она поняла, что стоит на коленях, упираясь руками в грязный пол. Она пошарила ладонью, словно желая убедиться, что это надёжная опора, а затем резко поднялась и осмотрелась по сторонам. Различив в темноте сгорбившийся силуэт, она едва удержала между зубов взявшееся непонятно откуда «ты здесь». Словно всё, в чём она нуждалась — это толика облегчения. Тишину наполняло шумное и тяжёлое дыхание. Тьма за окном, будучи полностью непроницаемой, постепенно ослабевала внутри дома. — Ты не ранена? — Гермиона подала голос, угнетаемая копящимся молчанием. Оказалось очень трудно поверить, что, оказавшись на грани, она ничего не утратила, что они выбрались. — Нет, — немного погодя отозвалась женщина, в её голосе слышалась неподдельная оживлённость. — Я не думала, что ты решишь вмешаться, — вдруг произнесла Беллатрикс. — Не тогда, когда там будут твои друзья. Сдаётся мне, зверёк, что вернуть своё доброе имя тебе будет труднее, чем до того. Беллатрикс искренне забавлялась, её хриплый смешок, казалось, взвил облако пыли, но на деле она просто смахнула слой грязи со стола, прежде чем опустить на него одну из сумок, которыми снарядили их Ровена и Нарцисса. — Мы заключили сделку, — тихо добавила Гермиона, копошась в мешке, который висел у неё на поясе. — У меня не было выбора. В запахе пыли и сырости потонул тихий голос Беллатрикс, больше похожий на рык, который издаёт зверь, смирившись со своей участью. — Ты могла оставить меня на том полу. Руки Гермионы замерли, облачённые жёсткой тканью. Она на мгновение задумалась, заинтересовавшись внезапно тем, что почувствовала. Но сердце было спокойно, только необратимость склизкой змеёй подняла голову, тронула холодной мордой край сердца и свернулась снова. Существовало такое огромное количество «могла» и «если бы», что все они перестали иметь значение. Будь она во власти вернуть определённый момент жизни, чтобы выбрать что-то другое, то все свои «если бы» она применила бы гораздо раньше. Гермиона наконец отыскала несколько толстых свечей, два коробка спичек и одну зажигалку. Прежде чем внутри вспыхнул оранжевый свет, заливая серые углы, Гермиона ощутила, как Беллатрикс снова двинулась. Спустя мгновение дрожащее пламя свечи отбросило пляшущие тени на бледное лицо Беллатрикс, оказавшейся перед ней. Недобрый огонёк в её тёмных глазах вспыхнул так же стремительно. Гермиона сделала шаг к ней, не отводя взгляда, не испытывая страха, не злясь. Ей стало отвратительно никак. Она приблизилась лишь для того, чтобы передать Беллатрикс свечу. А задев её ладони кончиками своих пальцев, Гермиона быстро отдёрнула руки, как если бы на кожу попал горячий воск. Не из-за прикосновения. Их близость больше не вызывала расслоения реальности, сомнений в том, как такое могло произойти, Гермиона срасталась с этими ощущениями: они в одном пространстве, это единственная данность, что ей осталась. И совсем не хотелось думать, почему она так отчаянно защищала Беллатрикс, почему жизнь этой женщины так волновала зверя внутри неё. Сделка могла объяснить много, но не объясняла всего. Просторная комната заполнилась золотисто-оранжевым светом свечей. Гермиона расставила их по всему периметру, примечая убранство комнаты. Заброшенное и грязное пространство, скудная мебель, полуистлевший ковёр, забитый грязью, облупленные окна с мутными от пыли стёклами. Чудовищный ветер бился в стены и гудел в дымоходе. Беллатрикс следила за каждым движением Гермионы, будто выжидая. Возможно, это был её способ ни о чём не думать. В конечном счёте она больше не предпринимала попыток задеть Гермиону или просто поговорить. За несколько минут Гермиона обошла весь дом: четыре комнаты, каморка, которая служила чем-то вроде бани, несколько высоких бочек и ванная на высоких медных ножках. Отхожее место тоже когда-то было обустроено, оно находилось чуть поодаль от основных комнат и соединялось небольшим коридором с домом, который оказался крепче, чем Гермиона предполагала. Разруха, представленная ей вначале, на деле же была лишь следствием неухоженности и запущенности. Возможно, сохранить свою крепость дому помогло проклятье. Гермиона ощутила пронизывающий поток холодного воздуха, прорывавшегося через несколько довольно крупных щелей в досках. Метель становилась всё сильнее, а порывы ветра лютели, загоняя в дом всю уличную стужу. Отыскав два крупных деревянных ведра, Гермиона закуталась в тёплую шаль, которую положила Ровена, и вышла на улицу, увязая в снегу и черноте, висящей над землёй и домом. У неё не было ни вкуса, ни запаха, она не ощущалась под пальцами или на коже. Гермиона осторожно пошарила рукой в воздухе, переставила ноги, взрыхляя снег. Ничего не произошло. От холода немели пальцы, сталкиваясь с горячей кожей, снег таял и у неё быстро намокли ноги. Гермиона набрала в вёдра снега и как можно скорее зашла в дом. Ей предстояла длительная и кропотливая работа, а от Беллатрикс помощи она, конечно, не ждала. Разжечь огонь в камине никак не удавалось, Гермиона пробовала призвать магию, но ничего не выходило, только тело наполнялось тяжестью, будто все её поры были забиты, и каждый раз, обращаясь к волшебству, она лишь усиливала эту тупость в костях. Ветер был слишком сильным, задувал в дымоход. Рядом с камином были сложены дрова, почти изгнившие за множество лет опустошения. Положив в камин как можно больше, в надежде, что хотя бы это поможет удержать пламя, Гермиона всё же смогла развести огонь. Этого хватило, чтобы она растопила снег, хорошенько вымыла вёдра и три высокие бочки, которые впоследствии собиралась заполнить талой водой. Отмыв ванную, она снова выбралась из дому, чтобы принести ещё снега. Спустя несколько часов ей удалось принести снега достаточно, чтобы они могли помыться и сварить ужин. Беллатрикс ничего не говорила, сидя в продавленном кресле и молча наблюдая за передвижениями Гермионы. Она делала это снова и снова, подобно хищнику, изучающему повадки жертвы. — Ты так суетишься, — наконец, устав от кокона тишины и бесконечных передвижений, Беллатрикс заговорила. Она снова склонила голову набок, прищурившись. Поджав ноги под себя, она сидела, свесив руки между разведённых бёдер. Гермиона обратила внимание на безвольность её бледных кистей в этом золотистом полумраке, похожих на мрамор. — Точно домовой эльф. — Ты настолько отчаялась, что жаждешь моего внимания? — Гермиона выжала тряпку и потянулась к окну. — Или это попытка сделать вид, будто ничего не изменилось и ты по-прежнему великая и ужасная Беллатрикс Лестрейндж? Гермиона говорила безразлично, продолжая оттирать грязь. Уборка её успокаивала, эти простые действия были чем-то из прошлой жизни, повседневной рутины, которую в обычное время она скорее ненавидела. Хотя во времена, когда они скрывались в лесах и жалких лачугах, ей нравилось наводить порядок, обустраивать жилища, чтобы в них было хотя бы немного, но уютно. Но тогда у Гермионы были Гарри и Рон — целый мир. А теперь… Она повернулась. Беллатрикс молчала, оставаясь бледной тенью в том углу, в котором сидела. Перепады её состояния ощущались почти физически, она словно переполнялась энергией, а в другой момент была столь же пуста, как этот дом, в котором до их прихода царила только тьма. В голове полыхнула мысль «ты всё, что у меня есть». Глаза заполнились слезами практически молниеносно: тяжёлые и горячие, они застлали взор. Гермиона отвернулась, страшась обнажить эту свою внезапную слабость. Она опустилась на пол и стала остервенело тереть, да с такой силой, что едва не сбила костяшки. Глотая тихие рыдания, она очищала их жилище, представляя, что и сама становится чище. Ближе к ночи вьюга за стенами дома разыгралась с такой силой, что огонь едва держался, грозясь погаснуть под напором холодного воздуха, бившего в стены, в дымовую трубу и окна, звенящие от каждого дуновения. Снег облепил стёкла, и у Гермионы, к этому часу закончившей уборку комнаты, в которой был камин, создалось чувство полного вакуума. Почему-то это было хорошо, будто надёжно. Беллатрикс безмолвно копошилась где-то в углу, обнесённая пляшущими тенями. Она обустроила лежанку на низенькой кровати, стоявшей в дальнем углу комнаты. До этого она вымылась в ванной, которую очистила Гермиона, не сказав ни слова благодарности за то, что та позаботилась о воде. Оставшиеся комнаты были заполнены едким дымом, потому что Беллатрикс сложила под ванной небольшой костёр из трухлявых брёвен, чтобы согреть воду. И теперь каждый раз, когда приходилось открывать дверь в комнату, в которой они обосновались, дым проникал и к ним. Молчание, тонкой паутиной развешанное между стен, превращалось в угнетающую тяжесть. В молчании Гермиона слишком отчётливо слышала себя и её было много. Она думала о доме, о времени, когда не знала, что существует жестокость непостижимой силы, что с врагом можно разделить такую близость, что не устоит ни одна граница, что добро утрачивает силу, а свет очень быстро сменяется тьмой. В молчании Гермиона вспоминала, что кожа у Беллатрикс тёплая, а от запаха нельзя забыться дольше, чем хотелось бы. Забираясь в скрипучую постель напротив кровати Беллатрикс и кутаясь в шаль и плед, которые им отдала Ровена, Гермиона думала о том, что человек дичает от одиночества, завоёвывающего внутри всё живое. В молчании Гермиона вспоминала о тех днях, когда, закрывшись в библиотеке Блэков, поглощала знания, которые отравляли её. Тогда она считала, что это в конечном итоге спасёт от тех теней, что хватали её по ночам ледяными руками, от теней, смеявшихся и полосующих руки. Пахло тогда так же, как сейчас — золой, пылью, дымом и травами. Ни одна из них не решилась погасить свечи, и Гермиона вынула из-под одеяла руки, разглядывая их в неверном свете. Буквы, въевшиеся болью в кожу, были бледны, но глубоки. Отчего-то подумалось, что сама она себе шрамов никогда не наносила. Не причиняла себе боли внешней, чтобы заглушить внутреннюю. Никогда не пыталась оборвать свою жизнь намеренно. Возможно, дело в том, что она не несла свою боль одна. Рядом всегда были те, кто разделял эту ношу с ней. Не пытался перетянуть её на себя, только нести вместе с ней. Искалеченные дети, вот кем они были. И кем осталась она сама. Когда сон наконец подобрался и Гермиона смирилась с тем, что ей придётся увязнуть в грядущей тьме, Беллатрикс зашевелилась. Её сторона была менее освещена и потому черты её лица были нечёткими. В полумраке блеснули её глаза. — Почему Драко? — раздалось в неожиданный момент. — Как это вышло? Голос Беллатрикс звучал сухо и странно дрожал, очевидно, ей было так же холодно. Огонь давно погас, и разжечь его снова, чтобы он не угасал, не получилось. Тепло мерно, медленно, но покидало эти стены, оставляя пространство для стужи. — Это была случайная связь, — отозвалась Гермиона, почти не раздумывая. Сам факт больше не причинял ей боли или сожалений, он просто стал очередным звеном в цепи обстоятельств, приведших её к скорби. — Мы оставались выгоревшими и потерявшими так много, что даже не осознавали своих потерь. Вы ведь никогда не задумывались о том, что мы были просто детьми, втянутыми в кровавую бойню. И когда всё это закончилось, мы не были победителями, мы были теми, кто выжил. Беллатрикс молчала, прислушиваясь к каждому слову. Гермиона помолчала тоже, надеясь, что Беллатрикс что-нибудь скажет, но та оставалась безучастна. Она только внимала, пока голос Гермионы тонул в вое метели. — Отец Драко отнял у своей семьи даже намёк на безопасность, — от злобы, прозвучавшей в голосе Гермионы, казалось, содрогнулось пространство. Беллатрикс же лишь дёрнула плечом. Её внимательность была выжидающей, тягучей, и Гермионе хотелось говорить. — Каждый день он оставлял и Драко, и Нарциссу с Ним, со всеми этими ужасными людьми. И ты была там, ты не боялась за сестру? — Это была великая честь! — Беллатрикс сорвалась на крик, вспыхнула, как сухой лист, занявшись от огня. — Тёмный Лорд выказал доверие, он выбрал их, они должны были радоваться! Но ты всего лишь поганая грязнокровка, тебе не понять! Гермиона вскинула голову, прищурившись. Ей вдруг стало смешно. — Да, какая, к чёрту, разница? — она покачала головой. — Кровь — это лишь субстанция, клетки и минералы. Я маглорождённая, и что? Ну, скажи мне, что? Почему это плохо? В чём отличие? Ты служила волшебнику, рождённому от магла, на сколько процентов это делало его лучше меня или любого другого маглорождённого? — Лучше замолчи! — прошипела Беллатрикс, подаваясь вперёд. Одеяло соскользнуло с её плеч, угроза, исходящая от неё, перестала впечатлять Гермиону, которая слишком устала. — Нет, почему бы тебе просто не подумать об этом самой и не объяснить мне, в чём суть, — Гермиона встала так же стремительно и направилась в сторону Беллатрикс, которая по-прежнему выглядела так, будто собиралась напасть. — Ну, победили вы, уничтожили маглов или поработили, твой драгоценный господин получил и власть, и бессмертие. Что дальше? Какой в этом смысл? Беллатрикс смотрела на неё исподлобья, глаза становились всё темнее, а Гермиона всё не могла замолчать. Она опустилась на колени, приблизив свое лицо к лицу Беллатрикс, вглядываясь в её черты, ища хотя бы каплю понимания во взгляде, хотя бы чего-то, что дало бы объяснение всему тому ужасу, который они пережили. — Ну, не молчи, объясни мне, мерзкой грязнокровке, чего вы добивались с такой ожесточённостью, почему это стоило всех зверств, что вы совершили? Скажи, ведь ты же взрослая, умная женщина, волшебница, чьё мастерство граничит с бесстыдством, скажи мне, какой во всём этом смысл? Гермиона, охваченная крупной дрожью, не понимала, колотит её от холода или от бушующих чувств. А Беллатрикс продолжала молчать. Тогда Гермиона подалась вперёд и зашептала: — Мы были чертовски пьяны и просто искали хотя бы немного смысла в этом послевоенном мире, который продолжал кровоточить. Мы зачали жизнь, которой не суждено было развиться, потому что мы оказались просто искалеченными кусками плоти без будущего. Ну, как, достаточно забавно для тебя? — Ну, хотя бы имеет смысл, — Беллатрикс усмехнулась и Гермиона подхватила её усмешку, разделив эту уродливую сцену поровну. Но что-то в глазах Беллатрикс показалось Гермионе вдруг другим, чужеродным. Одно маленькое, едва заметное отслоение. Наверное, этого и хватило. Половину того времени, что они сочли за ночь, потому как, очевидно, завеса тьмы здесь была постоянной, Гермиона тщетно пыталась уснуть, чтобы хотя бы ненадолго забыться и прогнать из головы голоса прошлого. Они звучали до того явно, что, казалось, находятся не где-то внутри её искалеченной памяти, но снаружи, рядом с ней. Она очень хорошо помнила тот вечер, хотя ещё долгое время он казался таким же беспросветным и плотным от неведения, как чёрное полотно над домом. Всё вышло случайно и глупо до омерзения. Если бы она не жаждала сбежать так сильно, как в тот период после войны, когда это чувство гнало её прочь от всех, кого она любит, и когда спрятаться было негде, потому что саму себя и ту тень, извивающуюся на ней, она не могла не брать с собой. Возможно, она не оказалась бы в том баре с алыми стенами и тёмно-синим светом мерцающих ламп, где огневиски можно было купить даже за магловские деньги, хотя никаких маглов туда, конечно, не пускали. Она заметила его не сразу и узнала не сразу тоже, скорее почувствовала поблизости ещё один источник отчаяния, приманивший её, как мотылька. Наверное, ей и хотелось обжечься, сделать что-нибудь бездумное, но, подсев к нему, сгорбленному над стойкой, она тронула макушку его опущенной головы, и он взглянул на неё. В тот момент очень хотелось заплакать, и он, в отличие от неё, узнал Гермиону сразу. Но руки не отбросил. Пахло алкоголем и густым дымом чадящих ароматических палочек. Обычно их использовали, чтобы воссоздать конкретные ощущения, но здесь они были просто для большего эффекта одурманивания. То, как он смотрел на неё… будто снова видел на полу их дома, который перестал таковым быть, как только нога змея ступила на его землю. Он спросил, сможет ли она когда-нибудь его простить, и тогда она расплакалась, как самый настоящий ребёнок. Он держал её за руку, стискивал пальцы до боли и всё время говорил о том, как сильно он сожалеет. Его искренность, его уязвимость заставили Гермиону почувствовать, что ему так же плохо, что он тоже не оправился, что его вина преследует каждый его день. После они тоже долго молчали, ели орехи, обжаренные в карамельном сиропе, и запивали приторность огневиски. Потом было много ночного Лондона, промокшего от дождя, каменные стены, пышущие холодом ранней осени, и неожиданно мягкие губы. Всё произошло быстро и было переполнено отчаянием, но уже не тем, кричащим, а тихим и неизбежным. Утром её вызвали в аврорат, Гарри и Рон выглядели обеспокоенными, а сама она ощущала лишь немоту, потому что, когда отчаяние было выплеснуто, осталась лишь пустая оболочка. Перед той роковой миссией она узнала, что беременна, и это было одним из самых больших потрясений. Одно обстоятельство, которое перевернуло восприятие самой себя. Внутри неё была эта новая жизнь, не пророщенное зерно, что-то, к чему она могла бы стремиться. Но впереди была работа и жизнь, в которых не было места чему-то столь чистому и беззащитному. Тогда Гермиона думала, что это не для неё, что это нечестно по отношению к существу, которое ничего ещё не знало, ни добра, ни зла, которому не нужно было выбирать, но перед ней самой выбор стоял остро. И она не знала, что делать. А когда на смену сомнениям пришли мысли о хихикающей тени, о том, что внутри себя она отчасти носит кровь и плоть женщины, чья мучительная жестокость проросла в неё ядовитыми корнями, Гермиона едва могла дышать. Было противно прикасаться к себе, страшно двигаться и напрягаться, её тело превратилось в убежище для чего-то чужеродного, того, что она никак не могла принять. И всё же временами, когда кошмары и боль отступали, где-то на дне собственного сердца она чувствовала тепло, и тогда всё становилось ещё более непривычным, непонятным. Сказать Драко она решила почти сразу, ей ничего не было нужно от него, но он должен был знать. Разговор вышел долгим и очень тяжёлым, в основном потому, что она не знала, чего действительно хочет и что сможет дать ребёнку. С того странного разговора началась их не менее странная дружба. Он сказал, что поддержит любое её решение и что поможет, и, кажется, его забавляла мысль, что, решись она оставить ребёнка, разразится скандал. В любом случае это была бы сенсация, несмотря на меняющиеся взгляды и осознание вины всех тех, кто тайно или открыто поддерживал идеи Волдеморта. В тот день, когда они с Гарри и Роном отправились на задание, она приняла решение оставить ребёнка. Но сказать об этом никому не успела. Было так же чертовски холодно. То, что раньше во снах Гермионе представлялось свободой и отпущением, превратилось в десятки неясных и тревожных образов. Холод проникал в каждое мгновение сна, в котором свершались омерзительные вещи. Но там, во сне, Гермиона чувствовала помимо прочего наслаждение от происходящего, словно в ней уживались две сущности, рассекающие её на того, кто боится, и того, кто жаждет. С ней снова была та женщина, от которой становилось удушливо внутри, и Гермиона знала, кто рядом, но осознать никак не могла. Из вязкого и густого пространства она выходила с трудом, реальность и сон смешивались, а она всё пыталась распахнуть глаза и ощутить, что пережитое осталось во сне и не просочилось вслед за ней. В комнате было темно, хотя спустя несколько мгновений глаза привыкли, и оказалось, что всё залито капроновой серостью. Гермиона слышала тяжёлое дыхание, волнами накатывающее со стороны кровати Беллатрикс. Та срывалась на всхлипы и металась по постели, но никак не могла вынырнуть. Должно быть, и сны у них стали общими. Гермиона горько усмехнулась, всматриваясь в то место, где сосредоточилась темнота. Укутавшись, она тихонько встала, ведомая острой потребностью, свербящей внутри и царапающей гортань. Под языком горчило, губы пересохли, собственное дыхание на фоне шелестящих выдохов казалось пористым и скрежещущим. Гермиона подобралась к Беллатрикс и опустилась на колени прямо перед бледным лицом. На лбу выступили капли пота, хотя становилось всё холоднее, комната остывала, и Гермиона не знала, что сделать, чтобы стало хоть чуточку теплее. Она долго всматривалась в лицо Беллатрикс, под тяжёлыми веками которой залегли тени. Серость сделала его бледнее, заострила черты. Она смотрела в лицо убийцы и думала о том, что это всё, что у неё осталось. Это ощущение становилось всё более навязчивым, собственное сердце переполнялось отчаянием. Гермиона смотрела на неё, зная, что ей наверняка больно, что сон распустил всех демонов, терзающих Беллатрикс. Она так отчаянно защищала эту женщину, но теперь не хотела выдернуть её из кошмара, чтобы сократить боль хотя бы на толику. Она наклонилась ближе, словно зверь, принюхивающийся к чему-то неизвестному. Застыла. Если Беллатрикс проснётся, обнаружив её близость, наверняка взбесится, но пока между ними находилась эта тонкая завеса, отделяющая Беллатрикс от реальности. Гермиона отстранилась, наконец ощутив всю неправильность своих действий, ставших погрешностью её собственного сознания. Ей не хватило сил на то, чтобы подняться, и она просто отползла к стене, сев на полу у изголовья кровати и поджав к себе ноги. Стена была холодной и одеяло было недостаточно тёплым, чтобы удержать этот холод на пути к коже, но Гермиона больше не могла заставить себя двинуться, придавленная смесью неясных чувств, от которых во рту разливалась горечь. Хотелось тепла, казавшегося теперь недостижимым. Звенящее чувство потери вырвалось из вороха эмоций, и Гермиона поняла, что скорбит по Андромеде, перед которой она встала, чтобы защитить Беллатрикс. Если бы она могла всё ей объяснить, если бы только могла сохранить ту едва различимую связь между ними… Но смогла бы она объяснить Андромеде, что больше не понимает, чем на самом деле руководствуется, когда выбирает сторону Беллатрикс? Или что её магия сходит с ума, когда её худший враг в опасности, словно повинуется не Гермионе, а признала другую хозяйку. Гермиона вдруг усмехнулась. Если бы только она могла предположить раньше, что до такой степени будет связана с сёстрами Блэк, добровольно сдалась бы в Мунго за совершенно сумасшедшие предположения. Беллатрикс внезапно выгнулась, шипя и хватая края своего одеяла побелевшими от напряжения пальцами, словно изо всех пытаясь выбраться из сна. Гермиона дёрнулась, но так и не дотронулась до неё, чтобы унять. — Пожалуйста, прекрати, — прошептала она, чувствуя, что по щекам снова струятся слёзы, а кожу щиплет от соли. И будто услышав, Беллатрикс вдруг затихла. — Ты почти меня освежевала и вот теперь я смотрю тебе в лицо. Я за тебя убила. Последние слова легли на сознание со всей тяжестью, существующей в мире. Что бы Гермиона ни делала, её руки обагрены и ей никогда не искупить этой крови. Она сделала глубокий вдох, отметив, как защипало от холода в носу. Тело затекло и одеревенело, оставаться в таком положении она больше не могла. Гермиона взглянула на Беллатрикс, очертив взглядом тени на её лице, протянула руку, задержав у рта и ощутив на коже чужое дыхание. Боль скрутила внутренности от осознания, что она настолько нуждается в человеческом присутствии, что готова приблизиться к Беллатрикс Лестрейндж. Поднялась Гермиона не сразу, но, размяв ноги, она почувствовала себя немного лучше и решила осмотреться ещё раз. Возможно, ей удастся найти горелку и разогнать стужу, которая всё больше давала знать, что основа у неё магическая. Ровена не зря положила в сумки столько тёплых вещей. В других комнатах было ещё холоднее, окна и стены заиндевели, и Гермиона, потерявшая ощущение времени, провожала неясным взглядом облачка пара, вырывающиеся из приоткрытых губ. Оказавшись в комнате, напоминавшей кабинет, она осматривала шкафы, когда заметила небольшое углубление за одним из полуразрушенных стеллажей. В прошлый раз она не обратила внимания, но теперь, достав свечу и зажигалку, которые прихватила с собой, она поднесла мерцающий огонёк к стене. Если поддеть шкаф с одной стороны… Ей удалось сдвинуть деревянную панель, и перед глазами очутилась ещё одна комнатка, скорее каморка, грубо вырубленная в стене и обнесённая камнем в противовес деревянным стенам дома. Полки с книгами, чьи корешки были скрыты пылью, склянки, стоящие в ряд под полками и заполненные измельчёнными травами. Гермиона вошла внутрь, ощутив тяжесть пространства, пропитанного зловонием чёрной магии. Здесь были свалены странные механизмы с проржавевшими деталями, пожелтевшие и почерневшие свитки пергамента. На невысоком столике под грудой бумаг и журналов Гермиона увидела обломки нескольких волшебных палочек и одну целую, но с трещиной по всей длине. Гермиона дрожащими руками установила свечу с краю деревянной крышки. Сердце колотилось до боли, её охватило странное волнение и что-то, похожее на радость. Если она сможет использовать палочку, они, возможно, смогут удержать тепло. Не раздумывая и как-то совсем глупо позабыв об осторожности, Гермиона схватила палочку. Едва пальцы сомкнулись на рукояти, она почувствовала, словно в ладонь ударило что-то раскалённое. И эта раскалённая до бела тяжесть вдруг охватила её запястье и поднялась выше, молниеносно распространяясь по всему телу. Гермиона закричала. Звук вышел чудовищным по своей силе. От боли помутилось зрение, тело свело судорогой, и она не удержалась на ногах, падая и ударяясь головой. Но за ударом не пришли ни тьма, ни облегчение. Каждая клетка её тела взбунтовалась в агонии, ей показалось, будто она распадается на мельчайшие частицы, чернота заволокла всё вокруг, дышать стало нечем. Гермиона продолжала кричать, а внутри заклокотало со всем неистовством, на которое только была способна её магия. Гермиона ощутила, как из неё вырываются один за другим импульсы, поднялся грохот, а во рту появился привкус крови. Гермиона буквально горела и пульсировала, став прибежищем для двух противоборствующих сил. Сквозь свой крик она слышала чей-то ещё, кто-то схватил её за руки и крепко прижимал её не то к полу, не то к себе, она не могла понять, пока не различила голос Беллатрикс. — Что ты трогала? — лицо Беллатрикс вдруг прорезало черноту, и Гермиона смогла сфокусировать на мгновение свой взгляд. — ГРЕЙНДЖЕР, ЧТО ТЫ ТРОГАЛА?! Она пыталась сказать, но каждый раз вместо слов с губ срывался крик. Кровь превратилась в лаву, всё внутри превратилось в лаву, лава жгла глаза, заполняла рот. Так больно ещё не было, ей ни разу не было так больно. Только бы это прекратилось. Только бы прекратилось. Я всё сделаю, я всё отдам, только пусть это прекратится, пожалуйста, сделай что-нибудь! Она прогнулась в спине, исторгая мощный поток энергии, которая отбросила Беллатрикс в сторону. Послышался звон битого стекла и шуршание где-то совсем рядом. — Пожалуйста, пожалуйста, — Гермионе казалось, что её грудную клетку сейчас разорвёт и лава затопит всё вокруг, оплавит руки, которые снова держат её, лицо, склонившееся над ней, волосы, падающие на её собственное лицо, превратятся в пепел, в смолу. Беллатрикс заметила палочку, выкатившуюся из-под Грейнджер. — Чёртова идиотка! — закричала она, и с разбитых губ на лицо Гермионе упали капли крови. — Ты нас убьёшь! Поднявшись на ноги, Беллатрикс исчезла в темноте дома, и то время, пока её не было, Гермиона пыталась сосчитать, сколько раз она уже умерла. Привкус крови и пыли, клочки тьмы, то ли вливающиеся в горло, то ли выплёскивающиеся из него, чьи-то голоса, кружащие в памяти — может, она придумала их сама, может, они и впрямь звучали. Боли было так много, что она больше ничего не чувствовала, только наползающий холод, и если лёд коснётся лавы — она застынет. Резкий и громкий хлопок рядом или над ней, и вдруг всё затихло, едкий травяной запах, чья-то близость, она вдруг вспомнила, что она Гермиона Грейнджер, а это Беллатрикс. И она сжимала ей пальцами челюсти, пытаясь протолкнуть ей в горло что-то холодное и склизкое. Гермиона смогла сглотнуть. Всё затихло. — Ты меня спасла, — прошептала Гермиона, потому что не могла заставить голос звучать. — А ты безмозглая идиотка, — прошипела Беллатрикс, устало садясь и вытирая ладонью губы. По щеке и подбородку растянулись алые разводы. — Твоя магия могла разрушить дом и убить нас, а если твои дружки засекут эти вспышки, за нами придут. В следующий раз, когда вздумаешь потрогать проклятый предмет в ебучем проклятом доме, просто сразу перережь себе глотку! Она тяжело дышала, отросшие волосы растрепались и свисали на шею и грудь. Гермиона попыталась пошевелиться, и тело, подёрнутой тонкой плёнкой боли, неблагодарно отозвалось очередной болезненной волной. Гермиона попыталась сесть, и с большим трудом ей удалось. Она огляделась, заметив чуть поодаль обугленные остатки волшебной палочки. — Измельчить полынь и сжечь вместе с проклятой дрянью, — Беллатрикс проследила взгляд Гермионы и теперь смотрела на неё в упор. — Я не знаю, какие последствия будут после контакта. С другой стороны, ещё более отвратительной ты стать в любом случае не можешь. — Только не нужно меня недооценивать, — язвительно отозвалась Гермиона, поднимаясь. Взмокшее тело быстро остывало, и холод постепенно проникал всё глубже. Она хотела выбраться отсюда, но каждое движение давалось ей с большим трудом, словно тело переполнилось медью, мышцы всё ещё были до предела напряжены, и Гермиона не знала, сможет ли почувствовать себя лучше или хотя бы просто вернуться к прежнему состоянию. Выходя из комнаты, она едва не упёрлась руками в стену, но вовремя одёрнула себя, боясь очередного поражающего контакта. Она взглянула на Беллатрикс. — Здесь аномально холодно, — произнесла она. — Мы не протянем так долго, нужно придумать способ согреться. Или хотя бы удержать огонь в камине. Беллатрикс взглянула на неё исподлобья, но ничего не сказала. Не сказала она ни слова и о том, что совсем недавно Гермиона самозабвенно умоляла её о помощи, цепляясь за неё, как за единственно возможное спасение. Память о пережитой боли заставила Гермиону поёжиться и крепко обхватить себя руками. Беллатрикс спасла её, теперь она была тем, кто пришёл на крик. Ещё одна стальная нить в уродливые узы, стянувшие их между собой. Время исчезало, растворяя любую память о его течении, Гермионе казалось, что они застыли в бесконечности, где её всюду сопровождал зоркий взгляд, и его острота прошивала насквозь, заставляя метаться. Беллатрикс настороженно наблюдала за ней, словно ожидая подвоха, и Гермиона чувствовала себя бомбой замедленного действия, будто они обе понимали — ещё не конец. — Перестань метаться, — резкость в голосе Беллатрикс, её звенящее напряжение, заставили Гермиону вздрогнуть, как если бы через тело пропустили волну электричества. — У меня от тебя голова разболелась. Беллатрикс, скривившись, отставила кружку с остывшим чаем. Свой Гермиона даже не смогла пригубить, до того отвратительна ей была мысль о том, чтобы пропустить внутрь себя хоть что-нибудь. — Что-то не так, — отозвалась Гермиона, перебирая дрова, чтобы снова попытаться развести костёр, если придётся прямо на полу. — Чертовски холодно, я не могу думать, — она бросила деревяшки на пол, хватаясь за себя руками, под кожей зудело, и она растирала плечи, в надежде сбросить это ощущение. Ничего не выходило. — Нельзя оставаться здесь слишком долго, нужно действовать, — она развернулась к Беллатрикс, сидящей за столом, флегматично рассматривающей её. Захотелось встряхнуть её, чтобы в этом месте хоть что-нибудь пришло в движение, потому что Беллатрикс тоже казалась застывшей наряду со временем. — Какой у нас план, куда нам нужно двигаться, ты же знаешь, так пора бы посвятить меня! — Тебе обязательно нужно во всё сунуть свой маленький грязный нос, — Беллатрикс усмехнулась, но на её лице проступило беспокойство. — Ты не любишь оставаться в неведении, не так ли? Это задевает тебя, потому что ты помешана на контроле. Беллатрикс насмехалась над ней, но её голос утопал в странном гудении, становившемся всё отчётливее и громче, в то время как сама Беллатрикс теряла чёткость. Гермиона всплеснула руками, чувствуя, как внутри поднимается буря. Становилось так много всего, если бы она могла заставить звучать всё сразу, чтобы Беллатрикс наконец поняла, чтобы знала. Но что именно, сама Гермиона не могла бы сказать, всё перепуталось. Её обуял жар, перед глазами темнело и расходилось красными вспышками, она осознала, что Беллатрикс поднялась и, вытянув руки, о чём-то пытается с ней договориться. Слишком резкая перемена, неправильность или погрешность в пространстве, это обескураживало и дезориентировало. Зачем она подходит так близко, почему она всё время так близко?! — Не подходи! — Гермиона закричала, но хотелось крикнуть сильнее. — Тебе нужно успокоиться! — теперь её голос звучал встревоженно. Беллатрикс остановилась, её силуэт становился размытым, чёткости в ней не было, только звук, глухой и едва прорывающийся через мерное гудение, захватившее сознание Гермионы. — Возьми себя в руки! Гермиона почувствовала, что готова отпустить. И побежала. После очередной вспышки она поняла, что странный влажный холод, охвативший её тело — снег. Она была почти по пояс в снегу. Холод выстужал её, и когда добрался до сердца, до самой горячей точки, высвобождая обрывки памяти и складывая их воедино, она закричала. Закричала изо всех сил, исторгая поток магии невероятной силы. Волна, поднявшаяся от неё, смела снег и взрыла землю, даже тёмная завеса утратила плотность с одной стороны. Её горло превратилось в горн, извлекающий из самого её дна саму суть волшебства. Когда ей показалось, что больше она не сможет вынести, что её разорвёт, волна тепла, живого человеческого тепла, распласталась по спине и плечам. Чужие руки, схватившие её и держащие так крепко, что собственные рёбра едва не нашли друг на друга, оказались тем, что скрепило её оболочку. Голос, полившийся в уши, обещал самое чудовищное из возможного, если она не закроет свой чёртов рот и не вернёт себе контроль. Магия оставила её так же быстро, как нахлынула, и Гермиона снова ощутила, как её надтреснутая оболочка истощилась. Слабость захватила тело, обмякшее на руках Беллатрикс, чьё дыхание всё ещё опаляло ухо и кожу шеи. — Я не собираюсь тебя тащить, — прорычала она, продолжая держать Гермиону, и та была уверена, что не станет, что оставит её здесь, пока Гермиона погружалась во тьму и думала лишь о том, что хочется остаться здесь, среди бесконечных снегов и темноты. Однако очнулась Гермиона в кровати, укрытая кипой одеял. В камине слабо мерцал огонь, распространяя жалкие остатки тепла, которое испарялось быстрее, чем становилось хотя бы немного лучше прежнего. Беллатрикс сидела за столом, перед ней лежала кучка из апельсиновой кожуры, отчего в пространстве пахло цитрусовой горечью, которая смешивалась с запахом пыли и пепла. — Проклятье оставило след, — произнесла Гермиона охрипшим голосом. — Эти вспышки магии всё усугубляют, я не могу это контролировать. — Странно, что ты не подумала об этом прежде, чем влезла в старое волшебство, — Беллатрикс бросила на неё презрительный взгляд, но Гермиона видела, что там было что-то ещё, затаившееся, возможно, даже от самой Беллатрикс. — Такие, как ты, не предназначены для магии такого уровня. — Ну, боюсь, возврату товар не подлежит, — огрызнулась Гермиона, выбираясь из-под одеял. Она села и вдруг поняла, где находится. Гермиона снова посмотрела на Беллатрикс, поражённая и обескураженная. Она пыталась вспомнить, но никак не удавалось разглядеть ничего, кроме накрывшей её тогда тьмы. — У тебя снова сбой, зверёк? — Беллатрикс оскалилась. Напряжённая до предела, она подалась вперёд, будто готовясь к прыжку. И Гермиона рассмеялась. — Ты притащила меня сюда, — она закрыла рот обеими ладонями, положив одну на другую, и, продолжая смотреть на Беллатрикс, засмеялась. Беллатрикс наконец сорвалась. Двигалась она быстро и очень точно, подобно змее. Окрепшие пальцы плотно сжали горло, Гермиона перестала смеяться, но улыбка осталась на губах, словно застывший камень. Она смотрела Беллатрикс в глаза, позволяя удерживать себя в этой позиции. Не было ни страшно, ни отрешённо, она просто чувствовала странное, удушающее веселье, граничащее с истерикой. — Лучше не дразни меня, грязнокровка, — зашептала Беллатрикс прямо ей в лицо. — Я не могу причинить тебе вреда, но сделать очень больно можно сотней способов. А я, как ты должна помнить, владею всеми. — Меня просто забавляет мысль о том, что в тебе есть что-то человечное, если ты не оставила меня в снегу, — Гермиона тяжело сглотнула, чуть потянувшись вперёд, из-за чего хватка Беллатрикс усилилась. Она продолжала улыбаться, чувствуя себя несокрушимой в своей правоте. Искажённое яростью лицо Беллатрикс казалось заострённым, каждая её черта уподобилась лезвию, Гермионе даже почудился стальной отблеск. В её близости по-прежнему буйствовал запах горечи и талой воды, запах тёмного леса в самый чёрный час, она ощущалась так же остро, как тогда, в Малфой-Мэноре. Гермиона чувствовала её целиком, то, как она угрожала, подавляла и заполняла собой всё вокруг, она ждала, когда почувствует, как расходится собственная кожа, обнажая плоть, но эта боль оставалась фантомной, а Гермиона оставалась в том же положении. — Ты так злишься, потому что тебе не так уж и плевать, — ей хотелось довести Беллатрикс до кульминационной точки, когда бы та потеряла самообладание и сумела дойти до конца. Ведь теперь никто и ничто не помешал бы им. Локти Беллатрикс больно упирались Гермионе в рёбра, вынуждая ту отклониться назад, но сама Беллатрикс, сидя на бёдрах Гермионы, удерживала её крепко за шею, то сдавливая, то ослабляя хватку, из-за чего Гермиона пока ещё не задыхалась, только тяжело сглатывала. Ладони Беллатрикс стали влажными, дыхание тяжёлым, но она ничего не делала, только смотрела в ненавистное лицо. Её тяжесть становилась каменной, и Гермиона чувствовала, что начинает дрожать от напряжения. — Сделай уже что-нибудь! Ничего. Тогда Гермиона с низким рыком подалась вперёд и попыталась оттолкнуть Беллатрикс, и ей это почти удалось, когда она поняла, что Беллатрикс смотрит куда-то вниз между ними. Лицо её стало непроницаемым от ошеломления и побелело, словно утратив жизнь. Было слишком поздно, когда Гермиона осознала, на что именно смотрела Беллатрикс. Край её тёплой кофты был задран и смят, обнажив край уродливого шрама. Беллатрикс посмотрела в лицо Гермионы, искажённое таким первобытным ужасом, что любой другой, взглянув в него, ослеп или лишился рассудка. Целое мгновение они смотрели друг на друга, оставаясь в том же положении. Гермиона поняла, что произойдёт дальше, и пыталась остановить это, но Беллатрикс была быстрее. Она одним быстрым и сильным рывком дёрнула ткань вверх, открывая повреждённую кожу целиком. И только тогда, словно ошпаренная, она отскочила, едва удержавшись на ногах. Беллатрикс попятилась, взирая на распластанную Гермиону обезумевшим взглядом. Её раскрытые в безмолвии губы дрожали. — Ты… — она потрясённо покачала головой, неверящим взглядом окидывая всё существо Гермионы Грейнджер. Казалось, в её голове происходили процессы, ведомые только ей одной, и Гермиону накрыло волной ужаса от того, что она не имела представления, что последует дальше. Беллатрикс была последней, кому следовало знать, и всё же теперь она знала. — Ты создала крестраж… — на смену ошеломлению пришло нечто более тёмное и страшное. Огонёк безумия вспыхнул на дне глаз Беллатрикс, и теперь она была тем, кто сорвался на смех. — Ради Мерлина, это ты. Блять! Блятьблятьблятьблять, — она внезапно стала серьёзной, схватилась обеими руками за голову, качая в полном неверии. — Так не должно быть, это неправильно. Из комнаты словно исчез весь воздух, а пространство наполнилось копотью, Гермиона не могла вдохнуть, не хватало ни сил, ни воздуха, он будто не мог коснуться дна её лёгких, чтобы можно было вздохнуть в полную силу. Деревянные стены надвинулись, сократив пространство, ещё немного и они раздавили бы саму Гермиону, тогда исчезла бы и Беллатрикс, и её смех, и их общее одно на двоих безумие. Конечно, Беллатрикс не могла не узнать, что оставляет такие метки на теле. В тесноте, которую они делили, это было лишь вопросом времени. — Святая Грейнджер не такая уж и святая, да? — потянула она внезапно, останавливаясь и снова сосредотачивая свой взгляд на Гермионе, по-прежнему не могущей пошевелиться или хотя бы прикрыть шрам. — Что это было? Беллатрикс стремительно приблизилась к ней, опускаясь и упираясь ладонями в колени Гермионы. — Зачем тебе крестраж? — под её руками коленные чашечки наливались тяжестью, Гермиона почувствовала, как её снова захватывает боль, словно сквозь окаменелость коленей пробиваются острые гвозди. — Что такого произошло, что ты выбрала это? Беллатрикс смотрела куда-то сквозь Гермиону, пытаясь понять, что же она упустила. — Тёмная мать, тёмная мать, — прошептала Беллатрикс, внезапно вспомнив преклонившуюся перед грязнокровкой полоумную старуху. С блестящими от слёз глазами, она пыталась сложить всё воедино: то, как Нарцисса пыталась закрыть Грейнджер собой, позволив себя обжечь; то, как они себя вели, будто делили одну тайну на двоих. Нарцисса пыталась спрятать шрам, ведь после того, что Беллатрикс сказала о пророчестве… Беллатрикс узнала бы, что именно оставляет такие следы, сложила бы всё воедино. Влажные и чёрные глаза Беллатрикс казались ещё больше, чем обычно. Весь её вид, безумный и лихорадочный, говорил о том, что она захвачена потоком мыслей и совсем близка к осознанию чего-то очень важного, что она столько времени упускала. — Старуха не была сумасшедшей, - снова заговорила Беллатрикс, сжав пальцы сильнее, и это заставило Гермиону, наконец, вырваться из оцепенения. — Убери руки! — прорычала Гермиона. — Ооо, — почти проскулила Беллатрикс. — Не думаю, что тебя может запятнать хоть что-нибудь ещё, даже мои руки. Ты и без того зверушка порченная. Очередная волна энергии взвилась вверх, сопровождаемая сильной вибрацией. Послышался звон стекла, Гермиона краем глаза заметила, что через окно пробивалась теперь уличная чернота, инкрустированная стужей. В этот раз не было ни забвения, ни провалов во тьму, только острое желание, чтобы всё исчезло, прекратилось. Беллатрикс поднялась, отряхивая из волос стекло, впивающееся в пальцы. Она шипела, разбирая чёрные пряди, под ногами у неё хрустели осколки, смешиваясь с тяжестью её дыхания. — Нас найдут, если это не прекратится, — сказала Беллатрикс, и голос её был спокойнее, чем прежде, она, казалось, совершенно забыла, что было несколько мгновений назад. Она вся подобралась, будто стала твёрже. — Найдут даже здесь, через все барьеры, потому что твоя ёбаная магия будет различима даже через тысячу проклятий. — И что ты предлагаешь? — Гермиону по-прежнему трясло, но она продолжала стоять на ногах, словно боясь расслабиться хотя бы на миг и разрушиться лишь от одного движения. Беллатрикс снова побледнела, будто обуреваемая дурнотой. Гермиона заметила, как та сжала кулаки и как с побелевшей кожи упало несколько капель крови — в ладонях было стекло. — Ритуал связи. В комнате потемнело. — Старый обряд чистокровных семей. Поможет сдержать твою магию даже на пике активности, — заговорила Беллатрикс очень быстро и совсем не глядя в сторону Гермионы. С неё схлынуло безумие и, кажется, любые другие эмоции тоже, она словно высохла в один миг. — Это даст нам время, чтобы я смогла разобраться с компасом. Она пошарила в кармане своей изодранной мантии. Следом на окровавленной ладони Гермиона увидела небольшой компас, больше походивший на астролябию. Блестящая вещица приманивала взор, и Гермиона потянулась, едва не тронув кончики окровавленных пальцев, но Беллатрикс сжала ладонь, пряча компас обратно. — Приведёт нас к цели, — коротко бросила она. — Но сначала твоя магия. Она посмотрела на Гермиону с такой яростью, что та едва не отступила. — Я что-то слышала об этом, но не уверена, — Гермиона пыталась изо всех сил вспомнить, почему название ей так знакомо, не зря ведь внутри неё поднялось грызущее чувство тревоги. — В старых книгах Сириуса, — она прищурилась, по-прежнему пытаясь выудить из памяти хоть что-то. — Я встречала одно заклинание, способное разделить магию одного носителя… — Такие ритуалы были известны только чистокровным семьям, — отозвалась Беллатрикс. — Так как считалось, что маглы не имели магической сути, самой основы волшебства, и были ничем иным, кроме как подлыми ворами, осквернившими… — Ближе к делу, — Гермиона закатила глаза, устало потёрла виски, пытаясь смирить усиливающуюся головную боль. — Мне известна идеология чистокровных семей. Беллатрикс оскалилась и окинула Гермиону тяжёлым взглядом, выражающим всё презрение мира. — Чаще разделение магии использовалось между семьями, заключающими брачный союз, но истинное значение было в том, что, когда магия оказывалась слишком сильна для одного носителя, был тот, кто разделял ношу. Например, когда сильный волшебник сходил с ума, но в таких случаях процесс был неоправданно травматичным, — Беллатрикс усмехнулась как-то зловеще, и сердце Гермионы забилось в трепетном предчувствии. — Что-то вроде поводка, — произнесла Гермиона. — Чтобы дёрнуть, если зверь начнёт бунтовать. — Допустим, — резко произнесла она, — я соглашусь, в чём подвох? Ну, кроме того, что ты получишь доступ к моей магии. Как это должно нивелировать последствия проклятья и усмирить магические выбросы? — Этот ритуал основывается на чувственной связи, узы помогут мне ощутить, когда ты будешь на пределе, и разделить контроль. Давай посмотрим фактам в лицо, я гораздо опытнее и искуснее тебя. — Да, виртуозность твоего садизма не знает равных, — Гермиона нервно усмехнулась. — Никто не стал бы спорить. — В ритуале два этапа, — Беллатрикс продолжила, не обратив никакого внимания на скептицизм, звучавший в словах Грейнджер, — первый — это зелье, которое должно… снять оковы с магической сердцевины, достать до самого дна, где должно произойти сцепление. Второй: это сам ритуал, — тут Беллатрикс замолчала, будто готовясь нанести удар, прежде чем она заговорила, и Гермиона почувствовала, как в неё вонзились сотни раскалённых игл. — Союз плоти, — наконец произнесла Беллатрикс, кривясь и наблюдая за реакцией Гермионы. Гермиона дёрнулась, словно слова и, наконец, их смысл, хлёстко ударили её в грудь. С лица сошли все краски, нахлынула тошнота. Она изумлённо взглянула на Беллатрикс, пытаясь понять, всерьёз ли она говорит об этом или же просто потешается над ней. На таком же бескровном лице Беллатрикс не дрогнул ни один мускул. — Нет. Ни за что. Я к тебе не прикоснусь, — низкий, почти рычащий голос Гермионы зазвучал как гром в полной тишине. — Ты последнее, что я захотела бы в этом мире, — тут же заговорила Беллатрикс. — Но как ты думаешь, как скоро мракоборцы отследят твои вспышки магии в месте, где магии быть не должно, потому что эта сраная земля проклята и обычная магия здесь не работает?! В конечном итоге я хочу быть уверена, что ты меня не прикончишь! — Я дала тебе «Непреложный обет»! — закричала Гермиона, она подалась вперёд, но внезапно остановилась, почувствовав, как задрожало пространство, оно словно накренилось и наполнилось волнами. В груди стало тесно от горячей вибрации. Беллатрикс вдруг завертела головой по сторонам, пытаясь понять, откуда исходит звук. Нарастающий гул заставлял вибрировать всё вокруг, Беллатрикс попятилась, а Гермиона со страхом осознала, что сейчас это произойдёт снова, и когда её сокрушил мощнейший поток боли и силы, она не удержалась на ногах, падая на колени и зачем-то зажимая руками уши. Стало невыносимо громко и ещё холоднее, хотя внутри всё бурлило от жара. Тело прижимало к полу, словно огромным магнитом, а гул увеличивался, послышался треск. Гермиона с трудом, но раскрыла глаза, почувствовав на себе увеличившуюся тяжесть. Пальцы Беллатрикс на её запястьях впивались в кожу, Беллатрикс пыталась удержать её, загасить поток расходящейся энергии. Сработало это или всё просто закончилось, но Гермиона осознала, что лежит на полу, тяжело дышит и совершенно не может пошевелиться. Над ней возвышалась Беллатрикс, по-прежнему держа её, придавливая собой. Несколько мгновений она взирала на Гермиону, осознавая мучительную близость. Затем наклонилась, изничтожив последние толики пространства так необходимого, чтобы свободно вдохнуть. Гермиона испугалась, что закричит снова, у неё совсем не было сил, вокруг царила разруха, возведённая ею как единственно возможный правитель. Ядовитый шёпот Беллатрикс был холодным и вездесущим. Он накрыл её как Беллатрикс — целиком. — «Непреложный обет» ничем мне не поможет, когда ты снова начнёшь исторгать магию, когда любая мелочь снова выбьет тебя из колеи, — она шумно набрала воздуха в лёгкие, и Гермиона почувствовала это, малейший импульс, с точностью передавшийся ей самой. — Ты не можешь причинить мне вреда по собственной воле. Но из-за перенесённого проклятья ты теряешь контроль, за нами придут. Мы свяжем твою магию, таким образом я не смогу её использовать, только смирять. Когда один не справляется с ношей, второй её разделяет. Гермиона замотала головой: — Ты забываешь о том, что для этой связи потребуется. Это непреодолимо. — Тебя не очень заботила близость со мной, когда ты едва не разорвала меня у стены в доме ведьмы, — добавила Беллатрикс, едва сдерживая отвращение, вспомнив о том эпизоде, когда Гермиона оставила укус на её шее. — Есть вещи, которые просто нужно сделать, но ты так и не поняла этого, потому что при всех твоих делах и решениях всё ещё считаешь, что слишком хороша. Что ты лучше меня, благодаря своим высокоморальным принципам, но даже у меня нет крестража, а ты успела попробовать в этой жизни, кажется, всё. И теперь ты считаешь, что секс со мной — это самое страшное, что тебя ждёт. Только речь не об удовольствиях, грязнокровка. Если ты пережила создание крестража, переживёшь и это. Беллатрикс отвернулась, оглядывая полуразрушенную комнату. Гермиона молчала, сотрясаемая дрожью. В конечном итоге правота Беллатрикс была очевидна и обоснована, и предстоящее не было чем-то, что должно вызывать трепет. И не вызывало. Это только тело, совершающее движение. Вот и всё. — Я согласна, — тихо произнесла она, привлекая внимательный взгляд Беллатрикс. Она коротко кивнула и продолжила собирать стекло, не заботясь о том, что ранит руки. Гермиона оставила её, сочтя её действия за способ принятия того, что им предстояло сделать. Несколько часов Гермиона провела в импровизированной ванной комнате, растирая кожу клочком взмыленной ткани. Горячая вода остывала слишком быстро, чтобы ванной можно было насладиться, а чувство чистоты так и не приходило к ней, как бы долго она не пыталась себя скоблить. Комната полнилась дымом и становилось практически невозможно дышать. Запах костра пропитал одежду, но Гермиону это не беспокоило, она, казалось, и вовсе лишилась чувств, но немота не была приятной или освобождающей. Выбравшись из ванной, она насухо вытерлась и оделась. Нужно было проветрить помещение, но Гермиона колебалась из-за окружавшего их холода. В конечном итоге она смогла открыть окно и, торопясь, вышла прочь, оставляя позади завывания ветра. Беллатрикс ждала её, сидя за столом. Перед ней стояло несколько склянок, небольшой котелок. В камине потрескивал огонь — каким-то чудом ей удалось. Окна были плотно затянуты одеялами, и в комнате значительно потеплело. — Зелье готово, — произнесла она, не поворачиваясь и не глядя на Гермиону. — Недостающие ингредиенты нашлись в местном хозяйстве, — Беллатрикс хмыкнула. — Готова ли ты? Гермиона молча подошла к столу, взяла приготовленный для неё стакан и одним резким движением осушила его. Терпкая горечь обожгла язык, сковала горло, Гермиона закашлялась, закрывая рот ладонью, словно боясь, что её стошнит. Стакан Беллатрикс был пуст ещё до того. — Что дальше? — сухо спросила Гермиона. Беллатрикс встала, Гермиона услышала шелест её юбки — подол коснулся пола. Гермиона отступила, увидев в одной руке Беллатрикс толстую верёвку. — Так оно и будет, да? — криво усмехаясь, спросила Гермиона, сама толком не понимая, о чём спрашивает. Она надеялась, что если заполнить пространство словами, то им ничего не придётся делать. Беллатрикс подступала, Гермиона делала шаг назад или в сторону. Они кружили друг перед другом, не разрывая взгляда. Ярость и необратимость плескались на дне их глаз, Гермиона глубоко дышала, предчувствуя собственное крушение. Восприятие окружающего мира притупилось, Беллатрикс же осталась в самой сердцевине бытия. Отвар начинал действовать, будоража. Принятое решение тяготило обеих, но отступить больше было некуда, и Гермионе, наконец, пришлось сделать шаг вперёд. В памяти всплыли образы из снов, оттуда же пришли и чувства, когда внутри вспыхивает знание, что нельзя делать что-то, что она, конечно, сделает, и тем желаннее становится действие, чем сильнее знание того, что это чудовищно. Те женщины из снов обрели лица. Одно лицо. Она больше не была чем-то целым, она ничего о себе не знала, остались только инстинкты. Оболочка сползла — субстанция чистейшей ненависти, алая от мерцающего сока, и неприкрытая животная суть — вот чем она предстала перед Беллатрикс, когда сбросила с себя одежду. Рука, которую она протянула, больше не была преломлена дрожью, Беллатрикс усмехнулась и вложила в неё свою. Другой рукой она обмотала их запястья верёвкой, а затем коснулась шрама, поддела края кончиками пальцев, и на один короткий миг Гермиона представила, как кожа прорывается, выплёскивая магму. Каждое прикосновение пятнало, не было ни нежности, ни осторожности, только механические движения, совершаемые для того, чтобы заарканить дикую магию. Каждому зверю нужен свой вольер. — Я тебя ненавижу, — прошептала Гермиона, и вязь на запястье стала крепче, поднялась выше. Голос был чужим и низким, напор едва сдерживаемой ярости прорывался в его звучание. Она встала к Беллатрикс вплотную, чувствуя отвратительное тепло её кожи, пульсацию её тела, всё ещё облачённого в толстую ткань. — Никогда в своей жизни я не ненавидела никого так же сильно. Ты отняла у меня всё, — она прислонилась щекой к щеке Беллатрикс, шёпот полился куда-то в чёрные волосы, путаясь и застревая. — Ты забрала у меня меня же то, чем я была и чем могла стать. Она почувствовала, как чужая рука протиснулась между ними. Беллатрикс схватила её за горло, заставляя отклониться назад. Одно резкое движение и Гермиона вскрикнула, ощутив зубы Беллатрикс на своей шее, а затем горячий, ослепительно горячий язык. Внутри забилось с чудовищной силой, магия поднялась, и показалось, что затрещали рёбра. Боль пришла незамедлительно, вспыхнула тысячами поражающих заклятий. Верёвка обматывала их руки, сцепляя ближе и сильнее, но движения всё ещё давались свободно. Магия связи ещё не окрепла. — Я тебя ненавижу, — прошипела Гермиона, обхватывая голову Беллатрикс руками и прижимая к себе ещё плотнее. Беллатрикс снова укусила её, а затем, грубо дёрнув за волосы, заставила снова отклониться. — А я ненавижу тебя, — отчаяние хлынуло, подобно прорвавшейся плотине, сметая на своём пути всё живое. Затопило всё пространство, загустевая и обращаясь в смолу. Они разделили долгий взгляд, прежде чем одна из них, и Гермиона никогда не вспомнит, кто именно, потянулась вперёд. Губы столкнулись, вкус зазвучал на языке вместе с чужой плотью. Беллатрикс целовала грубо, почти не давая вдохнуть, ощущение было до такой степени поглощающим, что Гермиона едва удержалась в сознании. Под пальцами было горячо и остро, она ощущала линию подбородка Беллатрикс и скулы, всё пришло в движение, и она чувствовала каждый миг этого движения. Беллатрикс повалила их на пол, и Гермиона не подумала, но почувствовала, что это лишь потому, что другого места она не заслуживает. Только осквернения на полу. В тишине оглушительным казалось тяжёлое сопение Беллатрикс, которая продолжала целовать Гермиону, хотя это больше походило на то, что они вгрызались друг в друга. Между ними не было ничего человеческого, ничего чувственного. Холодный пол и омерзительные стежки образовывающейся связи. Прикосновения жгли клеймом, Беллатрикс была груба и почти обезумела от ощущений, от того, что они выражали по отношению друг к другу. Возбуждение основывалось на ненависти, жажде оскорбить и подчинить, наказать друг друга. Беллатрикс опустилась сверху полностью, почти обездвиживая Гермиону, которая исходила в собственной агонии. Это не было похоже на страсть или желание, это было нечто большое, то, что она не могла удержать внутри себя, то, что рвалось из каждой поры, скручивало внутренности, срывалось с языка рыком и перетекало в чужую гортань, как смола. Беллатрикс трогала там, где было уязвимее всего, она брала это со всей полнотой силы, заставляя Гермиону кричать от боли и удушающего наслаждения. Они истязали друг друга, оставляя кровавые следы и тёмные пятна под кожей. Ранить, поглотить, завладеть и опустошить. Это была война. Гермиона перевернула их, оказываясь сверху и заглядывая в тёмные глаза, собственное отражение было искажено, но она знала, чувствовала, что её глаза так же черны, что вены вспыхнули чёрным, расчертив её бледное тело. Она была уродлива и бесконтрольно сильна, она могла разорвать это хрупкое тело под собой, вгрызться до кости, исторгая алые реки из устья вен. — Я делаю тебе больно, но тебе ведь нравятся чудовища, правда? — спросила она. Голос начинал переливаться, а затем и вовсе стал шелестящим, Беллатрикс едва не зажмурилась, услышав змеиный язык:  — Я войду глубже него, я возьму у тебя то, до чего он не смог добраться, я разорю тебя, ибо теперь ты часть меня, а я часть тебя. Беллатрикс всмотрелась в это искажённое лицо и протянула к нему руку, а затем улыбнулась так, что Гермиона вздрогнула над ней и, прикрыв глаза, потёрлась щекой о чужую ладонь. Моё. В этот момент над ними взвились тёмно-зелёные линии света, одна, другая, третья — их становилось всё больше, с каждым движением, с каждым прикосновением-клеймом, эти нити света опоясывали и просачивались под кожу, врастали в плоть. Гермиона закричала, когда ощутила пальцы Беллатрикс внутри себя, рваные и болезненные прикосновения, заканчивающиеся непередаваемым чувством низменного удовольствия, словно внутри завязывался узел один за другим, а потом они лопались, и всё напряжение разряжалось резкими хлопками. Беллатрикс снова укусила её чуть выше ключицы, но зубы попали на кость, и это ощущение слилось с тем, что она делала пальцами внизу. Гермиона распахнула рот, пытаясь вдохнуть глубже, кружилась голова, внешний холод сталкивался с внутренним жаром, всё становилось влажным. Кожа липла к ткани, всё ещё остающейся между ними, и Гермиона, зарычав и выбив из себя пальцы Беллатрикс, принялась срывать одежду, укрывшую тело Беллатрикс. Ничто не должно притупить остроты, захватившей их своей всеобъемлющей силой. Беллатрикс не сдержала рычания, резким движением сорвав остатки разодранной ткани, снова оказалась сверху. Верёвочные путы ослабли, но колец, обвивших их тела, стало больше. Запах Беллатрикс забивался в лёгкие, наполнял поры, и Гермиона обхватила её руками, царапая спину. На вкус она была как тёплое топлёное молоко, но пахла горечью и снегом. Она примкнула к её рту, ощутив привкус крови, незажившие ранки снова наполнились кровью. Верёвка обвила бёдра, руки, плечи, шеи. Они смешивали собственную боль и ненависть, утратив человечность, сцепленные зелёными лентами света и жёсткой вязью. Гермиона чувствовала, как вздымается живот Беллатрикс, он повторял линию её собственного живота, и хотелось разодрать их, чтобы смешать внутренности, чтобы так стать одним целым окончательно и, наконец, исчезнуть. Внутри Беллатрикс была мягкой и горячей, она вся пылала и пульсировала, Гермиона поглощала эту пульсацию, словно не могла насытиться, казалось, ещё мгновение, и их кожа срастётся, а они всё продолжали пронизывать друг друга, вычерпывать всё больше и больше, кусать, целовать до боли и крови, проникать до полного отрешения и чёрной пелены в сознании. Гермиона хотела скрыть чужие следы, заполнив это тело собой, выдворить память о том, что было прежде, присвоить эту боль себе. Беллатрикс кончила, вцепившись в шею Гермионы и сдавливая так сильно, что Гермиона едва не захрипела, выгнувшись и кончив следом, словно упругое полотно тьмы упало сверху и разлилось внутри чем-то бурным и зловещим. Это была высшая точка, кульминация их животной связи. Связь, наконец стянувшая их так крепко, что обе закричали, стиснутые, едва ли не сшитые, а затем путы исчезли, растворившись глубоко под кожей. Беллатрикс, тяжело дыша, скатилась с неё на пол, отворачиваясь и принимая позу эмбриона. Гермиона, чувствуя каждую отметину у себя на теле, повторила её действия, отворачиваясь и глядя в полумрак. Дурман сошёл, как схлынывает волна во время отлива. Тело налилось ноющей болью, покрытая испариной кожа постепенно стыла. И теперь ясность сделанного ворвалась в её сознание поражающей каждую клетку болезнью. То, что она совершила — никогда и ничем не восполнить. Однако магия внутри затихла и повиновалась. Как дикий зверь, согнувшийся под тяжестью цепи.